Я тебя полюблю

Дмитрий стоял под табло с расписанием один. Его охранники, двое крепких молодых парней в темных классических костюмах и при галстуках, скучали у стены чуть поодаль. — Опаздываете, — при нашем с Васильком появлении он кинул короткий взляд на запястье, — но не критично, семь минут мне погоды не сделают. Искали парковку? — и протянул мне руку, сверкая идеальными зубами — плодом кропотливой работы дорогого стоматолога. Я аккуратно, дозируя силу, пожал его кисть — мог пожать и пожестче, чтобы затрещали суставы, но не захотел — и Дмитрий протянул руку уже Лёше. — Привет, — сын, — мужчина устало моргал. — Как ты? Выглядишь свежим. Василёк вздохнул: — Спасибо, пап, все хорошо, — и сунул руки в карманы, не ответил на рукопожатие. — Злишься, — Дмитрий погонял по скулам желваки. — Ты в праве злиться — я не самый лучший отец… Не хочешь приехать, забрать хотя бы часть вещей? Тебе же толком носить нечего, по-моему. Василёк не возражал забрать из родительского дома свои вещи — мои парню были велики, висели на нем, как на вешалке. — Ты действительно переломался и не колешься? — Дмитрий закачался с пятки на носок и обратно. — А со скольки лет кололся? Стаж большой? Василёк мяукнул: четыре года и уставился поверх отцовской головы на табло. Принялся с отрешенным выражением изучать расписание Выборгской ветки. — Четыре года? — брови Дмитрия зашевелились. — Это… очень солидный стаж. В какой клинике ломался? Василёк утратил интерес к расписанию и перевел настороженный взгляд на лицо отца. — Ни в какой, — пожал костлявыми плечами. — Меня Миша ломал дома. Ощущения, признаться, не фонтан, но мы оба выжили. Дмитрий молчал, кусал губу, потом выпятил подбородок: — Спасибо, что сделали все тихо, без огласки. Подобная слава мне не нужна от слова совсем, вредно для бизнеса. Когда заскочишь за вещами? Давай сегодня? Мама как раз по случаю дома, немного приболела и не поехала, а театр… — Не поехала? — Василёк хмыкнул. — Значит, не приболела, а капитально разболелась. Грипп, да? Температура? — Дмитрий покивал, и парень ехидно закончил: — Пропустила ежевечернюю вахту в партере в связи с болезнью. Кошмар. Театралы-завсегдатаи ей не простят. Не знаю, слышал ли ранее Дмитрий, чтобы Лёша говорил подобным неуважительным тоном, вероятно — нет, потому что у мужика заметно отпала челюсть. Прекратив покачиваться, он уставился на сына округлившимися глазами и с упреком вымолвил: — Сын, не смей так говорить о матери. Театр, особенно опера — ее жизнь. Василёк повторно пожал плечами: — А дети — не ее жизнь, — и спрятал недобро замерцавшие глаза под веками. — Зачем она нас рожала, аж четверых, — парень закачался с носка на пятку и обратно в точности, как отец, — если предпочла театр? Точнее — зачем ВЫ нас рожали? У нее театр. У тебя — бизнес. Столь занятым людям, как вы, не стоит заводить детей, ебать меня в рот. Кажется, Лёшину жуткую призказку Дмитрий тоже слышал от сына впервые — шокированно поперхнулся и закашлялся в кулак. — Почему именно в рот? — мужчина аж побледнел. Василёк хихикнул и хитро подмигнул отцу: — Потому что я соска. Ладн, перетерли и хватит, надоело. За вещами заскочу завтра до обеда, прислуга отопрет. У вас завтра со сранья пораньше гостей не планируется, случайно? Не хочу позорить семью внезапным явлением гея-парии. Ах да, Миша будет со мной — мы неразлучники. Мне примерещилось, или Дмитрий утратил дар речи? Резко выпрямившись, мужчина тихонько зашипел, выпуская воздух сквозь сжавшиеся зубы, потряс в воздухе кулаком и выдал единственное, чрезвычайно емкое слово: пиздец. Я нервно заржал, понявший — переборщил — Василёк испуганно попятился, принимая боевую стойку. О да-а, драка. Вокзал — отвратительное место для спарринга, слишком людно, слишком много вокруг шарится охочих до денег ментов. Итак вон понаползли, ведомые нюхом, и с интересом наблюдают за представлением, то ли шесть особей в формах, то ли семь. Чуют поживу, хищники. — Лёша, — я решительно шагнул в пространство, разделяющее покамест сына и отца, — Дмитрий. Вы собирались мириться. Ну так миритесь, блядь. Тут не ринг. Или мы отчаливаем в ебени, — цапнул рычащего на грани слышимости Василька под локоть и поволок, супирающегося, из зала вон. Ну не созрел пока мой любимый простить родителям равнодушие, давить бесполезно. Созреет еще. Время и терпение, терпение и время. На сегодня вполне достаточно терок.

***

Дома Василёк, шипя от злости, первым делом метнулся на кухню. Выколупал, трясущийся, из пластинки с седативкой таблетку, закинул на язык и проглотил по слюне. Потом буквально рухнул за стол и обхватил голову руками. — Как же я его ненавижу, — всхлипнул, раскачиваясь взад-вперед, — Миш, ты не представляешь. А ты своего отца любишь? Я вспомнил мужчину, вложившего семя в мою мать и долгих четырнадцать лет называвшегося моим отцом, и скривился, будто откусил от лимона. — Люблю? — развел руками. — Он был домашним тираном и жутким гомофобом, Лёш и сделал все, чтобы выбить из меня мерзкое, по его мнению, гейство. Я не свихнулся только благодаря маме. Благодаря ей же понял: гей не значит — не мужчина. Куда вечером поедем, на каток? Нам нужно выпустить пар. Лёша, наверное, предпочел бы катку дозу, ну, на крайняк, набухаться в зюзю, но запретил себе оба эти варианта огромным напряжением воли. — Лучше в парке побегаем, — парень покивал в пространство, — на катке люди, шум… Хочу тишины. И я хотел сегодня тишины, слишком устал морально. Обнявшись, мы с Васильком немного почмокались и, не сговариваясь, двинулись в спальню, переодеваться в спортивное. Бег — отличное лекарство, позволяет потратить дурную энергию с пользой для здоровья, и наутро после него нет похмелья. После бега там же, в парке, устроим дружеский спарринг, потом — душ, ужинать и спать. А завтра настанет новый день. Новый день — новая пища. В общем, жизнь продолжится.

***

Спарринг понравился нам обоим, пусть мы и капитально испачкались, валяясь на пожухлой влажной желтой траве газона в попытках по очереди уложить друг друга мордами вниз. — Классно размялись, — смеялся Василёк, труся, бок о бок со мной, обратно к дому. — Миш, а ЗОЖ — хорошая штука, оказывается! Ты, кстати, заметил, что я в последние ночи сплю нормально? Я заметил, факт, и подтвердил: — Да, заметил, — после — добавил: — И я стал лучше спать, кошмары не снятся. Василёк довольно блестел зубами, его хотелось сгрести в охапку и поцеловать. Я покрутил головой, окидывая взглядом окрестности, убедился — улица пуста, и исполнил задуманное. Лёша не оттолкнул, хоть и кхекнул удивленно. Целовались мы совсем недолго, всего несколько секунд, и, разняв объятия, побежали дальше, к еде, горячей воде, ароматному жидкому мылу и вечернему страстному сексу.