Я тебя полюблю

Василёк сидел на низкой скамеечке напротив печки, смотрел в открытую топку и с аппетитом уплетал гречку с тушенкой. Обычной магазинской тушенкой, другого мы пока не приготовили, не успели. Жуя, парень смотрел на меня и пытался улыбаться. — Не врубаюсь, чего отец хочет, — он явно нервничал. — Помириться? Непохоже… Я считал — именно помириться, и решил объяснить свою позицию. Подошел к Лёше и запустил пальцы в его волосы. — Думаю, твой отец сейчас пытается понять, — вздохнул, — кто ты вообще есть вне работы и тех редких моментов, в которые вы пересекались. Вы же нечасто пересекались, верно? И мало общались? Чем-то ж ты меня привлек, небедного владельца Пражского ресторана, и вряд ли только дыркой. Кстати, а почему ты мало общался с отцом? Лёша пожал плечами и отставил опустевшую тарелку на пол. — Я, — он откинулся спиной на мои бедра, — сложный вопрос. Просто бывают дети любимые и не любимые. Я почему-то нелюбимый… Вот с моими братьями отец с мамой возились всегда, особенно — со старшими. Наверное, мне стоило родиться девочкой, как они изначально планировали… А родилась не девочка — два пацана. — У тебя есть брат близнец? — я сверху заглянул в Лёшино искаженное гримаской страдания лицо. Василёк подтвердил: да, есть и опять уставился в огонь. — Он младше меня на пятнадцать минут, — парень облизнул губы. — Самый младший брат, четвертый. В Германии живет сейчас, у него своя фирма. Я сильно сомневался, что двадцатипятилетний парень сумел без папашкиной помощи основать свою фирму. — Он гей, как и ты? — спросил. Василёк искривил губы: нет, натурал, и совсем скис: — Я — блин комом, выродок, ебать меня в рот. Миш, налей сто грамм, а? Крыша едет. Я в последний раз потрепал любовника по макушке и пошел за водкой — у самого крыша ехала нехило. От ноль семьдесят пять на двоих не набухаемся, но успокоимся и приведем в порядок мысли. Принес из багажника бутылку, свернул ей пробку и разлил по чашкам прозрачную бесцветную жидкость. Запахло спиртом. Выпили молча и, морщась, закусили кусочками оторванной от буханки корочки. — Лучше? Василёк покивал, почесывая ногтями подбородок, и посветлел глазами: лучше, ага. — Еще по одной? От второй порции парень отказался. — Лекарство не принимают бутылками, — чудо отнесло наши чашки в мойку, присело обратно на скамеечку и пригорюнилось. — Иначе оно превратится в яд. Водка для меня сейчас — именно лекарство. И ты больше не пей, хватит. Признаться, услыхать подобную благоразумную речь от Лёши я не ожидал и в душе расплылся умильной лужицей — взрослеет парень, точно взрослеет. Прежний бы уже хлебал прямо из горла, занюхивая рукавом, хмелел и ныл за несправедливость жизни. — Как мы помоем посуду холодной водой? — он подпер подбородок кулаком, принимая позу философа. — Жир лучше отмывать горячей. И когда замаринуем мясо на шашлыки? — А ты умеешь мариновать мясо? — я аккуратно поставил на печку ведро воды — греться, и подбросил в топку пару полешков. Чудо не умело, но жаждало научиться хоть немедленно. Я, смеясь, вручил ему откопанный среди вилок с ложками, в выдвижном ящике стола, нож и точильный камень с подоконника. — Для начала, — веселился, — поучись точить ножи. Тупым ты мясо не порежешь. Василёк с энтузиазмом схватил оба предмета. — Я знаю, на нож плюют! — парень набрал во рту слюны и прицельно плюнул на лезвие. Размазал слюну подушечкой большого пальца и на пробу приложил к лезвию точильный камень. Несложное искусство точки он освоил быстро и вскорости с гордостью продемонстрировал мне очень острый нож, который на ура снимал стружку с деревяшки. — Я чувствую себя древним человеком, — сообщил. — Оказывается, отсутствие удобств — не всегда плохо и даже здорово! Интересно — точно, и необычно. И чего я раньше так отчаянно цеплялся за комфорт? Дите обнаружило новую игрушку, окай. Пусть играется, лишь бы не плакало. Глаза блестят, зубы блестят, на щеках — румянец. Не Василёк — прелесть прелестяшная. Мой, никому не отдам, р-р-р.

***

Мангал у Игоря на даче имелся простенький — жестяная прямоугольная неглубокая коробка на ножках, с решеткой, размерами шестьдесят на сорок. Я вынес его из сарая и установил в середине двора. Заложил, под внимательным Лёшиным взглядом, внутрь в определенном порядке щепу, бересту и яблоневые дровишки. — Мы в печку какие-то другие дрова суем, — Василёк озадаченно помаргивал, — вроде. Те — поленья, а эти — совсем тоненькие, расколотые пополам бревнышки-не бревнышки. Скорее — толстые напиленные ветки. Заметил разницу, молодец. Действительно, в печку мы совали другие дрова, сосновые да березовые. Никто в здравом уме не топит печки драгоценными яблоневыми. — Это яблоня, она придает мясу особый аромат и не пускает стреляющую искрами смолу, — я протянул Лёше спички. — Поджигай бересту. Василёк охотно подчинился. Забавно высунув кончик влажного языка, парень открыл коробок, достал спичку, чиркнул ею по боковушке коробка и застонал — спичка вспыхнула, но сломалась. — Черт, я безрукий, — чудо покаянно опустило голову. — Ебать меня в рот — безрукий… Только сосать и колоться гожусь. Я перегнулся через мангал и взял Лёшино лицо в ладони. — Ты боец или кто? — спросил ласково. — Тут минимум двадцать спичек, нехуй вешать нос после случайной неудачи. Бери следующую и попытайся снова. Василёк покивал, отстранил мои руки и взял из коробка вторую спичку. Эта зажглась и не сломалась. Поднеся к бересте крохотный огонек, чудо улыбнулось. — Никогда не сдавайся, да? — оно, прищурившись, наблюдало, как пламя со спички неспешно перебирается на растопку. — Насчет «никогда» не гарантирую, но принцип полезный, согласен. Иначе, наверное, действительно проще с крыши. Спасибо за уроки жизни, Миш. Ты — отличный учитель. Первую порцию шашлыка мы сожгли с одной стороны — увлеклись поцелуем. Вторую тоже сожгли, опять из-за поцелуев. Не суть важно, внутри мясо вышло вполне съедобным. Слопали все, до последней крошки, не особо разбирая — горелое, не горелое, и, сытые, вернулись в дом, продолжать целоваться. Целовашки плавно и закономерно переросли в поваляшки-раздевашки и вставляшки, потом — в крепкий сон в обнимку. Дрыхли до темноты и поднялись свежими, полными сил и готовыми свернуть горы. — Организуем баньку, — предложил я ежащемуся от прохлады, быстро, как солдат одевающемуся Васильку — пока мы спали, в доме выстыло. — Попарю тебя веничком по попке. Василек принял идею с банькой с детским восторгом, возбужденно запрыгал на месте с джинсами в руках, позабыв, что мерзнет. — У нас осталось четыре презика, — через миг парень сник столь же внезапно, как обрадовался. — Тут поблизости где-то дежурная аптека есть? Ты ж не будешь меня ебать без резинки… Дурак, испортил момент. Я скорчил противную, угрожающую морду и отмахнулся: — Четырех на баньку — за глаза и за уши, я не половой гигант. Купим утром, не напрягайся. Успокоенный Василёк натянул джинсы и убежал на кухню умываться, а я потянулся за мобилкой. Позвоню, пока не поздно, маме, сообщу — со мной все в порядке. А где я и с кем, ей говорить воздержусь. Пусть Лёшин отец сам носом землю роет, ищет. Дольше не придется принимать незваных гостей.