Die, Die My Darling

Оглушительно. Его слова звучат так, словно Малфой укладывает их прямо в мою голову, и они разлетаются там, ударяясь о черепную коробку, и залегают между извилин. Из груди вырывается сдавленный выдох, и глаза растерянно распахиваются, уставившись прямо на Малфоя. Его лицо так близко, что сердце исступленно колотится в радостном недоумении. Я могу только смотреть на него и думать, как сделать еще один вдох. Мерлин, какая дура. Почему меня бросает в жар от его слов и хочется бесконечно улыбаться? — Что? — пересохшие в секунду губы едва разлепляются. Я не верю в то, что услышала, но готова отдать все, чтобы он сказал это снова. Малфой не двигается с места, продолжая просто рассматривать меня, и хрипло отзывается: — Не заставляй меня повторять, Поттер, — он почти улыбается, а у меня закладывает уши. Я окончательно тону. Хочется раствориться в его бархатном голосе и просто ощущать, как серый взгляд скользит по моему лицу. Как будто попадаешь в раннее туманное утро, дождливое и холодное, но такое приятное, что жмуришься невольно, чтобы полностью отдаться этому ощущению. Знаю, он ждет. Я должна что-то сказать. Но кажется, если я открою рот, то сердце просто выскочит наружу. Медленно выдыхаю, надеясь, что это будет не особо заметно, и выпаливаю: — Через десять минут на восьмом этаже, — собираюсь было отойти, но Малфой и не думает отодвигаться: — Какие еще десять минут? — он, сузив глаза, смотрит на меня так, словно за это время я успею сбежать из школы и спрятаться от него. Губы невольно вздрагивают, растягиваясь в улыбке: — Я должна сказать Гарри, чтобы он меня не потерял, — Малфой морщится при упоминании моего брата, но все же отступает. Я же задумчиво закусываю губу, неуверенно переступив с ноги на ногу. — Малфой, только… — он вопросительно вскидывает брови, словно не верит, что я еще и условия какие-то решила выдвигать, а я запинаюсь, — пообещай мне кое-что. Он щурится, вглядываясь в мое лицо, а затем усмехается так откровенно, что у меня сводит желудок: — Я не трону тебя, Поттер, обещаю, — он делает паузу, и уголки его губ приподнимаются, а глаза чуть темнеют. — Пока сама не попросишь. Не сдержав проскользнувшей улыбки, скрещиваю руки на груди, хотя внутри все вздрагивает от его взгляда: — Не дождешься, — бросаю, хотя знаю, что это неправда. Малфой тоже знает. Наверняка знает, иначе как объяснить эту понимающую ухмылку на его губах? Он принимает правила игры и ничего не говорит. Потому что иначе у нас нет ни единого шанса. Заставив себя отвести взгляд, отталкиваюсь от подоконника и шагаю в сторону лестниц, пытаясь не торопиться и ровно дышать. У меня даже выходит, но только до того момента, как, поравнявшись с Малфоем, я уже почти прохожу мимо, но слышу совсем рядом твердый голос: — Стой, — не успеваю затормозить, но мое запястье уже перехватывают его пальцы, и Малфой дергает меня, поворачивая. Не представляю, что он собирается делать, и, затаив дыхание, настороженно наблюдаю, как он приближает свое лицо, касаясь губами моей щеки. Аккуратно. Слишком бережно, чтобы это было правдой, и тихо выдыхает: — Не задерживайся. Я послушно киваю, не понимая, откуда нахожу в себе силы двигаться. Это ласковое, такое несвойственное прикосновение напрочь выбивает из моей головы все мысли. За что я так ненавидела его все это время? Заставляла себя ненавидеть, чтобы чувствовать то, что должна. Я ведь совершенно не знала, что это за человек, да и до сих пор не знаю, но для чего-то взращивала в себе только ненависть к нему. Впрочем, кажется, с этим я совершенно не справилась. Да, Малфой сделал кучу всего за годы совместной учебы, чтобы я составила для себя такое мнение о нем, но разве мы с Гарри действительно поступали по-другому? Разве точно так же не совершали гадости только для того, чтобы подпортить Слизерину жизнь? Так какая между нами разница? Они хотя бы не притворяются, прячась за благородством. Мерлин, это все слишком сложно. Я совершенно не в состоянии думать сейчас о таких вещах. Даже дойти неспешным шагом у меня получается только до ближайшего поворота, чтобы Малфой не услышал торопливого цокота каблуков. По лестнице же я почти сбегаю, не слыша ничего, кроме стука своего сердца, колотящегося где-то в глотке. Пальцы подрагивают от нетерпения, и я хочу побыстрее покончить со всем и оказаться на восьмом этаже, чтобы просто видеть его, слушать голос, смотреть на уверенную спокойную фигуру. Я бы не поверила, скажи кто, сколько радости во мне смогут пробудить легкие прикосновения Малфоя и его слова. Радости совершенно необоснованной, безумной, застилающей все вокруг и заставляющей сбивчиво дышать. Он не знает, что со мной делает. Не видит этого. Он просит не задерживаться и не знает, что я сделаю все, что он скажет. Любое его слово. Любое желание. Да я сама боюсь этой мысли и пытаюсь отогнать ее на задворки сознания, но она все время вырывается обратно, с новой силой стуча в голове, пока я несусь к залу, не замечая ничего вокруг. Столкнувшись с кем-то в дверях, даже не понимаю, кто это, только бегло осматриваю зал, находя брата. Нужно перевести дыхание, успокоиться, сделать вид, что все нормально, но я не могу ждать. Уверенно прорываюсь через поредевшую толпу студентов, застыв на мгновение. Что мне говорить Гарри? Я была так увлечена поглотившей меня радостью, что даже не успела придумать правдоподобного предлога, чтобы уйти. К черту. Не хочу задерживаться из-за какой-то ерунды. Просто не могу. Подлетев к Гарри, выдергиваю его за локоть и, не позволив ему ничего сказать, быстро наклоняюсь к его уху: — Гарри, я ухожу с Полумной. Не жди. Завтра встретимся, — ложь дается мне легко и так просто слетает с языка, что на мгновение становится жутко, но я только отмахиваюсь от этого чувства. Брат привычным жестом возвращает на переносицу очки и кивает: — Ладно, — собираюсь было уходить, но Гарри удерживает меня, шепнув напоследок, — только предупреди Симуса. Он, вроде, уходил тебя искать. Я быстро киваю, но, не обнаружив Финнигана в зале, прошу Гарри передать все вместо меня и вылетаю к лестницам, на середине пути замирая. Что я вообще делаю? Куда так несусь? Зачем вру брату, который верит мне беспрекословно? Почему ложь вообще так легко вырвалась из меня? Так нельзя. Это неправильно. Радостное настроение, пару минут назад буквально окрылявшее, исчезает, но ноги все равно несут меня на восьмой этаж, правда, уже куда более спокойно. Я не могу этому сопротивляться и просто иду вперед, вскоре замечая у статуи рыцаря знакомую фигуру во фраке. Малфой двигается в мою сторону, но, приблизившись, вглядывается в мое лицо и тут же хмурится, останавливаясь. Он выжидательно смотрит на меня и ничего не говорит, а я только прохожу мимо, притормозив у стены. Папа проболтался нам с Гарри о Выручай-комнате еще до первого курса, и мы сполна успели оценить достоинства этого тайного местечка. Прикрыв глаза, старательно представляю себе нужную комнату, и уже через пару мгновений на сером камне проступают очертания двери, становясь все отчетливее. Малфой не выглядит особо удивленным, но я не уверена, что он вообще способен испытывать эту эмоцию. По крайней мере, я ничего подобного ни разу не замечала, но отсутствие его реакции очень злит, и я просто дергаю на себя дверь, молча проходя в комнату. Слышу, что он шагает за мной, поэтому даже не оглядываюсь и двигаюсь вперед, ласково проводя пальцами по высокому стеклянному столику. Комнату освещают несколько свечей, но я даже в полумраке легко узнаю привычную обстановку. На светлых стенах с извилистыми узорами висят замысловатые светильники, а на полу расстелен темно-красный мягкий ковер. Стеклянный столик, которого я коснулась, окружен парой стульев с мягкой обивкой. Большой лакированный шкаф для вещей стоит на коротких тонких ножках возле зашторенного окна, а рядом висят заполненные книжные полки. Шагаю к ним, скользнув взглядом по широкой кровати с кучей маленьких пухлых подушечек, и вытаскиваю лежащий сверху журнал. Все тот же путеводитель девяносто второго года. Совершенно ничего не меняется. — Что это за место? — бархатный голос позади вырывает меня из приятных воспоминаний, возвращая в реальность. Отложив журнал, неопределенно передергиваю плечами, так и не решившись повернуться: — Выручай-комната. Вроде как… — Это я знаю, — лениво перебивает Малфой, а я тут же отмахиваюсь от вопроса, откуда ему вообще известно об этой тайне Хогвартса. — Что это за комната? Твой дом? Невольно усмехнувшись, оглядываю спальню. У Малфоя вообще, похоже, нет ни малейшего представления о моей жизни. Это место так переполнено изысками, что папа долго хохотал, когда увидел, какую гостиницу случайно выбрал Сириус. Говорил, что его замашки аристократа снова дают о себе знать. — Нет, — запинаюсь, решив, что это слишком личное воспоминание, чтобы делиться им, но все-таки пересиливаю себя. — Мы ездили как-то в Рим с семьей и останавливались здесь. Не вижу, но кожей ощущаю, как Малфой ухмыляется: — Очень мило, что ты решила поделиться таким семейным воспоминанием со мной. Вскинувшись, окончательно выхожу из своего оцепенения и кидаюсь к комоду напротив кровати, выдергивая средний ящичек. Сунув руку в гору футболок, нащупываю горлышко бутылки и маленький пакетик, вытягивая их наружу. — Да иди ты, — пытаюсь вложить в голос раздражение, но выходит плохо. — Мы оставляем здесь заначку на особый случай, — торжествующе вскидываю руку и бросаю на столик пакетик с травкой, отставив огневиски. Малфой снисходительно сводит брови, рассматривая пакетик с неровными самокрутками, и опускается на стул, окидывая меня ожидающим взглядом. Я не знаю, чего он хочет. Не понимаю, что нужно сделать. Не найдя ничего лучше, осматриваю комнату, неловко шагая к приемнику на тумбе, и включаю музыку. Не знаю, зачем, но просто не могу чувствовать на себе его внимательный изучающий взгляд. Вернувшись к столу, нервно поправляю выбившиеся волосы и решительно хватаюсь за бутылку, делая пару уверенных глотков. Не знаю, как Малфою, а мне надо срочно избавиться от вопросов вроде того, что и зачем я здесь делаю, а, главное, с кем. Нужно расслабиться и позволить себе смириться с тем, что я зачем-то притащила в такое сокровенное место нашего врага. Мерлин, врага. Как прекратить думать обо всем этом? Поморщившись от горького обжигающего напитка, отставляю бутылку, подталкивая ее в сторону Малфоя. Тот с мгновение оценивающе смотрит на меня, но все же берет огневиски и повторяет мой жест. Только он не морщится. Совсем. Словно воду пьет. Повисшая тишина поглощает. Я не знаю, о чем нам говорить. Не понимаю, что делать. Представить не могу, как спокойно выдержать его пристальный взгляд. Это невыносимо. Желая хоть чем-то себя занять, приглаживаю волосы, упорно пытаясь заправить непослушные кудряшки за ухо. Ничего решительно не выходит, но я продолжаю снова и снова, чувствуя безграничную важность этого занятия. — Распусти их, — голос Малфоя звучит так неожиданно, что я растерянно поднимаю голову, встречая прямо любопытный серый взгляд. — Тебе так лучше, — добавляет он, заметив мое непонимание. Чуть не задохнувшись, хватаюсь за бутылку, отпивая, а потом послушно тянусь к прическе, неспешно вытаскивая одну шпильку за другой. Наконец, когда кудри, потеряв поддержку, падают на плечи, собираюсь было снять ленту, но Малфой меня останавливает: — Оставь. Так привычней. Я замираю, не находя в себе сил шевелиться. Так не пойдет. Почему вообще я делаю все, что он говорит? Хочется раздраженно выдохнуть, возмутиться или сделать хоть что-то, но я только бессильно пялюсь на стеклянную поверхность стола, не решаясь смотреть на Малфоя, но чувствуя на себе его взгляд. Время, как назло, словно густеет, застывая, и совершенно не желает двигаться. — Мы так и будем сидеть? — не выдержав, раздраженно уточняю, но тут же опускаю глаза на свои ноги, стушевавшись. — Ладно, — не зная, зачем вообще разговариваю, цепляю ноготком пакетик и вытаскиваю оттуда косячок, подкуривая. — Серьезно, Поттер? — Малфой отпивает из бутылки и смотрит так насмешливо, что у меня сводит желудок. — Это похоже на зависимость. Приторный запах щекочет нос, а дым легонько царапает горло, и я щурюсь, все еще нервничая: — Нет никакой зависимости. Мне просто нужно расслабиться. Малфой приподнимает брови, окатив меня откровенным взглядом, от которого становится душно: — Я знаю достаточно способов расслабиться, Поттер. Только попроси. Я бы непременно возмутилась или хотя бы смутилась раньше, но веселое умиротворение потихоньку начинает проникать в мое сознание, и я только фыркаю: — Ты придурок, Малфой, серьезно. Он ничего не отвечает и просто пожимает плечами, снова прикладываясь к бутылке. Я же перехватываю поудобнее сплющенную бумагу и, затянувшись, откидываюсь на спинку стула, запрокидывая голову. Она кажется легкой, почти невесомой, и это открытие вызывает во мне улыбку. В очередной раз напоровшись на равнодушную стену спокойствия, не открывая глаз, протягиваю, зачем-то пытаясь поддеть Малфоя: — Ты сегодня миролюбиво настроен? Даже не будешь вжимать меня в стены, кидаться заклинаниями и дергать за руки? Слышу, как Малфой хмыкает, и живо представляю под закрытыми веками, какое выражение проступает на его лице. — А надо? Ты только скажи, Поттер. О, мне прекрасно знаком этот едкий словесный теннис. Все просто — отбить вопросы, послать вопросы, да так, чтобы собеседнику стало неловко. Но мне внезапно становится так лень отвечать, что я только неопределенно передергиваю плечами и затягиваюсь, все-таки распрямившись на стуле. Окинув помутившимся взглядом Малфоя, киваю ему в сторону все того же пакетика: — Ты не будешь? — он отрицательно покачивает головой, подталкивая ко мне бутылку, и закуривает сигарету, задумчиво выпуская облачко дыма. Во мне же зарождается смешок, все-таки срывающийся с губ. — Сегодня ты правильный слизеринский староста? Что-то я не замечала в тебе тягу к здоровому образу жизни в кругу твоих друзей. Собственные слова кажутся такими справедливыми и забавными, что я почти не замечаю, как Малфой морщится: — Надо же, чтобы кто-то помог тебе, когда в очередной раз решишь заблевать мне ботинки. Грубо. Но его неприятное напоминание о нашей спонтанной встрече в прошлом семестре вовсе не вызывает во мне стыда. Напротив, возникает странное желание что-то ему доказать. Только я пока сама не разобралась, что именно, поэтому неуверенно заявляю: — Обо мне есть кому позаботиться. Не обязательно со мной нянчиться, — на последнем слове по его бледному лицу пробегает тень. Сам же Малфой пожимает плечами, всем своим видом выдавая осознание собственной правоты: — Может быть. Но сейчас здесь только я, — он показательно обводит взглядом комнату, словно пытается подтвердить свои слова. Он прав. Эта мысль оказывается слишком ошарашивающей, и я снова тону в миллионе вопросов. Что я здесь делаю? Зачем привела Малфоя? Как в мою неразумную голову вообще пришла идея сидеть с человеком, который не так давно ясно дал понять, когда и зачем я была ему нужна. Хотя почему-то ведь он сидит здесь со мной. Длинная затяжка дымом отгоняет все эти мысли подальше — туда, где прячется все, что не вписывается в привычную выстроенную картину мира. Сидеть в Выручай-комнате с Драко Малфоем и пить огневиски моему мировосприятию явно не подходит, а, значит, нужно просто избавиться от этих мыслей. Решительно потерявшись во всем этом, тушу остатки самокрутки, ощущая, как руки становятся слишком легкими, и делаю осторожный глоток из протянутой бутылки. Мой мир словно с бешеной скоростью летит в мрачную засасывающую дыру, а я с безразличием наблюдаю за этим со стороны. Странное чувство. Но такое завораживающее, что ни оторваться, ни остановиться, и сопротивляться нет ни желания, ни сил. — Какой твой любимый цвет? — вопрос, заданный с противоположного края стола, выдергивает меня из трясины отдаленных мыслей, и я удивленно вскидываю голову, нашаривая Малфоя взглядом. Словно я могла забыть, что он здесь. — Красный, — пожимаю плечами, не задумываясь ни на секунду. Это так очевидно, что само наличие вопроса заставляет растеряться. — Предсказуемо, — фыркает Малфой, и я отчетливо слышу в его голосе разочарованные нотки. Возмущенно сузив глаза, толкаю обратно бутылку, укладывая локти на край стола — уверена, подобное должно хорошенько раздражать людей, впитывающих понятия о манерах с рождения, — и заявляю: — Предсказуемо? А у тебя, готова поспорить, зеленый, — победоносно смотрю на него, перестав испытывать и страх, и волнение, и стыдливость. Остается только лихорадочный, совершенно необоснованный и бесцельный азарт. Малфой посылает мне снисходительную улыбку и деловито поправляет бабочку двумя пальцами: — Значит, ты проспорила, — с явно наигранным сочувствием заявляет он и, мгновенно поймав мой растерянно-удивленный взгляд, добавляет. — Белый. Но не такой идеальный, сияющий, а чуть приглушенный, спокойный. Уставившись на Малфоя, действительно убеждаюсь в том, что совершенно ничего о нем не знаю, и, признавая свое поражение, роняю подбородок на грудь: — Ладно, это действительно не так уж и очевидно. Черный я бы еще поняла, но вот белый — да ты просто полон сюрпризов, — насмешливо фыркаю, недовольно поджимая губы от его победного выражения лица. Малфой морщится от моих слов, то ли не заметив в них сарказма, что маловероятно, то ли желая уколоть в ответ: — Что за примитивное стереотипное мышление, Поттер? Это всего лишь цвет, — кто бы сомневался, что даже такая невинная тема заставит нас сцепиться. Наше неуемное желание спорить и доказывать что-то друг другу никогда не позволит нам нормально поговорить. Хотя я все же надеюсь, что это явление временное. Так часто бывает, когда пытаешься искренне или хотя бы честно разговаривать с малознакомым человеком. Нужно время, чтобы притереться друг к другу и перестать слышать в каждом слове скрытый смысл, а в собеседнике — угрозу. Заметив, как я обиженно морщусь, Малфой склоняет голову набок и легко перескакивает на другой вопрос: — А любимый предмет? Задумавшись ненадолго, пожимаю плечами: — Очень скучаю по полетам на первом курсе. Да, сейчас есть тренировки, но тогда можно было веселиться прямо в учебное время, — на губах застывает слабая улыбка от воспоминаний. — А так сложно сказать. Мне нравится защита, но выходит у меня средне. С зельеварением все наоборот. Получается легко, но скучновато. Малфой усмехается, вскидывая белесые брови, и делает очередной глоток из бутылки, уже привычным движением передавая ее мне: — Полеты? Мадам Трюк чуть не поседела из-за вас. Надо же было вечно нарушать все правила безопасности и доводить ее чуть ли не до приступов своими трюками. На мгновение что-то внутри вздрагивает, укладываясь теплым приятным клубком. Удивительно. Он помнит наши с Гарри выходки на полетах. Весело тогда было. Я иногда действительно задавалась вопросом, почему нас не отчисляют за такую кучу нарушений всех школьных правил. Впрочем, этот вопрос ни меня, ни Гарри не останавливал. — Да, было здорово, — не могу сдержать улыбку и прикрываю глаза, впуская в сознание поток приятных воспоминаний. — Папа рано решил учить нас летать, и мы сразу начали соревноваться. На первом курсе особенно сильно хотелось что-то доказать. Потом мы, конечно, поняли, что гораздо выгоднее работать в команде, да и я, наверное, только сейчас могу вслух согласиться с тем, что у Гарри выходит лучше, — осознав, что слишком много болтаю, да и язык начинает заплетаться, замолкаю, твердо решив, что огневиски с меня хватит, но вопреки собственному запрету тянусь к бутылке. Малфой же, внимательно выслушав мой спонтанный рассказ, хмыкает: — Ну да. А ты отлично врезаешься в других игроков и бесподобно падаешь с метлы. В десятку. Мерлин, он мне никогда не забудет этой маленькой пакости? В любом другом случае я бы непременно разозлилась, обиделась или, как минимум, нагрубила в ответ, но сейчас излишки алкоголя дарят умиротворение, да и действие травки постепенно подходит к своему пику, наращивая во мне неадекватную радость и жизнелюбие. Даже сквозь пелену эйфорического настроения где-то в глубине скапливается и собирается в маленький шарик обиженное напряжение. Не решив точно, хочу ли я злиться или ругаться, медленно выдыхаю, упорно пытаясь скрыть, что слова Малфоя меня задевают. Выходит не очень, но я продолжаю сверлить взглядом полупустую бутылку огневиски и вытягиваю из пачки сигарету, решив хоть чем-то прикрыть свое потерянное состояние. Малфой зеркально повторяет мои действия и, отложив зажигалку, с секунду вглядывается в мое лицо, а затем вдруг примирительно поднимает ладонь: — Я так не думаю, на самом деле. Просто злюсь, что вы всегда выигрываете. От такой внезапной искренности я закашливаюсь, подавившись дымом. Никогда бы не поверила, что смогу услышать нечто подобное от Малфоя. Хотя я бы в целом в происходящее сейчас не поверила, а, скажи кто, что это правда, покрутила бы пальцем у виска. Взгляд невольно притягивается к лицу Малфоя, и я неосознанно наблюдаю, как тени причудливо падают на бледную кожу. Такие идеальные, словно по линейке выверенные до последнего миллиметра черты лица не позволяют ни отвернуться, ни выдохнуть. Тонкий прямой нос, высокие скулы, острый подбородок размещены слишком правильно, без единой неточности, сложно поверить, что это реальный живой человек. Мне даже на мгновение кажется, что я смотрю на статую, но живые серые глаза, внимательно наблюдающие за мной, убеждают в обратном. Ощутив, что нужно что-то сказать, да и голова потихоньку начинает кружиться от такого детального разглядывания, неспешно протягиваю, плохо соображая, что и зачем вообще говорю: — Вы ведь хорошо играете по отдельности. Просто совершенно не умеете работать в команде. Все стараются перетянуть одеяло на себя и показать, как они хороши, поэтому так и выходит. Малфой тяжело кивает, напряженно перехватывая двумя пальцами фильтр сигареты. Его как капитана команды этот вопрос волнует, и он прекрасно знает об этом недостатке. Меня же новое открытое в нем качество так поражает, что я просто не могу перестать пялиться на Малфоя, замечая, как он задумчиво хмурится и какая-то напряженная мысль мелькает у него в глазах. — У нас никто не доверит другому что-то ответственное. Все привыкли рассчитывать на себя, — продолжая покачивать головой, произносит он. — Не представляю, как вам удается действовать вместе. Я действительно не могу поверить, что он говорит это мне. Подобные мысли слишком личные, совершенно неподходящие для разговора между нами. Они должны казаться неестественными или наигранными, но Малфой произносит слова так легко, словно они и предназначены именно для меня. На такую откровенность хочется отвечать тем же, но мне все равно приходится приложить немало усилий, чтобы отозваться: — Моя команда — моя вторая семья. Как и весь факультет, в общем-то. Если мне придется свалиться с метлы в начале матча или влететь в трибуну для того, чтобы мы победили, я сделаю это, не раздумывая, — пожимаю плечами, осторожно поглядывая на Малфоя. Не уверена, что он должен это слышать. Не уверена, что он вообще сможет нормально это воспринять. Малфой сводит брови, прикладываясь к бутылке, а я безотчетно слежу за тем, как он неспешно и аккуратно снимает пиджак, вешая его на спинку стула. Повисшая тишина медленно сгущается вокруг, наступая со всех сторон. Ощущаю, что нужно что-то сказать, и спрашиваю первое, что приходит в голову: — Ты играешь на каком-нибудь инструменте? — Малфой открывает было рот, чтобы ответить, но я быстро вскидываю наверх руку, останавливая его. — Стой, погоди, я угадаю. На фортепиано? В идеале всю классику. Даже не сомневаюсь. Он хмыкает, кивая: — Да, на этот раз ты угадала. Но я не очень любил занятия, — он морщится, а потом вдруг его лицо меняется, в секунду посерьезнев, и он наклоняется над столом, приблизившись. — А ты? Не представляю, чем его так заинтересовал этот вопрос, но выглядит Малфой так, словно вспомнил нечто очень важное и теперь настороженно ждет моего ответа. Растерявшись сначала, широко улыбаюсь, впустив в голову очередной поток воспоминаний: — Вообще-то нет, — закусив ноготь, пытаюсь сдержать радостную улыбку и совершенно не замечаю, как Малфой облегченно выдыхает. — Но Сириус пытался научить меня играть на гитаре. Он хороший учитель, правда, и очень старался, но я совсем к этому не способна. Вышла только парочка аккордов. Мерлин, это уже слишком личное. Сокровенное воспоминание, которое я тщательно охраняла в самых потаенных уголках сознания. А теперь вот так просто рассказать какому-то Малфою? Почему? Зачем? К черту. Плевать. Если я говорю это, значит, так нужно. Значит, я хочу этого. И почему вообще меня должны волновать причины? — Расскажи еще, — голос Малфоя долетает до меня отдаленно, и я напряженно поднимаю голову, сразу потерявшись и испугавшись. Не представляю, о чем могу рассказать. Совсем теряюсь без конкретного вопроса, но Малфой, словно почувствовав это, добавляет, — чем ты вообще занимаешься? Увлечения там, интересы. Этот вопрос вводит меня в ступор не меньше предыдущего, и я с десяток секунд просто смотрю на янтарную жидкость в бутылке. Не знаю, что отвечать. Ощутив мою растерянность, Малфой вопросительно вскидывает брови: — Ну ты же чем-то занимаешься между квиддичными тренировками и уроками? Занимаюсь, конечно. Или занималась? Запутавшись окончательно, опускаю плечи, начиная болтать все подряд: — Вообще раньше мы с Гарри всегда находили, чем заняться. Ну там, залезть куда-нибудь, позлить Филча, все такое. Гарри даже пытался как-то научить меня играть в шахматы, но там нужно все продумывать, просчитывать наперед, а я больше по части импровизации, — перевожу дыхание, снова игнорируя, что Малфой неприязненно хмурится при упоминании брата. — Но сейчас Гарри чем-то постоянно занят, и я пока плохо разобралась, чем можно заниматься самой. Иногда, конечно, можно погулять с друзьями, но чаще я просто остаюсь читать что-нибудь в своей комнате. Неважно, что. Почти все подряд, — осознав, что снова просто безостановочно несла какую-то чушь, прикусываю язычок и начинаю злиться на себя. Что, в конце концов, со мной не так? Почему вообще я болтаю без умолку? Малфой щурится, продолжая разглядывать меня, и поджимает губы: — Звучит одиноко, тебе так не кажется? Я всегда думал, что вокруг тебя куча людей и скучать точно уж не приходится. Поддавшись его словам, удрученно киваю: — Да, я тоже всегда так думала. Но иметь много хороших знакомых — вовсе не значит иметь много друзей, — запоздало наткнувшись на смеющийся взгляд Малфоя, делаю уверенный глоток из бутылки и раздраженно добавляю. — Сомневаюсь, что кто-то из вашего змеиного логова вообще знает о таком понятии, как дружба. Малфой снисходительно хмыкает, всем своим видом показывая, что не собирается мне ничего доказывать. Ну и пожалуйста. Больно мне нужны его рассказы про факультет и друзей. — Что мы вообще делаем, Малфой? — хмурюсь, смотря куда-то через его плечо, но все равно замечаю, как он беззаботно склоняет голову набок, отзываясь: — Пытаемся узнать друг друга получше. Разве не так все делают? Во мне даже заканчивается поток раздражения, сменяясь ошарашенным смешком: — Что, прости? — вглядываюсь в его лицо, надеясь найти в нем привычную ухмылку, но Малфой говорит всерьез. — Нет. Это работает совершенно не так. Никто не устраивает допросов. Люди просто проводят время друг с другом и постепенно узнают привычки, увлечения и интересы, — не знаю, откуда, но в моем голосе даже проскальзывает сожаление. Как он может не понимать таких вещей? Насколько я могла видеть, у Малфоя была куча девушек, и он гораздо лучше меня должен разбираться в таком общении и отношениях. А ведет он себя так, словно вообще никогда ни с кем не общался нормально. Даже если Малфоя хоть сколько-нибудь смущают мои слова, он этого не показывает. Только спокойно пожимает плечами: — Но у нас не то чтобы есть такая возможность, верно? — мне нечего ответить, но, ко всему прочему, я еще и начинаю путаться. Зачем нам вообще это нужно? Зачем нам узнавать друг друга получше? Я решительно не понимаю. Просто отказываюсь понимать. Ведь мы оба прекрасно понимаем, чем все это закончится. И пока Малфой так внимательно и спокойно смотрит на меня, в моей голове стучит только один вопрос. Как он может сидеть напротив и, как ни в чем не бывало, разговаривать после того, что сделал. Почему он оставил меня тогда? Почему бросил умирать там, на холодном полу в классе зельеварения, а теперь делает вид, словно это не уничтожило меня. Словно он не разрушал меня каждым своим ядовитым словом или грубым жестом. Это один из тех вопросов, которые я никогда ему не задам. Просто не решусь произнести вслух. И что бы дальше ни происходило, я не сомневаюсь, что этот вопрос — далеко не последний. — Ты хорошо танцуешь, я помню. Это странно… — он будто запинается на своих же словах, но тут же продолжает, — для твоих кругов. Где ты научилась? Проглатываю колкое замечание, уже даже не обращая на него внимания: — Я занималась в детстве. Мама отдала меня в секцию, и Гарри помогал. Мне очень нравилось, и получалось, вроде, неплохо, у нас даже бывали концерты. Да и сейчас нравится, — честно признаюсь, вспоминая, как легко можно сбежать от всего в мире, растворяясь в музыке и плавных движениях. Мерлин, я снова поддаюсь на это. Снова просто отказываюсь от своего желания прекратить все разговоры и остановиться. Почему я делюсь такими вещами с тем, кого должна ненавидеть? А, к черту. В очередной раз отмахнувшись от назойливых внутренних противоречий, потихоньку сводящих меня с ума, морщусь от глотка огневиски, начиная ощущать подкатывающую к горлу тошноту от такого количества алкоголя. Пора завязывать, если я не хочу оказаться в очередной позорной ситуации перед Малфоем. Нет, все-таки Гарри наверняка бы прикончил меня, если бы узнал, кого я привела в наше тайное убежище и чем сейчас здесь занимаюсь. Он бы очень старался, но все равно не понял бы. И вряд ли бы смог простить. Всеми силами пытаясь не думать о брате и своем очевидном поражении в борьбе с эмоциями, не замечаю, как Малфой встает, и обнаруживаю перед своим лицом его вытянутую руку: — Потанцуешь со мной, — даже не вопрос. Вздрогнув, окончательно и добровольно складываю оружие и сдаюсь, опуская пальцы в его раскрытую ладонь, тут же ощущая теплую кожу, и мурашки мгновенно разносятся по всему телу. Да. Именно так и проваливаются в ад. Все начинается с безумной приятной зависимости. Малфой дергает меня наверх и расслабленно опускает вторую ладонь на мою талию. Для него — просто жест, а для меня новая волна уничтожающего жара. Я стараюсь забыть о его прикосновениях, просто отдаваясь привычным движениям танца. Два легких шага в сторону, поставить носочек туфли между его ступней и не наступить каблуком на ногу. Прокрутиться. Слава Мерлину, что юбка пышная и не дает ему встать совсем вплотную, иначе я бы свихнулась. Несколько послушных шагов назад. Позволить ему вести. Прогнуться, обхватив его локоть, и запрокинуть голову. Легко. Непринужденно. Не так-то и просто, когда думаешь только о том, как мужские пальцы обжигают кожу. Распрямившись, поднимаю голову, возвращая ладонь на плечо Малфоя, и сдавленно выдыхаю, заметив напряженное выражение на его лице. — Что-то не так? — не прекращая послушно двигаться, уточняю, и тут же начинаю ненавидеть себя за испуганный тон. Малфой перехватывает мою ладонь, меняя руки, и щурится, спокойно отзываясь: — Не понимаю, как ты можешь танцевать с кем-то другим. Я блаженно улыбаюсь, не замечая ни напряженных ноток, ни угрозы в его голосе. Так часто бывает — слышишь только то, что хочешь. А я сейчас хочу просто наслаждаться бархатным звуком, не особо понимая слова. Музыка для танца оказывается совершенно неподходящей, но мы этого не замечаем. Не знаю, как это выходит, но я чувствую себя спокойной и расслабленной, заранее представляя, что будет дальше, и каким-то чудом успевая вовремя реагировать на движения Малфоя. Он выкидывает вперед руку, выпуская меня, и негромко произносит: — Мне нравится смотреть, как ты двигаешься. Растерявшись на мгновение без его рук на своей талии, улыбаюсь от этих слов и позволяю музыке захватить мое тело, безотчетно выбирая движения. Знаю, что так всегда получается куда лучше. Мне даже удается не провалиться в привычное смущение. Ощущение его ладоней на моей талии уже пробудило память, в красках возвращая картины хэллоуинского маскарада. Тогда все началось? Этот чертов вечер разрушил мою спокойную привычную жизнь? Нет. Я не могу больше врать себе, зная, что все произошло куда раньше. Не могу отыскать в памяти момент, когда я стала заставлять себя смотреть на Драко Малфоя с ненавистью и презрением. Не могу даже примерно обозначить этот период. Он вообще был когда-то? — Ты красивая, Поттер. Чуть не запнувшись, распахиваю глаза, уставившись на Малфоя. Тот, не отрываясь, следит за моими движениями с легким прищуром, а губы его растягиваются в едва заметной полуулыбке. Если бы я не видела его так часто и не знала, какое выражение сохраняется на его лице в обычных ситуациях, то ни за что бы не заметила. Заставляю себя улыбнуться, хотя сердце восторженно замирает, и вложить в голос хоть сколько-нибудь спокойствия и безразличия: — Ты просто пьян, Малфой. Не говори ничего такого. Он усмехается, скрещивая руки на груди, и делает неспешный шаг ко мне: — Я повторю тебе это завтра, если захочешь. Сдавленно выдыхаю, не понимая, как Малфой оказался рядом со мной. Между нами было не такое уж и большое расстояние, но я не могу это осмыслить. Смотрю на его лицо в паре сантиметров от моего и слышу, как бешено колотится сердце. Мое или его — кто разберет? Невозможно. Малфой стоит так близко, что я чувствую, как двигается его грудная клетка. Размеренно и спокойно. Моего запястья касается манжет его рубашки. Совсем ненавязчиво, но я отчетливо ощущаю накрахмаленную твердую ткань. Он смотрит на меня сверху, сощурившись. Усмехается и явно наслаждается своим положением. Взгляд у него смеющийся и выжидающий. Такой пристальный и вызывающий, что у меня подкашиваются колени. — Тебе это нравится, верно, Малфой? — вложив в движение последние силы, вскидываю подбородок, пытаясь успокоить дрожащий голос. Мерлин, что ты со мной делаешь? Почему аромат его холодного парфюма безжалостно въедается в нос, сбивая дыхание? Почему я не могу двинуться под его серым взглядом, прибивающим меня к месту? — Что именно? — уточняет с такой очевидной ухмылкой, что становится душно. Как может человек так легко управлять температурой моего тела? Теряясь в словах, пытаюсь не смотреть в его глаза, но только бессильно барахтаюсь в сером тумане. Будто затягивает в прохладный дождливый день. Асфальт под ногами мокнет, темнея, а по крышам барабанят крупные капли, отбивая только им известный ритм. Безумие. — То, что я не могу сопротивляться, — тихо выдыхаю, постепенно переставая понимать, что вообще говорю. Малфой усмехается. Я могу представить, что он ответит. Легко. «А ты не можешь, Поттер?» Или такое лживое: «Мне все равно, Поттер». Как будто он сможет удержаться от такой легкой возможности меня задеть. — Да, — Малфой приподнимает брови, наслаждаясь моей растерянностью. Вот так просто. Да. И все. Он наклоняется, приближая свое лицо, и мне кажется, что мир вокруг сползает оплывающей свечей. Да и не существует ничего больше в мире, кроме этой бледной кожи, идеальных черт лица и затягивающего во тьму взгляда. И губ. Я помню, какие они мягкие. Как это приятно — просто касаться их. Знаю, если эти мысли появились в моей голове, их оттуда уже не выгнать. Не вытравить, не справиться с этим. Это пугает сначала, но, когда контроль окончательно утерян, начинаешь ощущать себя совершенно иначе, чувствуя что-то новое. Не знаю, что это. Очень похоже на свободу. Выдохнув напоследок, прикрываю глаза и приподнимаюсь на носочки, перестав думать о том, что делаю. Сердце заходится в диком ритме, и я аккуратно касаюсь губами его губ, растворяясь в ощущении. Снова чувствовать это. Снова касаться его и не думать, не думать вообще ни о чем. Сердце, скачущее в ожидании необходимых эмоций, вздрагивает и проваливается, опускаясь в желудок. Малфой не делает ничего. Совершенно не двигается. Никаких грубых рук, скользящих по моему телу. Никаких безумных поцелуев, расползающихся по всей коже. Ничего. От этого ужасного открытия что-то внутри разбивается. Как будто тянешь руку в огонь, а там оказывается обжигающий лед. Острый укол вспыхнувшего стыда заставляет меня обиженно отшатнуться, но ноги не слушаются, и я только распахиваю глаза, тут же натыкаясь на серую стену насмешливого взгляда. Это просто невыносимо. Он смеется надо мной, вот и все. Поднявшаяся было кисть обреченно падает, по ходу цепляя пальчиком ткань его рубашки. Губы едва шевелятся: — И чего ты ждешь? Ты же этого хотел, разве нет? — голос такой обиженный и надломленный, что самой становится жутко. Это так меня задевает? Да, именно это меня и задевает. Не пытаясь скрыть свою привычную малфоевскую ухмылку, он наклоняется, приближая лицо почти вплотную: — Жду, пока ты попросишь, — в его голосе ни грамма жалости, да от него и не стоит ее ждать. Я готова отдать все, что у меня есть, чтобы слышать снова и снова, как он говорит это. Совершенно неразумный обмен, но мне все равно. Колени подгибаются от близости, а дыхание перехватывает, словно я сейчас задохнусь. Это что-то ненормальное. Нельзя так реагировать. — Поцелуй меня, — слышу свой голос, но не узнаю его. Кажется, что говорит кто-то другой, стоящий рядом. Хочется даже оглянуться, но остатками разума я понимаю, что там никого быть не может. Безотчетно скользнув взглядом по фигуре, нависшей надо мной, с внезапной ясностью вижу, как Малфой напряжен. Он хочет казаться расслабленным и спокойным и показать мою слабость, но не только мне сложно себя контролировать. Теперь это хорошо заметно. Несмотря на напряженные вытянутые пальцы, Малфой переспрашивает вполне обычным голосом: — И все? — шепот в губы рассылает мурашки по открытым плечам, спине, ключицам. Кожей ощущаю, как его губы растягиваются в улыбке, невесомо, почти неощутимо касаясь моих. Дразнит. Смеется. Играет. Я не готова сейчас отбиваться в этих играх. Могу только судорожно мотнуть головой в сторону, чувствуя, как звуки его голоса оседают в черепной коробке, навсегда оставаясь там. Этого уже никак не забыть. Никогда. — Что еще, Поттер? — уточняет победоносно, прекрасно зная ответ. Очень медленно, не понимая, что делаю, приподнимаю и опускаю голову, отчего губы Малфоя легко скользят по моим. Это сводит с ума. Лишает рассудка. Подкашивает колени и опускает на глаза мутную пелену. Хочется касаться его. Чувствовать ближе. Дыханием в дыхание. Кожей к коже. — Все, — сдавленно протягиваю, задыхаясь, когда кончик его носа касается моего. — Все, что захочешь. Его ухмылка выбивает из меня остатки воздуха. Уничтожает. Ломает внутри что-то до хруста. Как будто кости трескаются и кровь кипит. Серый взгляд темнеет, и это самое прекрасное из всего, что мне удавалось видеть. Невозможно. Как во взгляде одного человека может быть столько жара и желания? Неконтролируемого. Полного. Пожирающего. Я сгорю в нем, но едва ли это способно меня остановить. — Ты не понимаешь, о чем просишь, — горячий шепот на ухо. Такой, что я будто плавлюсь. И кончик его языка аккуратно касается кожи, а уже через мгновение он легонько прикусывает мочку уха. Словно разрядом по всему телу. Током по коже. — Мне все равно, — хриплый голос ломается. Слишком правдиво. До одури честно. Мне просто плевать. Абсолютно. Пускай он делает все, что только захочет. Даже если он вытащит палочку и запустит в меня Авадой — пускай. Только сначала поцелуй. Малфой будто слышит мои мысли. Его руки ложатся на мою талию, прижимая к себе. Пальцы впиваются в ткань, сжимая до боли. Ближе. Плотнее. Наконец-то, Мерлин. Губы Малфоя соскальзывают вниз, оставляя на щеке влажный след. Язык неспешно касается моей верхней губы, дразняще проводя по ней, а потом легко проскальзывает в рот, вынуждая меня задыхаться. Я чувствую, как рушится мир. Сгорает дотла в огне, который охватывает мое тело. Рука Малфоя срывается с моей талии, путается в ворохе юбки, но уже через мгновение оказывается на ягодицах, сжимая кожу, впиваясь пальцами. Пытаюсь прижаться ближе, задыхаясь, и пропускаю сквозь пальцы платиновые волосы. Мягкие, идеальные. Малфой с рыком прикусывает мою нижнюю губу, и я отдаленно чувствую металлический привкус. До крови. Потому что все слишком. Чересчур. Ненормально. По-другому и быть не может. Рука трясется. Я не понимаю, что со мной — желание, страх или неуверенность. Сознание путается, я тянусь пальцами к его бабочке, пытаясь снять ее, но Малфой мгновенно перехватывает мою руку, с силой сжимая запястье: — Не торопись так, Поттер, — охрипший бархатный голос проникает под кожу, растекается в венах. Не понимаю, чего он хочет. Не знаю, почему останавливает меня. Малфой опускает мою кисть, заводя ее за спину, и я послушно принимаю правила игры. Руки Малфоя так хаотично шарят по моему телу, что я даже не могу осознать, где они. Не могу ухватиться за секунду, мгновение, чтобы почувствовать конкретное прикосновение. Он втягивает в себя мою нижнюю губу, зацепив языком пощипывающую ранку, и запускает пальцы в волосы, сгребая их в кулак и оттягивая назад. Стоит просто запрокинуть голову, поддаваясь резкому движению, и его губы уже оказываются на моей шее. Покусывая, втягивая в себя, проводя языком по коже. Неосознанно закрываю глаза и прогибаюсь в его руках. Сдавленно выдыхаю, когда Малфой касается губами моей ключицы, соскальзывает ниже и обхватывает пальцами плечо, останавливаясь у края корсета. Резко отталкивает меня, одной рукой поворачивая спиной к себе, и утыкается носом в мою макушку. Слышу, как он шумно втягивает носом воздух, и его руки обхватываю мою талию, прижимая к себе вплотную. Чертова пышная юбка не позволяет ощутить необходимую близость, но я упорно подмахиваю бедрами, пытаясь прижаться плотнее. Мерлинова мать, я еще никогда в жизни так сильно не хотела избавиться от одежды. Его нос скользит по моей шее, а я запрокидываю назад голову, опуская ее на плечо Малфоя, и он мгновенно наклоняется, накрывая мои губы своими. Я теряюсь. Растворяюсь в этом моменте. В его прикосновениях, горячих и нетерпеливых, обжигающих. Слышу, как он что-то шепчет мне на ухо, но не могу разобрать слов — кровь стучит оглушительно громко. Малфой отстраняется. Совсем немного, но этого достаточно, чтобы вырвать из меня обиженный выдох. Подушечка его указательного пальца касается моей кожи у основания шеи и аккуратно скользит вниз, пересчитывая позвонки, задевая их, обжигая. Утопает под тканью платья и выскальзывает обратно. Он хватается за ленты корсета и дергает в стороны, так легко развязывая их, что в сознании с невероятной силой вспыхивает ревность. Такая острая, что приходится бросить все силы, чтобы подавить ее. Во имя Годрика, смирись, Вероника. Да, он делал это сотню раз. Да, ты далеко не первая и едва ли единственная или последняя. Но какая, к черту, разница, если сейчас он здесь. Со мной. Дышит в унисон. Задыхается в такт. И не может оторваться. Не от Картрайт, Паркинсон или любой другой. От меня. Пышная юбка опускается под ноги с тихим шелестом, но я слышу этот звук так громко, словно все происходит в моей голове. Секундная пауза заставляет меня попытаться прикрыться, но ничего не выходит. Малфой одной рукой обхватывает мои запястья и заводит их за спину, одновременно дергая на себя. Близко. Никакой больше мешающей юбки. Невольно вильнув бедрами, ощущаю, как топорщатся его брюки, и почти задыхаюсь от этого осознания. Свободная рука Малфоя обхватывает мою шею, опускаясь ниже, цепляя пальцами ключицы. Он наклоняется, впиваясь губами в мою шею, и тут же прикусывает кожу, заставляя хрипло выдохнуть. У меня еще получается сдерживаться, но, когда его ладонь скользит ниже, сминая и обхватывая грудь, из меня совершенно неожиданно вырывается глухой стон. Испугавшись этого звука, прикрываю глаза, чувствуя, как рука Малфоя скользит вниз и подушечки его пальцев оглаживают ребра, доходя до живота и дразняще поддевая ткань белья. — Как давно ты носишь чулки, Поттер? — его голос с трудом пробивается в сознание. Нужно слишком много сил, чтобы понять, о чем он спрашивает. Стараясь просто дышать и не умереть от его неуловимых прикосновений, протягиваю: — Под образ подходили, — мысли совершенно путаются, и я, сжавшись, испуганно уточняю. — Тебе не нравится? Страшно. Так страшно, что ему что-то не понравится, что кончики пальцев немеют. Малфой усмехается мне на ухо и хрипло выдыхает: — Нравится, — словно тысяча мурашек по коже. Вздрагиваю, когда его пальцы отодвигают резинку белья и проникают под ткань, а из груди вырывается судорожный выдох. Еще мгновение — и ноги откажутся меня держать. Во имя Мерлина, я просто не выдержу, если он продолжит дразнить меня. Мне даже кажется, что Малфой перестает. Он резко разворачивает меня к себе, сжимая руками с такой силой, что я не могу вдохнуть. Наклоняет голову, втягивая в себя мою нижнюю губу, и делает шаг вперед. Еще один. Я не понимаю, куда мы двигаемся, да и не хочу думать об этом. Не чувствую, как мои ноги касаются мягкого ворса ковра, словно я и не шагаю вовсе. Не замечаю ничего вокруг и не желаю отрываться от его лица, испуганно выдыхаю, опускаясь лопатками на мягкие подушки и перемещаясь в горизонтальное положение. Малфой нависает сверху, придавливая меня к кровати своим телом, но, высвободив наконец руки, я могу прикоснуться к нему. Запустив пальцы в платиновые волосы, восторженно прикрываю глаза. Будто шелк скользит по рукам. Невероятно. Малфой отдаляется от моего лица, вырывая из меня негодующий вздох, но тут же, мазнув губами по подбородку, опускается к шее, заставляя прикусить губу и зажмуриться сильнее. Растворяться в его жадных прикосновениях. Ощущать только, как он покусывает мою кожу, проводит языком по ключицам, оставляя горячие пылающие следы. Контроль над собственным телом окончательно утерян. Я не могу собой управлять, только безотчетно выгибаюсь навстречу, когда губы Малфоя касаются груди. Хочется исчезнуть. Раствориться, расщепиться на атомы, чтобы не чувствовать ничего, кроме проникающего под кожу удовольствия. Оно словно разливается в венах огнем. Пальцы Малфоя до боли стискивают мои ребра, и дикий контраст уничтожает. Громкий и протяжный стон, совсем не похожий на все предыдущие, звучит будто со стороны. Но он мой, целиком и полностью, пугающий, пробирающий до дрожи. Я и не знала, что мои голосовые связки способны на такое. Малфой замирает на мгновение. Всего секунда, но я чувствую, что он наслаждается этим. Проводит языком по коже в ложбинке между ключиц и улыбается, соскальзывая губами ниже, к животу, который я невольно втягиваю. Кисточки полога над головой расплываются перед глазами. Мерлин, я словно проваливаюсь в параллельную вселенную и чувствую, как пальцы Малфоя сжимаются на моих бедрах, рывком стаскивая по ногам остатки белья. Его губы замирают внизу живота и через секунду опускаются ниже, оставляя на коже влажную горячую вереницу поцелуев, а я задыхаюсь, испуганно распахнув глаза, пока длинные пальцы выводят замысловатые узоры на моих бедрах. — М-малфой, — чужой охрипший голос царапает горло. — Что ты делаешь? — пытаюсь свести дрожащие колени, но он легко сдерживает их, не позволяя. Малфой усмехается, утыкаясь носом во внутреннюю сторону моего бедра, легко прикусывая кожу. Его локти упираются по обе стороны от меня, и он поднимает голову, посылая мне пьяный горящий взгляд: — Все, что захочу. Забыла? — от насмешливого хриплого голоса легкие сжимаются, толчками высвобождая воздух. — Думаю, в прошлый раз ты не особо смогла получить удовольствие. Хочу это исправить. Попытавшись приподняться на локтях, напряженно сжимаюсь, теряясь в происходящем: — Ты не… — не успеваю договорить, захлебнувшись своими же словами. Малфой легко, словно это вообще не стоит ему никаких усилий, одним толчком разводит мои колени: — Заткнись, Поттер, — я собираюсь было что-то сказать, но задыхаюсь. Он опускает голову, не позволяя мне издать больше ни звука, обжигая губами каждую клеточку, а через секунду мне кажется, что тысячи иголочек горячего удовольствия впиваются в мое тело, заставляя стиснуть пальцы на простынях и продолжить задыхаться. Из головы окончательно испаряются все мысли. Даже последняя, самая отчетливая и яркая, держащаяся в сознании до самого конца. Я знаю, чем все закончится. Неважно, когда — через час, завтра утром или через неделю. Это так очевидно, что от подступающего ужаса сбивается дыхание. Только вот это совершенно меня не остановило. Боль будет чудовищной. Будет правильной. Но она будет потом. А сейчас остаются только горячие нетерпеливые прикосновения, выбивающие из меня последние остатки кислорода. *** Малфой приходит в себя, только когда Поттер окончательно теряется в судороге, выгибаясь и издавая такой гортанный звук, что у него закладывает уши. Он просто смотрит, как у нее дрожат ноги, и переводит взгляд на побелевшие от напряжения пальцы, сминающие темные простыни. Неспешно поднимает голову, вытирая ладонью губы, все равно чувствуя ее на своей коже. Снимает брюки так быстро, что даже не отдает отчета, когда это сделал. Низ живота разрывает, пылая, тянет до боли. Малфой подтягивается на локтях, оказываясь сверху, и отыскивает в ворохе черных кудрей зеленые глаза. Безумные, пьяные. Горящие. Все вопросы, еще секунду назад ворвавшиеся в сознание, исчезают. Какая, к черту, разница, что и зачем он только что делал, если Поттер смотрит на него такими безумными глазами. Можно больше вообще ни о чем не думать. Она только сейчас разжимает пальцы, продолжая часто и сбивчиво дышать. Малфой смотрит, как подрагивают черные длинные ресницы и пылают ее щеки. Поттер словно создана для этого момента. Она облизывает пересохшие губы и тянет вперед руку, касаясь воротника мужской рубашки. Неуверенно, робко, словно ей неловко от всего происходящего, подцепляет пальчиком пуговку, расстегивая ее. Малфой терпеливо выжидает, пока она расстегивает пару пуговок, а потом, не сдержавшись, перехватывает ее запястья, наклоняясь ближе к ее лицу и щурясь: — Скажи, что у тебя никого не было после меня, Поттер, — выдыхает в губы прежде, чем успевает осознать, что задал свой вопрос вслух. Ему важно знать. Жизненно необходимо. Потому что мысли в голове совершенно безумные. Мечутся по сознанию, сменяя друг друга, и не дают продохнуть. Одна за другой, словно издеваясь, подкидывают самые красочные сцены. Поттер распахивает глаза, и на лице ее отчетливо проявляется смесь возмущения и обиды. Она отрицательно мотает головой и приоткрывает было рот, чтобы что-то ответить, но Малфой ей не позволяет. Врезается в губы, настойчиво проникая языком в ее рот, проходя по небу, нижнему ряду зубов, не давая ей ни вдохнуть, ни пошевелиться. Нехотя, с трудом выпускает хрупкие запястья, позволяя Поттер снять с него рубашку. Она даже справляется с этим достаточно быстро, и Малфой, не задумываясь больше ни о чем, утыкается губами в ее шею, задевая языком солоноватую кожу, делает резкий выпад бедрами вперед, жалкими остатками самоконтроля заставляя себя быть аккуратным. С первым толчком все рушится. Мысли испаряются, заменяясь поглощающим, разрушающим мир вокруг удовольствием, сжигающим вены. Горячо. Все еще так же узко, будто снова в первый раз. Держать себя в руках не получается. Малфой старается, но не может. Чувствует, как острые коленки впиваются ему в ребра, а длинные ноготки когтят его спину. Невозможно. Это просто не может быть так хорошо. Святой Салазар, это же Вероника Поттер. Вздрагивает под ним, извивается, выгибается навстречу. Он бы не поверил в такое пару лет назад, и острое осознание захлестывает, заставляя двигаться резче и быстрее. Сжимать пальцы на ее груди до боли и смотреть помутившимся взглядом, как Поттер теряется в простынях и черные кудри разметаются по подушкам. Ее хриплый громкий стон отдается на языке, пробирает до дрожи, и Малфой прикрывает глаза от этого звука. Легко прикусывает ее мягкую нижнюю губу, соскальзывает к линии челюсти и впивается в тонкую шею. Хочется сжать на ней пальцы и снова увидеть покорный испуг в зеленых глазах, но Малфой сдерживается. Отмечает пальцами выдающиеся ребра, оглаживает изгиб талии и толкается бедрами вперед, едва сдерживая рваный рык. Еще немного, и его просто разорвет на чертовы куски. — Малфой, — неуверенный испуганный шепот едва пробивается в сознание. Он замирает, стискивая челюсти, и поднимает голову, внимательно вглядываясь в лицо Поттер. Малфой умудряется даже ощутить укол страха на мгновение, но облегченно выдыхает. Слез нет, да и въевшегося в память отпечатка боли на ее лице тоже. — Не самое подходящее время, чтобы поболтать, Поттер, — бросает все последние силы, чтобы вложить в слова насмешку. Не знает, зачем, но просто не может разговаривать иначе. Поттер смущается, и ее щеки наливаются румянцем еще сильнее. Подавив сдавленный потерянный вздох, она отводит взгляд в сторону и тихо, почти беззвучно шепчет: — Не обязательно… — запинается, и на мгновение Малфой думает, что Поттер и не продолжит говорить, но она добавляет еще тише, на грани слышимости, — ты можешь делать так, как тебе нравится. Глупая. Ты такая глупая, Поттер. Ты ведь совершенно не понимаешь, о чем просишь. Именно это и распускает по венам новую дозу безумия. Во имя Мерлина, это же невозможно, Поттер. Как ты это делаешь? Малфой почти усмехается, собираясь посоветовать Поттер замолчать, но слова застревают в глотке, разбиваясь о доверчивый взгляд. Ладно. Хорошо. Он может немного подыграть. Наклонившись на пару секунд, Малфой невесомо касается ее губ и тут же отстраняется, хмыкнув от ее боязливого выдоха. Легко просунув руку под ее поясницей, аккуратно перехватывает хрупкую фигурку и переворачивает Поттер на живот, дергая наверх. Вцепляется в острые плечи, прижимая спиной к себе, пробегается пальцами по ключицам, вжимаясь губами в ее шею, и мгновенно тонет в ворохе кудрей, сбегающих по спине. В нос тут же ударяет проклятый запах, и Малфою кажется, что он сейчас задохнется. Он не может сдерживаться. Поднимает руку, сжимая пальцы на хрупкой шее, и уши закладывает от ее тихого полустона. Скользнув подушечками пальцев по линии подбородка, очерчивает изгиб нижней губы, надавливая на нее большим пальцем, приоткрывая рот Поттер. Мазнув языком по его пальцу, она через мгновение обхватывает его губами, и мир летит в пропасть. Малфой, рыкнув, толкает Поттер от себя, пропустив ее испуганный выдох. Сжимает пальцы на округлых бедрах, смотрит, как бледная кожа приминается под подушечками пальцев. Еще одна картина, отпечатывающаяся в его памяти навечно. Даже захочешь — не вытравишь. Окончательно перестав видеть все, кроме бедер Поттер, Малфой толкается вперед, задыхаясь от горячей волны удовольствия. Она вздрагивает, но уже через пару секунд из нее вырывается тихий протяжный стон, от которого вибрируют барабанные перепонки. Тело ломит от разрывающего наслаждения, и Малфой двигается быстрее, вколачиваясь в хрупкое тело. В ушах начинает звенеть, и стоны сливаются с влажными шлепками в один неразделимый звук. Поттер, сначала застывшая, прогибается в пояснице и опускается на локти, прячась в растрепанных беспорядочных кудрях. Очередной яркий след в его памяти, и Малфой почти улыбается. Горячее пульсирующее удовольствие захватывает, и он тянет на себя ее бедра, толкаясь вперед резче. Быстрее. Сильнее. Мышцы словно каменеют, и приятная судорога сводит все тело. Малфой делает последний толчок, впиваясь пальцами в бедра Поттер с такой силой, что может прощупать тазовые кости. Она вскрикивает, вскинув голову, и разгибает локти, пряча лицо в подушки, а он, тяжело дыша, еще мгновение приходит в себя и опускается рядом. В ушах до сих пор звенит, и в голове разливается расслабляющее приятное опустошение. Малфой неспешно проводит пальцами по спине Поттер, повторяя аккуратные изгибы, и, развернув ее, приобнимает за плечи, утыкаясь носом в пышные кудри и полной грудью вдыхая необходимый аромат. Пальцы безотчетно поглаживают бархатную кожу, и Малфой окидывает Поттер взглядом, мгновение путаясь в длинных изогнутых ресницах, прикрывающих глаза. Она легко улыбается. Уголки губ подрагивают, и Малфой просто наблюдает за этой картиной, не находя в себе сил ни двинуться, ни отвести взгляд от ее лица, постепенно проваливаясь в мягкий спокойный сон.