Die, Die My Darling

Поспать у меня не вышло. Заводить будильник, когда с тобой в комнате брат — значит заведомо раскрыть свой тайный план. На самостоятельное пробуждение рассчитывать я бы тоже не стала. Мало ли, что может произойти — выпью зелье Снегга и тогда наверняка все просплю, а без него могу провалиться в один из своих кошмаров, и перебужу весь дом. Все это явно не подходит, но и лежать всю ночь, борясь с желанием поспать, оказалось непросто. Пару раз я проваливалась в бездумную смесь сна и бодрствования и усилием воли распахивала глаза, заставляя себя повторять порядок приготовления напитка живой смерти. Зельеварение помогало откровенно плохо. Возможно, стоило все же использовать свои знания по назначению, но незаметно приготовить бодрящее зелье — еще большая утопия, чем пытаться не спать после насыщенного дня. Первое время помогали беспокойные мысли. То, что я планирую сделать — ужасно. Это не обычное необдуманное безумие. Не глупый порыв, который потом можно будет оправдать тем, что я не успела все взвесить или оценить. Я прекрасно понимаю, что собираюсь сделать. Понимаю даже, чем это чревато, но не могу отказаться от своего идиотского плана. Не могу удержаться от самой взвешенной и обдуманной глупости в своей жизни. Глаза начинают болеть от бесконечного разглядывания длинных штор. Те колышутся от легкого ветерка, задувающего из приоткрытой форточки. Мне уже начинает казаться, что красные складочки на ткани удивительно напоминают волны и даже покачиваются, как море, когда на алый ковер падает, размывая темноту, узкая полоска забрезжившего рассвета. Она медленно просачивается в комнату, выхватывая привычные очертания письменных столов, шкафов с одеждой и книжных полок. Нужно встать и что-то делать. Точно. У меня же был план. Тихо выскользнув из постели, беззвучно ступаю по мягкому ковру, добираясь до ванной. Надеюсь, что включить свет и запереть дверь выходит действительно бесшумно — разбудить Гарри не хочется совсем. Одернув пижамную рубашку с золотистыми полосками, отчаянно смотрю на свое отражение в зеркале. Закон подлости работает неумолимо — ни единого признака простуды. А я ведь даже легла спать с мокрой головой, не закрывая окно, но вместо желаемого результата получила только кошмарный беспорядок на голове — волосы торчат во все стороны и вьются даже сильнее обычного. Разве что кожа кажется болезненно бледной и лиловые тени залегают под покрасневшими глазами, но этого явно недостаточно. Таким набором можно похвастаться после любой школьной вечеринки, да и последствия удаляются парой взмахов палочки и одним элементарным зельем. Так, спокойно. Я знаю, что нужно делать. Дрогнувшими от недостатка сна руками дергаю дверцу шкафчика, вытаскивая объемную косметичку. Молния не желает поддаваться, но я все-таки справляюсь с ней, вытаскивая припрятанные простудные батончики. Это просто глупо. Фред с Джорджем за пару минут поняли бы, что со мной. Только, к счастью, никого из Уизли здесь не будет — все договорились встретиться в аэропорту. Мама, конечно, колдомедик, но она всегда с усиленной ответственностью подходит к нашим с Гарри болезням. К тому же, если правильно рассчитать дозу, симптомы будут не просто имитироваться, а возникнут на самом деле. Плевать. Другого выхода у меня все равно нет. Мерлин, чем я вообще занимаюсь вместо подготовки к поездке своей мечты? Это какое-то безумие. Наваждение. Испугавшись, что здравый смысл в кои-то веки возьмет верх, спешно разрываю блестящую бумагу, засовывая в себя батончик. Не чувствуя вкуса, на всякий случай съедаю все три, отдаленно подумав, что так можно и в Мунго попасть на все каникулы. Но другого выхода у меня нет. Настороженно проглотив последний кусочек, ощущаю мгновенно подкатившую к горлу тошноту, но только плотнее сжимаю челюсти и тщательно уничтожаю следы преступления. Эффект не заставляет себя долго ждать. Как только я расправляюсь с последней упаковкой, в горле что-то набухает, отдаваясь мгновенной болью. Нос закладывает, а голова начинает раскалываться. По телу разносится жар, и я с ужасом понимаю, что вдох отдается пугающим свистом в легких и острой болью. Хриплый кашель удается сдержать с трудом. Три батончика — перебор. Зато так наверняка. Взглянув на свое отражение, невольно морщусь. Теперь я выгляжу значительно хуже — один распухший нос чего стоит. Отлично. Никогда бы не подумала, что буду радоваться своему ужасному виду. Все потому что я спятила. Люди стараются оставаться здоровыми и выглядеть хорошо, а я упорно делаю все наоборот. Борясь со своим организмом за право получать кислород, тихо выскальзываю из ванной, выключая свет, и доползаю до кровати. Остается только ждать. Можно даже немного поспать. Как только потяжелевшая отказывающаяся работать голова касается подушки, я мгновенно проваливаюсь в болезненное темное небытие. Стоит векам закрыться, в сознание тут же стучится настойчивый мужской голос, бесконечно повторяющий мое имя: — Рони, Рони. Да просыпайся, Рони. Мама отправила меня будить тебя минут пятнадцать назад. Вставай. Слишком много слов. С трудом воспринимая их, нехотя разлепляю глаза, тут же заходясь болезненным хриплым кашлем, и отползаю к спинке кровати, пытаясь принять сидячее положение. Мутным взглядом нахожу плывущее лицо брата, отдаленно понимая, что происходит. — О, черт, — выдыхает Гарри, спешно наклоняясь ко мне. — Что с тобой? Выглядишь отвратительно. — Мы с тобой обычно выглядим одинаково, — собственный осипший голос пугает даже меня. Рука Гарри быстро касается моего лба, и его лицо вытягивается, а взгляд мгновенно становится напряженным: — Никуда не уходи. Я сейчас позову маму, — он нервно возвращает на переносицу съехавшие очки и спешно подскакивает с кровати. Шутку я оценила, а вот с дозировкой действительно промахнулась. Мышцы выкручивает от ноющей боли, и я еле как перебарываю желание рухнуть обратно на подушки. Надо постараться перестать умирать, иначе все зайдет слишком далеко. Не понимаю, когда перед глазами всплывает перепуганное лицо мамы и ее губы на мгновение касаются моего лба: — Мерлин, детка, да у тебя жар, — она говорит что-то еще, но я плохо слышу из-за заложенных ушей. — Все нормально. Нормально, — мои попытки встать прерываются строгим зеленым взглядом, и вокруг начинается настоящий хаос. Лили Поттер на работе и Лили Поттер дома — два совершенно разных человека, которым лучше никогда не пересекаться. Если же дело касается здоровья кого-то из семьи, две личности сливаются в одном человеке, и это просто опасно для всех окружающих. Я затеяла крайне рискованное мероприятие. Остается только надеяться, что никто не пострадает в моей скрытой войне за право остаться дома. Все вокруг начинает двигаться с невероятной скоростью. Две пары рук бережно помогают мне подняться, одновременно натягивая на меня теплые вещи — шерстяные носки, махровые штаны и неудобный колючий свитер. Вокруг горла моментально обматывается гриффиндорский шарф, а в двери мелькает лицо папы. Тот тут же получает какое-то задание и ретируется вниз. Мама вскакивает, убегая из комнаты, а на меня уже опускается теплый плед. Гарри тщательно укутывает меня в него так крепко, что не выходит даже пошевелиться, а потом подхватывает на руки, виновато поясняя: — Мама велела отвести тебя вниз. Твоей способности ходить я не доверяю и проверять не хочу. Мерлин, что я творю? Почему я даже не подумала о том, что заставляю всю свою семью ужасно волноваться? Эгоистичная идиотка. Спятившая. Это просто мерзко. К счастью, мысли пока не могут задержаться в сознании надолго. Оказавшись в гостиной, я тут же утопаю в ворохе подушек и одеял на диване — папа перевыполнил мамино поручение. Вокруг начинает летать куча медицинских приспособлений, за которыми хмуро наблюдает мама, что-то тщательно записывая. В рот вливается омерзительная настойка, но я послушно глотаю все лекарства, наконец понимая, что активная деятельность успокаивается. Рядом опускается папа, лучше всех сохраняющий спокойствие, и прижимает меня к себе, заботливо вытирая салфеткой мой нос: — Как ты себя чувствуешь, малышка? — взгляд у него добрый и все равно веселый. Папа никогда не впадает в панику — сначала все взвешивает, а потом уже, оценив, принимает решение. Почти всегда. По крайней мере, когда дело касается простуды. Осознав, что спокойно могу дышать, да и голова перестает гудеть, пытаюсь улыбнуться: — Уже намного лучше. С мамой нельзя болеть дольше пятнадцати минут. Папа усмехается, снова прижимая меня к себе, а вот маму теперь так просто не успокоить: — Как тебя угораздило, милая? — уверена, только в голосе Лили Поттер способны перемешаться строгость и заботливое волнение. Она негодующее покачивает головой и складывает руки на груди, погружаясь в глубокую задумчивость, а потом решительно затягивает пояс на персиковом халате: — Так, ладно. Вы двое — собирайтесь, а то опоздаете на самолет. Я остаюсь с Рони, — она строго оглядывает Гарри с папой и недовольно вопрошает. — Чего вы ее облепили с двух сторон? Тоже хотите заболеть и остаться дома? Двигаться никто не спешит. Папа примирительно вскидывает руки: — Лили, дорогая, успокойся. Присядь и выдохни. — Я не оставлю Рони! — голос Гарри раздается так близко к моему уху, что я подскакиваю от неожиданности, а рука брата мгновенно возвращает на место сползший с меня плед. Святые фестралы, это мучительно. Я просто чудовище. Мама с папой перебрасываются несогласными взглядами и одновременно собираются что-то сказать, но я понимаю, что спасать ситуацию нужно прямо сейчас, поэтому хрипло протягиваю: — Погодите. Мне действительно намного лучше. Мама, смягчившись, ласково улыбается и опускается на край дивана, касаясь моего колена: — Милая, в таком состоянии нельзя никуда лететь. Использовать порталы тоже может быть небезопасно. Попытавшись высвободить из-под пледа руку, натыкаюсь на строгую преграду в виде Гарри, который закутывает меня обратно, и послушно остаюсь в колючем коконе: — Я не могу. Но вы ведь можете. Вы не заболели. Мама возмущенно вскидывает брови, окидывая меня таким взглядом, словно я предлагаю ей бросить меня умирать: — Это не обсуждается, Рони! Оставить дома больную дочь и уехать на отдых — немыслимо! Гарри рядом согласно кивает, строго поглядывая на меня. Только папа спокойно наклоняет голову, позволяя мне ответить: — Это ведь обычная простуда, мам. Со всеми твоими зельями я приду в себя уже к вечеру, а через пару дней буду самой здоровой ведьмой в Годриковой впадине. Если что, миссис Хейзел всегда сможет помочь, хотя вряд ли понадобится. Это же ерунда. Всего лишь простуда, — повторяю с нажимом, моля Мерлина помочь мне. Теперь приходит очередь мамы с Гарри синхронно начинать говорить, но папа, задумчиво осматривающий нас всех, прерывает их речь легким движением руки: — Действительно просто простуда, Лил? Быстро осознав, что отец вполне вероятно сейчас станет моим единственным союзником, требовательно смотрю на маму. Та, оказавшись в тупике, недовольно поджимает губы, сдержанно кивая: — Простуда. Ничего себе, просто простуда, — сдаваться просто так она явно не собирается. — А как же осложнения. Как же… — Разве они появятся, если Рони будет в точности выполнять твои указания? — спрашивает отец, снова поднося к моему носу салфетку. Теперь лучше не влезать в их разговор. Благоразумно помалкивая, наблюдаю за проявляющимся на лице мамы недовольством. Это хороший знак — аргументы у нее закончились: — Да разве она станет все выполнять? Наши дети — твоя копия. За ними нужно присматривать. Гарри рядом теряется — с одной стороны, ему бы согласиться, но с другой — не очень хочется признаваться в таком. В итоге он просто переводит взгляд на меня, потуже заматывая шарф. Еще парочка таких жестов — и я просто задохнусь от напора заботы. — Лили, милая, — мягко начинает папа, — Вероника — взрослая девочка. Почти совершеннолетняя. Помню, в ее возрасте ты спасла мне жизнь на каникулах. Думаю, с простудой наша дочь в состоянии справиться. Иди, подготовь все, что ей пригодится. Возмущенная мама, впервые в жизни не знающая, чем перекрыть аргументы, еще пару минут колеблется, пытаясь поспорить, но в нашей семье с достоинством принимать поражения она умеет лучше всех, поэтому скоро встает, потрогав мой лоб, и, удовлетворенно кивнув, что-то спешно строчит на пергаменте, магией отыскивая нужные баночки и лекарства. Чудо, не иначе. Или просто папин дар убеждения. Проследив за быстрыми перемещениями мамы, папа поворачивается ко мне всем корпусом, ласково улыбаясь: — Ты сильно расстраиваешься, малышка? — получив неопределенное пожатие плечами, он одобрительно кивает и заявляет. — Не грусти сильно. Обещаю, мы повторим наше путешествие летом. Не могу же я оставить такую умницу без поощрений, — он подмигивает мне и чмокает в лоб, аккуратно потрепав по голове. — Обещаешь все выполнять? Спешно киваю и, растрогавшись, шумно хлюпаю носом, испытав безумный прилив благодарности и любви ко всей своей семье: — Спасибо, пап, — глаза слезились и без того, а теперь их начинает нещадно щипать. Меня еще и хвалят за стойкость, Мерлин. Не думала, что буду ощущать себя настолько омерзительно. Я ненавижу обманывать свою семью, а это уже переходит все границы. — Ну-ну, милая. Этого еще не хватало, — папа снова подносит к моему носу очередную салфетку и ободряюще прижимает меня к себе, покачивая из стороны в сторону. Реветь от этого хочется еще больше, но я упорно сражаюсь с собой, не желая расстраивать семью сильнее. — Я не брошу Рони! — уперто повторяет Гарри, с вызовом вскидывая голову. — Ей плохо, я никуда не поеду. Папа разводит руками, но в спор не вступает. Поднимается на ноги и, подмигнув мне, выходит из комнаты. Непробиваемое упрямство мы получили от отца, но он все-таки взрослый человек, явно знающий намного больше нас. Дождавшись, когда спина папы скроется на кухне, оборачиваюсь к брату, который снова не позволяет мне высвободиться из плена пледа, и сталкиваюсь с твердой непоколебимой решительностью в его глазах. Гарри открывает было рот, чтобы разразиться очередной непоколебимой тирадой, но я подбираюсь к нему ближе, тихо протягивая: — Я ценю это, Гарри, правда, но кто тогда будет показывать мне все через зеркало Сириуса? — передумав говорить, Гарри захлопывает рот, подбирая возражения, а я продолжаю. — Кто подберет мне настоящий французский берет? Не поверю, что кто-то, кроме тебя, справится. Чувствую себя полной идиоткой. Обычно я знаю, как убедить Гарри, но сейчас создается ощущение, будто я использую против него запрещенные приемы. В любом случае, если уж я решила устроить все это, нужно постараться хотя бы не испортить каникулы брату. Гарри обреченно вздыхает, покачивая головой, но сказать ничего снова не успевает: — Хочешь бросить Джинни, в конце концов? Она мне этого не простит. Лишнее. Совершенно. Я сейчас договорюсь до своего полного словесного поражения. — Джинни будет с братьями! — вскидывается Гарри, мстительно вытаскивая из пачки салфетку и растирая мой нос. — А ты — одна. Интересно, что бы произошло, если бы удалось приложить хотя бы часть нашего упрямства и упорства к учебе? — Беретик, — жалобно протягиваю, моргнув. — С помпоном. Красный. Гарри закатывает глаза и, переусердствовав, слишком активно растирает мой нос, но я стоически переношу эту пытку заботой. Подгадав момент, когда брат тщательно собирает рассыпанный вокруг ворох салфеток, все-таки высвобождаю одну руку, быстро перехватывая его запястье: — Слушай, я понимаю. Я бы тоже не хотела ехать, но поменяй нас местами. Ты бы меня из дома пинками выгнал. Отложив собранный мусор, Гарри поворачивается ко мне и накрывает ладонью мою руку: — Это же была твоя мечта, Рони, — он упирается лбом в мой лоб и совсем тихо добавляет. — Целая неделя. Мы ни на один день раньше не расставались. Хочется вцепиться в руку брата и не выпускать ее никогда. Даже голова начинает кружиться, и приходится сглатывать подступающие слезы. Это действительно страшно. Жутко до одури. И я не понимаю, как смогла решиться на нечто подобное, но теперь отступать некуда, хотя осознание буквально выбивает воздух из легких. Тяжело сглотнув, выдыхаю почти беззвучно, прикрыв глаза на мгновение: — Я там же, где и ты, верно? — Гарри настороженно кивает, заправив мне за ухо прядь волос. — И наоборот. Значит, я наполовину буду во Франции, а ты дома, со мной. Гарри прикрывает глаза, мотая головой, и отрешенно выдыхает: — Я передам Фреду с Джорджем, что их согревающие чары никуда не годятся. Тоже мне, выпускники. Изобретатели, — он бурчит, но сдается, а я отрицательно дергаю подбородком: — Нет-нет. Я помыла голову перед сном и забыла закрыть форточку. Хорошо, что хоть ты не заболел. Прости. Гарри отстраняется, старательно закутывая меня обратно в плед, и тщательно перевязывает мои волосы, чтобы они не мешали: — Ты дурная, Рони. Включить тебе что-нибудь? — я мотаю головой, не желая перебивать прощание с семьей дурацкими новостями. — И только попробуй не реагировать, когда я буду с тобой связываться. Если вдруг станет хуже хоть немного — сразу дай знать, — Гарри так стремительно превращается в строгого старшего брата, читающего нотации, что я невольно улыбаюсь, шумно шмыгнув носом. Это будет тяжелая неделя. Невыносимо трудная. Я совершенно не продумала этот момент. Не представляла, на что обрекаю себя. — Гарри! — голос мамы разносится по гостиной грозным рокотом. — Нам выходить через пятнадцать минут. Живо одевайся. Брат виновато разводит руками, напоследок потрепав меня по голове, и подрывается с дивана, бросаясь собираться под строгим взглядом матери. Она же быстро раздает мне указания, раскладывая на журнальном столике бесконечное количество бумажек с планом лечения, баночек с зельями и лекарств. Я окончательно перестаю понимать, чего она от меня хочет, но послушно киваю, чувствуя себя неразумной первокурсницей. — Я предупредила миссис Хейзел. Если не пройдет — она тебе поможет. Еще я сказала Петунье. Если почувствуешь себя хуже — свяжись с ней, — ого. А вот это уже действительно серьезно. Впрочем, с тетей вполне можно общаться, а вот на глаза дяде лучше не попадаться. — Повтори, что тебе нужно пить, — требовательно уточняет мама. Я растерянно моргаю, внезапно ощутив острую потребность в дополнительных курсах колдомедицины, но подмога в виде папы успевает как раз вовремя: — Дорогая, Рони умеет читать. Ты ведь все ей расписала, — он мягко улыбается и, коснувшись губами моего лба тихонько добавляет. — Где взять деньги, ты знаешь. Как болезнь пройдет, повеселись хорошенько. У тебя ведь остались здесь друзья? Но не раньше, чем будешь уверена, что здорова, — он обнимает меня за плечи и быстро целует в щеку, подпуская маму. — Спасибо, — только и успеваю протянуть, попадая в заботливые объятия Лили Поттер, внезапно сбросившей с себя личность колдомедика: — Мерлин, милая, ты только поправляйся. Не расстраивайся, — рыжие волосы щекочут мне нос, но я прижимаюсь к маме ближе, действительно чувствуя себя намного лучше. Спешные шаги на лестнице оповещают о приближении Гарри, и, когда мама заканчивает впихивать в меня очередную порцию лекарств, брату все-таки удается прорваться ко мне, заключая в крепкие болезненные объятия. Дышать становится тяжело, но я только широко улыбаюсь, глотая подступившие снова слезы, и хрипло протягиваю: — Не забудь — ты веселишься за двоих. Передай ребятам привет. И постарайтесь там не нарваться на неприятности. — Без тебя у нас в два раза больше шансов, — мрачно хмыкает Гарри, касаясь губами моего лба. За сегодняшнее утро я получила убийственную дозу семейной любви и заботы. Гарри отрывается от меня с трудом. Да я сама, выпутавшись из пледа, едва справляюсь с тем, чтобы расцепить пальцы и выпустить брата. — Завтрак, милая, — мама опускает на заставленный столик тарелку и чашку, и тут же добавляет. — Я понимаю, что не хочется, но поесть нужно обязательно. Все очередные попытки Гарри замотать меня в плед, превратившиеся в навязчивую идею, оказываются бессмысленными — я снова выпутываюсь из колючего кокона и послушно кусаю тост, отдаленно осознав, что глотать все еще больно. — Нам пора, — заявляет папа, оглядывая поочередно всех членов семьи. Мама издает какой-то невнятный звук и, не позволяя мне встать и запретив провожать их, снова прижимает меня к себе. Поток напутственных слов пролетает мимо сознания, и я оказываюсь снова в руках брата, точно так же бормочущего мне на ухо что-то неразборчивое. Папа оказывается последним и, в отличие от остальных, не изображает на лице всемирную скорбь: — Будь умницей, милая, — просто произносит он, выпуская меня, а я вскидываю голову, понимая, что подозрительно близка к тому, чтобы разреветься. — Удачного вам отдыха, — пытаюсь подняться на ноги, но под тремя строгими взглядами остаюсь на диване, вяло тыкая вилкой в яичницу. Прощальные слова и бесконечные напутствия продолжаются, даже когда Гарри с чемоданом скрывается в коридоре, перед этим несколько раз выглянув из-за угла. Но и он исчезает, а характерный щелчок двери и шум отъезжающей машины оповещают о том, что я все-таки осталась одна. Дома мгновенно становится тихо. Оглушительно. Неправильно. Здесь никогда не было тихо. Стоило попросить Гарри включить хотя бы пылящийся обычно телевизор, чтобы не утопать в этой пугающий навалившейся тишине. Я и подумать не могла, что от отсутствия звуков может становиться так жутко. Шумно отодвинув тарелку, заваливаюсь набок, зарываясь лицом в кучу мягких подушек, и подавляю беззвучный всхлип. Ты настоящая дура, Рони. Во что ты вообще ввязалась? Ради чего? Ради кого? Сознание разрывается на части. Разве это должно быть выбором? Разве людям нужно выбирать между семьей, друзьями и одним единственным человеком, при случайной мысли о котором по коже пробегают мурашки? Это несправедливо. Все должно быть гармонично. Не найдя в себе сил и дальше сидеть в поглощающей тишине, делаю уверенный глоток кофе и поднимаюсь на ноги. Выходит не так легко, как хотелось бы — меня пошатывает, — но я оставляю на диване плед и неспешно двигаюсь в путешествие по дому. Бесцельно побродив из комнаты в комнату, решаю, что все-таки нужно понемногу отменять действие батончиков. Съесть столько же, сколько с утра — слишком рискованно, поэтому я распаковываю только один. Жар отступает буквально через четверть часа, да и дышать становится намного легче, но я не поддаюсь секундному искушению закинуть в себя еще парочку. Все-таки теперь торопиться некуда, а рисковать побочными эффектами будет глупо. Выудив из сумки свои драгоценные пластинки, прижимаю их к груди, совершенно необоснованно ощутив острый прилив радости. У меня явно проблемы с головой. Теперь их даже на температуру не списать. Ноги, шаркая по дощатому полу, выносят меня к родительской спальне, и я толкаю тихо скрипнувшую дверь, тут же проходя в залитую солнцем комнату. Все вокруг кажется безупречно прибранным и чистым — мама всегда относится к порядку крайне щепетильно, — но расставленные повсюду семейные колдографии все-таки делают спальню жилой и уютной. Что там я обещала Сириусу? Не лезть и позволить взрослым во всем разобраться? Едва ли он поверил. Окажись крестный на моем месте, он бы поступил точно так же. Победив в секундных торгах с голосом совести, спешно шагаю к двери в отцовский кабинет, дергая ручку. Открытие оказывается безрадостным и пугающим. Дверь не просто отказывается поддаваться — с такой проблемой вполне справился бы нож Сириуса или пара обычных магловских невидимок, — на нее наложено то же заклинание, что и во время Рождества. Даже оставляя меня в доме одну впопыхах, папа не ограничился обычным запирающим заклинанием, а сейчас достать его палочку нет совершенно никакой возможности. Отложив картонки с пластинками на пузатый комод, наклоняюсь к замку, недовольно пыхтя и пытаясь снять магию, хотя прекрасно знаю, что ничего не выйдет. Можно было бы опробовать одно любопытное заклинание, идеально подходящее для таких случаев, но министерское ограничение никто не отменял, а получить, в лучшем случае, последнее предупреждение и порцию материнского гнева — не самая удачная идея. Может, мне и не стоит знать, что там прячет отец. Тем более, лезть в это без Гарри. Досадливо дернув ручку напоследок, решительно возвращаюсь в гостиную, подавив очередной приступ кашля. Вспомнив, зачем я вообще ходила наверх, подбираюсь к проигрывателю, наугад вытаскивая одну из трех пластинок, и мгновенно подставляю ее под иглу, покрутив ручки. Бархатный голос Пола Маккартни, откашлявшись, заливает комнату, вытесняя душащую, крадущуюся со всех сторон тишину. Так намного лучше. Гостиная немного наполняется теплом и возвращает себе капельку домашней обстановки. Безынтересно скользнув взглядом по лакированной каминной полке, натыкаюсь на широкие часы с маленькой фигуркой львенка. Мы с Гарри в детстве могли подолгу их рассматривать, просто перекидываясь бессмысленными репликами. Смутная неоформленная мысль проскальзывает мимо, и я почти пропускаю ее, но, мотнув головой, все-таки справляюсь с тем, чтобы сопоставить мирное движение стрелок со временем. Точно. Все должны были уже сесть в самолет. Раз никто не вернулся и ничего не произошло, нужно написать Малфою. Буквы из-под пера выходят удивительно сухими и безрадостными, но я сворачиваю пополам пергамент, отправляясь на поиски любезно оставшейся со мной Букли. Птицу удается найти на кухне, но она явно не хочет никуда отправляться в такую рань и, услышав непривычный адрес, недоверчиво смотрит на меня, важно вычищая перья. Наш немой диалог заканчивается вполне ожидаемо. Боднув мою руку, Букля вытягивает лапку, позволяя привязать к ней записку, и недовольно расправляет крылья, вырываясь в открытое окно. Я же совершенно внезапно осознаю, что белая точка, которую я провожала взглядом, уже давно исчезла среди пушистых облаков, и подавляю зевок, от которого глаза начинают слезиться. Нужно поспать. Хотя бы немного. Но перед этим съесть еще один оздоровительный батончик. Отложив пустую упаковку на край стола, обещаю себе обязательно прибрать все позже. Усталость наваливается внезапно. Так всегда случается. Ходишь по дому, чем-то занимаешься, а потом вдруг вспоминаешь, что ночь не спал и вообще чувствуешь себя отвратительно. Ощутив, что горло уже почти не царапает, проваливаюсь головой в ворох подушек, мгновенно закрывая глаза. Усталость берет свое, но как-то неправильно, урывками. Сон то появляется, то выталкивает меня на поверхность совершенно бесцеремонно, и мне приходится переворачиваться, путаясь в одеялах и сбивая ногами постельные принадлежности. Образы в уставшем сознании появляются туманно, никак не желая приобретать очертания. Только кажется все время, что откуда-то веет холодом, и в голове звучит размеренный стук маленьких каблучков по каменному полу. Настойчивый и бесконечный, он усиливается, стуча уже где-то в висках, и я резко открываю глаза, слишком быстро принимая сидячее положение. Неприятные ощущения, навеянные сном, отступать сразу не желают, и я бессмысленно пялюсь на колышущуюся штору, невесомо скользящую по ковру. Какого фестрала? Окно ведь было закрыто. Мотнув головой и не без усилий сбрасывая с себя остатки сна, решительно поднимаюсь на ноги, захлопнув открытую форточку. Погода решила испортиться. Взгляд утопает в начавшей зеленеть клумбе под окном, и я бесцельно рассматриваю ее, отдаленно осознав, что начинает вечереть. Странно. Мне казалось, что я и пары часов не проспала. Повернувшись все к тем же часам, удивленно моргаю, а потом недоумение сменяется жуткой паникой. Двадцать пять минут. Ровно столько у меня осталось. Насколько я могу рассчитывать, что пунктуальный Малфой, обожающий все контролировать, из соображений вежливости задержится хотя бы на пару минут? Мерлиновы фестралы, на подобные размышления времени у меня совершенно точно нет. Подорвавшись с места, спешно рассовываю по местам все выставленные мамой баночки и сгребаю кучу бумажек с напоминаниями. Забросив на кухню посуду, даже не понимаю, как успеваю ее помыть и, собрав разбросанные подушки, поправляю диван, окинув гостиную цепким взглядом. Кажется, все в порядке. Все, кроме меня. Ринувшись наверх, едва вписываюсь в поворот коридора, проскользив шерстяными носками по полу, и вытаскиваю из тумбочки косметичку, наспех приводя себя в приемлемый вид. Расческа, явно издеваясь, путается в волосах вместо того, чтобы стать моим союзником в неравной борьбе с кудрями. Махнув на это дело, привычно завязываю ленту, на ходу достав из тумбы осколок зеркала Сириуса — Гарри всерьез может вернуться домой, если я не буду выходить на связь. Рисковать так не стоит. Уж точно не в ситуации, когда у нас в доме человек, которого брат не переносит. Дернув дверцы шкафа, я моментально впадаю в ступор. Очевидно, оставаться в растянутых штанах и свитере с оленями не стоит, но я все-таки дома. Вытащив легкое платье с плиссированной юбкой, переодеваюсь, уставившись в зеркало. Нет, это слишком. Малфой решит, что я специально готовилась к его приходу. Еще чего. Пребывая в решимости доказать, что это не так, натягиваю старые домашние джинсы, но тут же снимаю их. Так он обязательно поймет, что я специально делала вид, что не жду его. Мерлин, почему так сложно? И куда подевалась вся сносная одежда из моего шкафа? Это просто нечестно. Нервно листая вешалки по третьему кругу, наконец вытаскиваю хоть что-то немного подходящее и живо убираю разбросанные вещи, просто запихивая их обратно в шкаф. Мама бы непременно разразилась гневной тирадой, увидь она это, но ее здесь нет, поэтому я просто обещаю себе позже сложить все аккуратно и по местам. Мысль о том, что я что-то забыла, утопает в коротком стуке в дверь. Сердце замирает на мгновение, и я дергаюсь к двери, вылетев в коридор. Выругавшись, возвращаюсь обратно, захватив осколок зеркала, и спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. В прихожей ноги врастают в пол, заставляя меня нелепо замереть. Он же поймет, что я бежала к чертовой двери через весь дом. Нет. Немного подождет. Запрещая себе двигаться и смотреть в высокое вытянутое зеркало, пытаюсь привести дыхание в норму, приглаживая волосы. Знаю, что это бесполезно, но не могу себя остановить. Сердце лихорадочно мечется в грудной клетке, норовя выскочить, и я напряженно сглатываю, упорно не понимая, откуда взялось это неадекватное волнение. Это же Малфой. Все тот же Драко Малфой. В моем доме. Мы будем тут только вдвоем. О, черт. Стук повторяется, и я шагаю вперед, совершенно не чувствуя ног. Пальцы, вздрогнув, тянутся к изогнутой дверной ручке, и я медленно выдыхаю. Теперь отступать точно некуда. *** Малфоя накрыло волной лихорадочного любопытства. Он уже слышал, как исчез домовик Забини, которому было поручено доставить гостя хозяина и сразу же уходить, но еще не успел открыть глаза, когда в легкие тут же втянулся теплый весенний воздух. Разочарования Малфой не ощутил. При взгляде на невысокий каменный домик, обвитый зеленеющим плющом, внутри только разнеслось легкое недоумение. Он даже оглянулся на всякий случай, замечая вокруг мощеную улочку и похожие дома, и толкнул калитку, не встретив никакого сопротивления. Ступая по округлым камням, выстилающим дорожку к крыльцу, охваченную газоном и просыпающимися растениями, Малфой еще сомневался. Вдруг домовик что-то перепутал. Вдруг Поттер написала неверный адрес. Все это вполне могло случиться, но, поднявшись по деревянной лестнице и коротко постучав, он мгновенно отказался от всех сомнений. Что-то в этом доме было особенное. Что-то абсолютно поттеровское. Оно начиналось где-то на красноватой черепице крыши и заканчивалось гостеприимным ковриком под ногами. Чистым, почти новым. Вот как, значит, живут герои. Малфой не понимал, что думает по этому поводу. Он не рассчитывал увидеть шикарный особняк, древний замок или огромное поместье, но представлял себе что-то величественное, пышное и особенное. Бесконечные сады или форменный фонтан перед домом. Хоть что-то, бросающееся в глаза. Однако в глаза ничего не бросалось, хоть он и ощущал, что место перед ним действительно особенное. Не мог это объяснить, просто чувствовал. Вспомнив, что находится на улице, где его кто-нибудь может увидеть, Малфой постучал еще раз, дернув уголками губ. Все тяжелые мысли исчезли из головы. Он не волновался, что что-то могло случиться, но был уверен, что Поттер услышала его стук с первого раза, а теперь стоит по ту сторону двери и переминается с ноги на ногу, не решаясь признаться себе, что ждала его. Малфой уже собрался было озвучить свои мысли, когда дверь открылась и из-за нее появилась маленькая ручка, затягивая его внутрь. Очень милая альтернатива приглашению войти. Перед лицом мелькнула черная копна волос, и Поттер выглянула на улицу, внимательно осматриваясь по сторонам. Удовлетворенно кивнув, она так же быстро захлопнула дверь и только потом повернулась, мгновенно улыбаясь: — Привет. Интересно, где их эльф? Почему хозяйка дома сама открывает дверь и впускает гостей? Поттеры, что с них взять. Малфой запоздало обернулся и, растерявшись на мгновение от увиденного, выдохнул почти беззвучно: — Привет, — взгляд вцепился в Поттер, не позволяя двинуться или сказать что-то еще. У него словно разом отказались работать все мышцы в теле. Можно было только смотреть на нее и утопать в свете. Поттер так чудесно вписывалась во всю обстановку узенькой непривычной прихожей, что Малфой словно окунулся в котел с домашним теплом и уютом, абсолютно однозначно отвечая на вопрос, что же такого особенного в этом доме. Маленькая хрупкая Поттер с кошмарным хаосом из растрепанных волос на голове отбрасывала вытянутую тень на приветливую желтую стену. На ней было приталенное платье с легкой юбочкой, заканчивающейся летящей оборкой, а сверху — рубашка с закатанными рукавами, завязанная краями в узел. Она просто стояла рядом с вешалкой и дурацкой желтой стеной и делала прихожую гриффиндорской. Смотрела своими большими травянистыми глазами и вселяла лихорадочное желание улыбаться. Святые фестралы, они не виделись какую-то пару дней, почему кажется, будто прошла целая вечность? — Проходи, — наконец выдохнула Поттер, мотнув головой сначала в сторону вешалки, а потом к теплому свету, льющемуся из другой комнаты. Неуверенно переступила с ноги на ногу и попыталась протиснуться между фигурой Малфоя и стеной. Он совершенно неосознанно опустил взгляд, зацепившись за бордовые вязаные носочки. Моргнул, пытаясь осмыслить свое открытие. Вот почему она кажется даже меньше, чем обычно. Проследив за взглядом Малфоя, Поттер уставилась на свои ноги так, словно они ей и не принадлежали. Издала отчаянный мученический выдох и прикрыла глаза, борясь с желанием приложиться затылком о стену. Значит, все-таки ждала его. Хотела выглядеть хорошо. Переодевалась. Наверняка не один раз. Малфой испытал необъяснимый прилив тихой радости. Заодно вспомнил, что в чужой дом не принято приходить просто так и у него вообще-то заняты обе руки, и ощутил себя полным идиотом. — Это тебе, — вытянув руку с цветами, проговорил он, добавляя. — Выглядишь очень мило. В его исполнении слова прозвучали как издевка, и Поттер даже возмущенно вскинула подбородок, но разглядела в лице Малфоя неловкую искренность и улыбнулась: — Спасибо, — букет оказался в ее руках, и бледные щечки попытались слиться по цвету с пышными маками. Твердо решив, что всю эту идиотскую неловкость срочно нужно преодолеть, Малфой живо снял мантию и, повесив ее на одинокую вешалку, без лишних вопросов двинулся за Поттер, оказываясь в просторной гостиной. Обилие красного цвета показалось вполне ожидаемым. Поттер пробормотала что-то невнятное, положив цветы на деревянный журнальный столик, и метнулась к высокому шкафу. Неловко потянувшись к верхней полке, она выудила оттуда объемную вазу и, чуть не свалив на себя все остальное, куда-то убежала. Все ее быстрые отрывистые действия выдавали хаотичную панику, но Малфой с трудом понимал, чего она боится. Это ее дом. Он здесь просто гость. Вряд ли у Поттер действительно есть причины для смущения или волнения. Малфой покорно остался осматриваться и дожидаться ее. В комнате, вопреки всем ожиданиям, оказалось уютно. Мягкий желтоватый свет дополнял всю бордовую палитру и создавал спокойную домашнюю атмосферу. Никаких мудреных скульптур или украшений не было. Не было даже громоздких семейных портретов, зато на лакированной каминной полке обнаружилась парочка колдографий в рамках. Люди с них улыбались и казались до неприличия счастливыми. На одной из стен Малфою все-таки удалось обнаружить гриффиндорский гобелен, и он ощутил себя странно. Необъяснимо. Атмосфера должна была казаться враждебной и отталкивать, но вместо этого комната дружелюбно принимала его, словно крича о том, что ей, вообще-то, плевать, с какого он факультета. Рады здесь всем. Мягкий бархатный диванчик с креслами, ровный ряд из пары шкафов и деревянных тумб создавали с камином единый уголок тепла и уюта. Малфой совершенно некстати представил, как выглядит эта комната на Рождество, и медленно выдохнул. Воображение живо дорисовало радостных смеющихся людей. Они дарили друг другу подарки, шумели за столом, наперебой разговаривая, и наверняка танцевали прямо посреди гостиной. Едва ли эти танцы имели хоть что-то общее с балами и приемами, которыми было заполнено расписание каждого второго слизеринца. Ему хотелось хотя бы один раз оказаться в такой компании, но Малфой прекрасно понимал, что он остался бы в ней чужим. Если сейчас только Поттер было позволено видеть, как он может улыбаться, возможно, когда-нибудь он смог бы открыться и кому-то еще. Нелепые фантазии. Бессмысленная ерунда. Поттер ворвалась в комнату маленьким ураганом, двумя руками придерживая объемную вазу. На ногах у нее теперь были черные лакированные туфельки с ремешками, и, наблюдая за тем, как она опускает цветы в вазу, пытаясь протиснуть стебли в слишком узкое горлышко, Малфой не сдержался: — Зря ты сняла носочки. Было действительно мило. Справившись с цветами, Поттер медленно подняла голову, собираясь испепелить его взглядом, и едко процедила: — Хочешь, подарю тебе такие же? Малфой с достоинством повел плечами и спокойно парировал: — От подарков в приличном обществе не отказываются. Метко брошенный словесный камушек попал точно в цель. Поттер поджала губы и, сводя тонкие брови, мстительно заявила: — У меня только гриффиндорская пара. Красные такие. С желтыми полосочками. В этом сомнений у Малфоя не было никаких. Иногда начинало казаться, что если Поттер кто-нибудь увидит без красной детали в одежде, то мир рухнет. Но сдаваться он не собирался: — Все равно мило. Сама вязала? — усмехнулся Малфой, живо представляя неугомонную Поттер в ближайшем кресле со спицами в руках. За такую картинку в жизни можно многое отдать. Улыбка на лице Поттер стала жуткой. Она сощурилась и активно закивала, потряхивая мелкими кудряшками: — Ну разумеется, а как иначе? Сидела долгими зимними вечерами у камина, думала о тебе и вязала. Не будешь носить — я обижусь. Малфой мгновенно заверил ее, что не может допустить ничего подобного. В конце концов, это просто невоспитанно. Поттер, не сдержавшись, все-таки рассмеялась и шагнула к нему, поднимаясь на носочки и касаясь губами его щеки. Мягко, аккуратно. Все еще не веря, что может так себя вести. Малфой улыбнулся, ощутив привычный аромат, опутавший его при ее приближении. Неловкость медленно, но неизбежно отступала, пугаясь тепла, исходящего от Поттер. Она отшагнула назад, собираясь что-то сказать, но не успела. Малфой нахмурился, рассматривая ее лицо, и попытался понять, что именно его смущает. Салазар, очевидно. Как только он умудрился не заметить этого сразу. Поттер казалась бледнее, чем обычно, а вот маленькие крылья ее носа покраснели и опухли. Удивительно, как его сознание смогло проигнорировать такую заметную деталь. — Ты что, заболела? — быстро уточнил Малфой, хмурясь, и попытался перехватить ее запястье, но Поттер спешно хлопнула себя ладошкой по лбу: — Нет-нет, — наперекор своим словам она шумно чихнула, едва успевая прикрыть рот, и беззвучно выругалась. — Прости, я немного проспала и не успела до конца выздороветь к твоему приходу, — метнувшись к очередному шкафу, она что-то вытащила оттуда, но Малфой уже окончательно перестал понимать, что происходит. У нее жар, и она бредит. С другой стороны, она кажется такой странной всегда. Малфой понятия не имел, что нужно делать в подобных ситуациях. Сам он болел редко, а лечением занимались колдомедики под пристальным наблюдением матери. — Может, тебе прилечь? — осторожно предложил он, вспоминая, что его обычно отправляли в постель переждать пару дней болезни. Перспектива не из лучших, но вдруг Поттер действительно плохо? — Нет, — Поттер обернулась к нему и спешно добавила. — Я в порядке. Так нужно было, чтобы остаться дома. Вариант с жаром начинал казаться Малфою самым правдоподобным. Скептически оглядев Поттер, он вопросительно вскинул брови и уточнил: — Ты хочешь сказать, что заболела, чтобы не поехать с семьей, и пытаешься убедить меня после этого, что ты в порядке? Поттер показалась задумчивой всего на мгновение. Затем она довольно кивнула и заявила: — Не по-настоящему, — смутившись, она замерла и мрачно добавила. — По-настоящему заболеть у меня не вышло. Но сейчас я в порядке, правда. Бредит. Определенно. Как бы Малфой ни убеждался в этом с каждым ее словом, Поттер действительно стала выглядеть вполне здоровой. Буквально за пару минут болезненная бледность исчезла, да и опухший нос принял свой обычный вид. Чихать она тоже больше не пыталась. Осознать все это становилось сложно. Малфой терялся в куче вопросов, возникающих в голове, и настороженно наблюдал за приближающейся Поттер, утратившей все намеки на болезненный вид. Она усмехнулась, заметив его замешательство, и пожала плечами: — Лучше не вникай. Идем, я покажу тебе дом, — длинные пальчики обхватили ладонь Малфоя, помогая преодолеть ступор. Рука у нее оказалась вполне привычной. Маленькой, не горячей, но теплой. Приятной. Не особо похоже на жар. Малфой послушно шел за Поттер, удивленно отметив, что обеденный стол у них стоит прямо на кухне, да и никаких широких величественных лестниц тоже не обнаружилось. Всего одна — деревянная, делающая резкий поворот, узкая. Даже это не смогло сделать дом менее уютным. Они оказались в длинном узком коридоре на втором этаже, и Поттер показала пару гостевых комнат, обойдя родительскую спальню. Добравшись до одной из дверей, она напряженно выдохнула, скосив взволнованный взгляд на Малфоя, и крутанула ручку, пропуская его вперед. Так выглядела мечта кучи подростков из Гриффиндора. Настоящий рай для них. Малфой потонул в избытке красно-желтых оттенков. Просторная комната переполнялась ими. На стенах тянулись гриффиндорские флаги, эмблемы и плакаты. — Это твоя спальня? — уточнил он, хотя ответ был очевиден. Поттер прошагала к кровати, и Малфой только сейчас осознал, что мебель здесь дублируется зеркально. — Наша с Гарри, — медленно протянула она, внимательно наблюдая за реакцией Малфоя. Тот остановился на секунду. Прошел за Поттер мимо письменного стола с разбросанными пергаментами и журналами и шкафов с комодом. Снова замер. Он не понимал, что чувствует. Сначала вспыхнувшее раздражение схлынуло. — Ты живешь в одной комнате с братом? — переспросил Малфой, все еще пытаясь найти в себе хотя бы намеки на брезгливое пренебрежение. — Тебе почти семнадцать, Поттер. Ты же уже взрослая. Да и комнат у вас хватает. Злость не желала появляться. В глубине души Малфоя это не сильно удивило. Его бы не удивило даже, скажи она, что спит с братом в одной постели. Все идиотские шуточки вылетели из сознания. Это просто казалось неоспоримым фактом. Малфой довольно давно поймал себя на мысли, что переносит веселящуюся и счастливую Поттер только в компании брата. Рядом с ним она казалась защищенной, и все их раздражающие привычки, раньше выглядящие странными, стали для него чем-то вроде гаранта того, что Поттер в порядке. Малфой ненавидел делиться. Его выворачивало наизнанку каждый раз, когда Поттер оказывалась в своей компании и разговаривала там со всеми сразу или улыбалась всему Хогвартсу одновременно, но с братом все было иначе. Он словно понимал где-то в глубине сознания, что не выдержит такой конкуренции. Что любовь Поттер к брату была непоколебимой и пытаться влезть во все это ему совершенно не стоит. Станет только хуже. Это действительно просто опасно. Поэтому Малфой пытался прийти к единственному разумному выходу — игнорировать все эти странные и непонятные для него вещи. Не пытаться осознать их тайную необъяснимую связь и просто принять это. Главный гриффиндорский избранный все так же его враг, но вот его сестра — другое дело. Они два разных человека, хотя поверить в это поначалу было непросто. — Родители пытались нас расселить лет в тринадцать, но мы не захотели, — с вызовом бросила Поттер, вздергивая подбородок. Глаза у нее яростно сверкнули, выражая готовность отстаивать ее правоту. — Красивая комната, — примирительно заявил Малфой, пытаясь свернуть с опасной дорожки. Получилось. Отходила Поттер зачастую так же быстро, как и закипала. Не всегда, но чаще Малфою везло. Или он просто постепенно учился подстраиваться. Взгляд скользнул по стене над кованой спинкой кровати, и уголки губ невольно вздрогнули. Сначала от количества колдографий и плакатов зарябило в глазах, а потом Малфой понял, что лучше рассматривать их по отдельности, а не пытаться объять взглядом сразу все. Если бы кто-то сказал Малфою год назад, что он будет стоять в комнате Вероники Поттер и с интересом рассматривать стену над ее кроватью, он бы не выдержал и рассмеялся, посоветовав говорящему обратиться в Мунго. Теперь же он оглядывался по сторонам со смесью любопытства и волнения. Слишком интимно — вот так иметь возможность узнать о ней побольше, оказаться в самом личном и спрятанном от других уголке ее пространства. Понимать, что она впустила его сюда. Сделала это осознанно, не сопротивляясь и не строя невидимых стен, чтобы скрыть какие-то детали. Это было интересно. Крошечное путешествие в жизнь Поттер, говорящее о ней больше, чем тайные часовые встречи в темных коридорах замка или непродолжительные ночные прогулки вокруг Хогвартса. Мысленно отделив плакаты от колдографий и хмыкнув при виде выделяющейся, лишней здесь вырезки из женского журнала, Малфой сощурился, рассматривая счастливое лицо Поттер на снимках. Она смеялась на каждой колдографии. Улыбалась и обычно обнимала кого-то. Чаще — брата, крестного или родителей, но попадались и другие. Вот тогда Малфой немного успокаивался, ощущая зарождающееся внутри негодование и собственническую злость. Хоть что-то привычное пробивалось сквозь волну новых, пока плохо понятных ему эмоций. Удивительно, но почти каждую колдографию Малфой легко мог отнести к определенному событию — первый квиддичный матч, Святочный бал, выпускной прошлого года. Не то чтобы он тогда специально смотрел на Поттер, но ее нельзя было не заметить. Опустив взгляд на постель, Малфой насмешливо вскинул брови. На красных подушках аккуратно были разложены три мягкие игрушки — большой черный пес, мягкий плюшевый олень и львенок с пушистой гривой в гриффиндорском шарфе. — Беру назад свои слова о том, что ты уже взрослая девочка, — не сдержавшись, фыркнул Малфой. Он ожидал очередного хмурого взгляда, поджатых губ и нарочитого недовольства, но Поттер и так довольно долго позволяла ему угадывать свои действия. — О, во имя Мерлина, Малфой, просто позволь себе расслабиться, а не изображать придурка, — спокойно протянула она. Слишком серьезно, без намека на шутку, и Малфою стало не по себе. Неприятный щелчок по собственному самомнению. Маленький, но вполне ощутимый. Так выходило только у нее. Нужно было что-то ответить, но он не смог. Грубить ей не хотелось, а подобрать что-то лаконичное и достойное Малфой не успел. Поттер снова сбила его с толку. На это раз слишком стремительно и ошеломляюще. На секунду она прислушалась к чему-то, сощурившись, а потом резко дернулась к тумбе, шумно хлопая дверцей. На ковер тут же повалилась куча журналов, свитки, письма и косметика. Поттер, как истинная обладательница своей фамилии, в порядке не нуждалась. Он ее угнетал. Малфой ошарашенно проследил за тем, как она выхватила темную коробочку с помадой и, выкрутив ее, мазнула по носу, равномерно распределяя красный цвет по коже. Осмыслить это совершенно идиотское действие Малфой не смог — она уже тянула его вниз, на ходу стирая помаду с губ. Жар вернулся. Или она просто спятила окончательно. Открыв было рот, чтобы задать логичный вопрос, еще не успевший потонуть в хаосе ее действий, Малфой удивленно понял, что говорить не может — маленькая ладошка вжалась в его губы, и Поттер умоляюще округлила глаза: — Ничего не говори. Просто помолчи немного и, желательно, особо не перемещайся. Уловив в ее голосе нечто, заставившее послушаться, Малфой кивнул, замирая возле высокого книжного шкафа в гостиной. Паника скользнула в сознание мгновенно — он вспомнил все свои вчерашние мысли и разговор с Блейзом. Плохо понимая, что делает, Малфой на всякий случай нашарил в кармане палочку, но тут же осознал, что она не пригодится. Гул знакомых голосов доносился со стороны камина и бесконечно звал Поттер по имени. Это было странно и почти необъяснимо для Малфоя, но сама Поттер ничему не удивлялась. На ходу задувая пару свечей, она метнулась к дивану, ловко перемахнув через спинку, и, сдернув плед, укуталась в него с головой, подхватывая что-то со столика. Малфой не видел, что там происходит, но дружный хор голосов услышал намного отчетливее: — Рони, наконец-то. — Мы тебя разбудили? — Как ты себя чувствуешь? Вопросы летели маленьким градом, наперебой, и Малфой, внезапно ощутив себя лишним, тактично отвернулся к стеклянной дверце шкафа, разглядывая корешки книг. Уйти в другую комнату казалось неправильным. Оставаться и подслушивать — тоже. Безвыходная ситуация начинала раздражать. К черту. Она сама привела его сюда и попросила не передвигаться. — Жить буду, — хрипло усмехнулась Поттер, очень правдоподобно шмыгая носом. — Рассказывайте все. Как долетели? Гриффиндорцы снова заговорили хором. Как Поттер удавалось разбирать их речь, Малфой не понимал, но вот голос избранного слышал намного четче остальных. Он говорил подчеркнуто радостно и больше всех. Нес какую-то ерунду, не замолкая, и все время сбивался на вопросы о самочувствии сестры. — Я говорила, что ты заболеешь, — когда общий ажиотаж стих, строго заявила Грейнджер. — Вот объясни мне, Вероника, что тебя заставило прыгать в озеро? — голос гриффиндорской старосты смягчился, и она уточнила уже спокойней. — Тебе действительно лучше? Малфою показалось, что он ослышался. Серьезно? Она вчера решила искупаться в озере? Наверняка еще и ночью. Безумная. — Я ведь сказала, что это здесь ни при чем, — заявила Поттер, натягивая на голову плед. Улыбка все равно не желала исчезать с ее лица, и она жадно разглядывала друзей, словно не видела их целую вечность. Недовольство в ее голосе мгновенно разбудило смолкший поток речи — все одновременно задались целью развеселить заболевшую подругу. Поттер упорно пытался призвать всех к тишине, чтобы сказать что-то сестре, но его никто не слушал. Никто никого не слушал. Только сама Поттер, для которой и действовал этот хор, улыбалась, не прекращая, и вполне справлялась с пониманием каждого говорящего. Малфой невольно скосил взгляд в сторону диванчика, замечая в руках Поттер неровный осколок зеркала. Судя по всему, разговаривали они с помощью него, но удивляло вовсе не это. Острая мысль прошила сознание внезапно, ледяной волной вымывая все остальное. Поттер должна быть там, со своими друзьями. Это заметно по едва виднеющейся складочке, залегшей между ее бровей, и слишком растянутым уголкам губ. Она заставляет себя делать вид, что все в порядке, но это не так. Их выигранное время на двоих строилось на лжи. Он твердил себе и проклинал Поттер за то, что она ворвалась в его жизнь и перевернула там все, разрушила привычный уклад и все распотрошила. Уничтожила. Но это было не так. Произошло ровно наоборот. Малфой даже представить себе не мог, на какую жертву она идет, отказываясь от этой поездки, и дело было вовсе не во Франции. Она хотела быть рядом с семьей. Должна была сидеть сейчас с ними в одной комнате, а не в другой стране. Ему мгновенно стало паршиво. Все напрягающие пугающие мысли вернулись в сознание. Мало того, что она, сама того не зная, подвергала себя опасности из-за него, так еще и отрывалась от своей любящей семьи, по которой наверняка скучала. — Вы что, связались с Рони? Без нас? — два совершенно синхронных голоса пропитали все вокруг возмущением, а потом и они вдруг оборвались, сменяясь шумом борьбы и легким хлопком, сопровождающимся невнятным шипением. — Пришлось выкрасть тебя у этих бессовестных людей, называющих себя друзьями, — весело сообщил кто-то, отделенный от уже ставшего привычным шума. — Привет. Поттер нервно пригладила волосы, пытаясь скрыть этот жест, и излишне жизнерадостно протянула: — Привет, Фред. Один из Уизли? Почему он один? И как вообще она понимает, с кем именно разговаривает? С другой стороны, у самой Поттер тоже есть брат-близнец. Может, они могут это как-то чувствовать? Малфой, не имевший родных братьев или сестер, ничего об этом не знал, но такое объяснение показалось ему вполне разумным. Несмотря на это, он внутренне напрягся, почти заставив себя отвернуться обратно к книгам, но все-таки остался наблюдать за Поттер. — Теперь ты превратилась в рождественского олененка. Тоже мило, — усмехнувшись, заявил Уизли и тут же добавил. — Ну как ты? Помощь не нужна? Если что, я могу раздобыть портал и отпаивать тебя малиновым чаем. Поттер засмеялась и радостно мотнула головой: — Ну уж нет, спасибо. Ты снова будешь пытаться что-нибудь изобрести, чтобы я выздоровела побыстрее, а ходить с порозовевшими волосами, как летом после четвертого курса, мне больше не хочется. — Смеешься, значит, выздоравливаешь, — мгновенно отозвался Уизли, а Поттер подтянула колени к груди: — Разве с тобой можно по-другому? Комнату мгновенно залила тишина. Слишком яркая и острая, Малфой отчетливо ощутил, что что-то не так. Так не молчат с друзьями. Что-то в повисшей тишине скользнуло недосказанное, и неловкость усилилась. Поттер заполнила ее по-своему — она шумно чихнула и улыбнулась, а вот Уизли наоборот посерьезнел и произнес: — Слушай, Рони, прости за вчерашнее. — О, нет-нет-нет. Твое согревающее заклинание помогло. Гарри разве не сказал? — Поттер заговорила слишком активно, а потом резко смолкла. Уизли подал ей знак, прерывая бурный поток речи: — Я не об этом. Знаешь, мне пока трудно найти эту грань, и если я вчера повел себя как-то… — Все в порядке, Фред, — быстро выпалила Поттер, не позволяя ему договорить. Она обернулась в сторону, где стоял Малфой, и нервно облизнула губы. — Ты ничего такого не сделал. Вторая молчаливая пауза за такой короткий разговор сказала Малфою намного больше любых слов. Он нахмурился, ощущая скручивающуюся в груди ревность. Мгновенное желание разузнать обо всем, что происходит между этими двумя, накрыло его ледяной волной, и Малфою пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержать первый порыв обнаружить свое присутствие в комнате. Нужно успокоиться. Нужно перестать придумывать новые и новые поводы, чтобы уничтожить хрупкое выстроенное между ними перемирие. Поттер не станет его обманывать. В этом нет никакого смысла. По крайней мере, не вот так глупо и неоправданно. — Хорошо, — наконец произнес Уизли. — Просто говори мне, если будет некомфортно. — С тобой не может быть некомфортно, — мгновенно отозвалась Поттер. Голос у нее казался севшим и охрипшим. Вполне можно было сослаться на болезнь, но Малфой уже прекрасно знал, что она здорова. Зато в сознании вырисовывалась цельная картинка — словно все разбросанные по уголкам паззлы сошлись. Ее связывало что-то с этим рыжеволосым придурком. Нужно было только выяснить, что именно. Но стоило ли? — Жаль, что ты не с нами, — заявил Уизли. — Я попробую сделать тебе крошечный подарок. Ты же наверняка хочешь поговорить с братом без посторонних. — Спасибо! — уже намного искренней обрадовалась Поттер, активно кивая. Голос Фреда исчез, с трудом пробиваясь через шипящие помехи: — Мистер Гарри Поттер, подойдите, — на пару минут все вытеснил оглушительный шум гриффиндорцев, но затем он снова смолк и раздался голос, который Малфой искренне ненавидел с самого первого дня учебы в Хогвартсе. — Ну что? Как прошел твой день, Рони? — Поттер перестал казаться нарочито радостным. В его словах остались только тягучее давящее сожаление и досада. Поттер пожала плечами и попыталась улыбнуться: — Очень увлекательно. Пересмотрела все мировые новости и спала. Ее брат усмехнулся, но вышло у него плохо, поэтому он понизил голос и требовательно уточнил: — Хочешь, я вернусь? Ближайшим рейсом. Она хотела. Малфой чувствовал. Знал наверняка, хотя и был уверен, что Поттер соврет. Так и произошло. По крайней мере, поначалу ему так и показалось. — Нет, — спешно заявила она, но, помолчав с десяток секунд, тихо добавила. — То есть, хочу, конечно, но у меня есть желание и посильнее, — Поттер выдержала театральную паузу и, выровняв наконец скачущий голос, заговорила. — Хочу, чтобы вы сбежали из скучного отеля и всю ночь гуляли по городу, а под утро засели в кафе прямо на улице, и ты выпил бы кофе с круассаном. Шоколадным. С кучей ягод, — она мечтательно прикрыла глаза и улыбнулась. Избранный молчал. Малфой смотрел на Поттер, не мигая, и совсем ничего не понимал. Просто терялся в ее словах и интонациях. — Знаешь, — наконец произнес Поттер, — если бы ты не сказала, я бы обязательно забыл про ягоды, — они засмеялись совершенно одинаково. Без привычных звонких колокольчиков, но с тоскливой радостью. — Папа ведь пообещал тебе, что мы слетаем летом еще разок. Я выберу самые лучшие места, чтобы мы не теряли время. — Обязательно, — серьезно согласилась она, кивая. — Заведи дневник и записывай туда. Самое главное — рейтинг лучших круассанов в городе. Удивительная. Она просто удивительная. На другие мысли Малфоя не хватало. — Я люблю тебя, Рони, — вдруг произнес Поттер, тоскливо улыбаясь. — Я тоже люблю тебя, Гарри, — мгновенно отозвалась она. — Передавай привет родителям. Как? Как они так запросто смогли сказать друг другу нечто подобное? Так естественно и легко. Искренне, без лишних ужимок и деталей. Малфой впервые слышал такое, отдаленно думая, что вообще-то ему стоило все-таки выйти в другую комнату. Теперь перемещаться куда-то было поздно. Он уже не разбирал прощальные слова, а просто растворился в отчужденном непонимании. Он словно попал в другой мир. Ему нравилось это, но в глубине души Малфой понимал, что ему здесь не место. Досада медленно расползалась внутри, собираясь в тяжелый колючий ком. Малфой сглотнул его. Поттер неуверенно поднялась на ноги, скидывая плед. Убрала осколок зеркала в шкаф, передвигаясь бесшумно. Остановилась у окна, пытаясь скрыть свой жест, и спешно потерла глаза. Обернувшись, она уже улыбалась. Малфой проследил за приближающейся маленькой фигуркой и, когда между ними осталась пара шагов, выдохнул: — Поттер, слушай… Она вскинула узкую ладошку, не позволяя ему договорить: — Не надо, Малфой. Не говори ничего. Да черта с два. Удобно прерывать его каждый раз, когда речь заходит о чем-то личном для нее, но бесконечно так продолжаться не могло. Это просто нечестно. В нем совершенно некстати появилась способность к эмпатии — между прочим, по ее милости, — и Малфой понятия не имел, что с этим делать. Он к такому не привык. — Нет, я же вижу, что ты жалеешь, — резко бросил он, вглядываясь в поблескивающие глаза. Казалось, что она вот-вот расплачется, но Поттер улыбнулась, скрещивая руки на груди: — То есть ты решительно настроен это обсудить? Хорошо, — она кивнула и уперлась лопатками в спинку дивана. — Только давай так, чтобы потом мы не возвращались к этому разговору. И где здесь подвох? Малфой задумался на пару секунд, но, заметив в глазах Поттер нетерпеливые огоньки, быстро кивнул, сдавшись. — Это не очень просто, — обводя взглядом гостиную, протянула она. — Понимаешь, мы с Гарри раньше и на день не расставались, — Поттер развела руками и замолчала на пару минут. Малфою захотелось переспросить, правильно ли он ее расслышал, но что-то внутри подсказывало, что она сказала именно это. Ему все равно не понять. Малфой даже попытался, но не смог. — Я действительно по нему скучаю и мне немного не по себе, — честно призналась Поттер, царапая закатанные рукава рубашки. — Но это был мой выбор. Ты меня не заставлял, не вынуждал и не провоцировал, хотя, думаю, ты считаешь иначе, — Малфой досадливо поморщился, заметив на ее губах легкую усмешку. Снова она сделала это. Озвучила правду так легко, словно это было в порядке вещей. — Я не жалею. У меня в запасе куча времени, чтобы провести его с семьей и друзьями, а вот с тобой… Малфой резко вскинул голову, вглядываясь в лицо Поттер. Та, осознав, что ляпнула что-то лишнее, прикусила язычок и замолчала. О чем она, во имя Мерлина? Что она имеет в виду? Она что-то знает? Невозможно. Но что это тогда значит? Очевидно. Поттер не может ничего знать, но она чувствует, что что-то происходит. Не задает вопросов. Не устраивает истерик. Просто принимает свои неосознанные ощущения. Мир Малфоя пошатнулся, и он ослабил узел галстука. К такому он точно не был готов. — В общем, мне действительно не очень легко, но ведь я не одна. Я с тобой, — опустив взгляд, почти беззвучно добавила она, разглядывая носики его ботинок. Слишком много правды, высказанной вслух, для какой-то пары дней. Она сгущалась вокруг Малфоя, сдавливая виски. Он смотрел на Поттер и боялся. Ее. За нее. Себя. Пара шагов между ними разрасталась, ширилась, перекрывала чужую гостиную, чертов дом, всю деревушку. Очнись уже, Малфой. Найди в себе силы принять это так же, как она. — И мне бы не хотелось терять время просто так, — совсем сдавленно выдохнула Поттер. Она мотнула головой и сделала шажок вперед. — Хорошо? Малфой кивнул. Мысли в его голове медленно просыпались, приобретая привычную трезвость и холодность. Он планировал скрасить свои каникулы. Не хотел отпускать ее. Теперь он вдруг осознал, что все, что ему нужно сейчас делать — создать идеальные каникулы для Поттер. Ничего больше. Одни чертовы каникулы, лишенные всех их проблем и сложностей. Потому что она заслужила это. — Чудесно, — Поттер улыбнулась, уничтожая на лице остатки задумчивости и мрачности. — Хочешь чего-нибудь? Я принесу. Малфой снова кивнул, не сводя с нее взгляда. Смотрел, как Поттер бодро разворачивается. Как подрагивают от ее движений мелкие кудряшки, перехваченные лентой. Как она проходит мимо, легкая и невесомая. Завораживающе красивая и улыбающаяся, несмотря ни на что. Она не ушла далеко. Это было ожидаемо. Снова развернулась и, неловко приподняв уголки губ, шутливо хлопнула себя по лбу, вопросительно вскидывая брови: — Я должна была спросить. Чего ты хочешь? Малфой обвел взглядом чужую гостиную. Покачал головой и усмехнулся, двигаясь к Поттер. Подошел вплотную, костяшками пальцев оглаживая ее щеку, и стер размазанную по носу помаду, о которой она наверняка забыла. Наклонившись, он скользнул носом по ее волосам, вдыхая знакомый аромат, и прикрыл глаза. Ему не нужно было все это странное теплое гостеприимство. Не нужны были ее попытки изобразить опытную хозяйку дома, старающуюся угодить требовательному гостю. Ничего из этого. Малфой почувствовал, как губы шевельнулись сами собой, и слова тут же повисли в воздухе: — Тебя, Поттер.