Sunrise
31 декабря 2020 г., 17:16
Тошнотворная смена цветов наконец-то закончилась. Ноги врезались в твердую поверхность, а сбоку мгновенно раздался хлопок трансгрессии — домовик отправился обратно.
Малфой распахнул глаза, скользнув мрачным взглядом по окутанному ночным сумраком поместью Забини. Прохладный ветерок мгновенно дернул подол мантии, подтверждая, что Франция осталась где-то позади, в самых теплых воспоминаниях, которые стоило спрятать в глубины сознания.
Не оставляя времени на размышления и жалость к себе, Малфой коротко выдохнул и шагнул вперед. Высокие кованые ворота, словно поджидая его, пригласительно скрипнули, открываясь, и слизеринец уверенно двинулся по широкой каменной дорожке, обрамленной фигурными кустарниками.
Массивные двери отворились, стоило Малфою перешагнуть последнюю ступеньку и оказаться на широком крыльце. Не тратя времени на бесполезную вежливость, он решительно прошел в темное, освещенное только парой факелов фойе и остановился на мгновение, услышав тоненький голосок домового эльфа Забини:
— Мистер Малфой, мистер Забини уже ждет Вас, — эльф легко поймал брошенную в него мантию и спешно засеменил вперед, перебирая тоненькими босыми ножками.
Малфой двинулся за ним, минуя просторный мрачный зал, и перед глазами одна за другой начали вырастать одинаковые комнаты, образующие анфиладу. В голове стало пусто. Ему не хотелось надеяться впустую. Все шансы на чудо уже были израсходованы, и растрачивать остатки веры совершенно не хотелось.
Оставалось только шагать в бесчисленные двери с позолоченными ручками и мысленно считать удары сердца. Ровные, ритмичные, спокойные. Удивительно, сколько выдержки можно найти в себе, когда понимаешь, что надежды нет.
Они дошли до знакомой гостиной, когда дверь в противоположном конце распахнулась и из нее вышагнул Забини. Оба слизеринца замерли на десяток секунд, обмениваясь одинаковыми обреченными взглядами, а затем Блейз устало махнул рукой, отпуская домовика.
Забини пытался держаться, это было видно — он почти не казался побледневшим, а в глазах стойкое напряжение можно было принять за твердое спокойствие. Единственное, что его выдавало, — чуть съехавший галстук, явно смятый кем-то другим, и сжатые в кулаки пальцы.
— Где она? — первым решившись нарушить молчание, уточнил Малфой, быстрым взглядом обводя гостиную. Очевидно, Панси здесь не было.
— В спальне, — мгновенно отозвался Блейз, выжидательно уставившись на друга.
Малфой кивнул и почти шагнул вперед, но замер, отрицательно покачивая головой. Желание идти к Панси резко растворилось, сменяясь отложенным в сознании вопросом.
Да, Панси его подруга. Они должны помогать друг другу, и Малфой действительно хотел ей помочь, но понятия не имел, чем. Он так торопился, чтобы оказаться здесь. Все бросил и переместился к Забини, но не продумал ни одного плана. Совершенно ничего.
Идиотизм.
— Панси ждет тебя, — настороженно произнес Блейз, шагая ближе.
Малфой медленно выдохнул, пытаясь собраться, но мысли в голове решительно не желали подбирать хоть сколько-нибудь подходящий план.
— Я знаю, — глухо отозвался он, прикрывая глаза. — Просто пытаюсь понять, что можно сделать.
Малфой знал, что выход есть, но предпочитал обманывать себя, игнорируя очевидные вещи.
— Единственный вариант избежать этого — объявить до завтра о помолвке, — зачем-то озвучил Блейз, пересекая гостиную, и остановился рядом, скрещивая руки на груди. — Панси не должна в этом участвовать. Мы обязаны помочь ей.
Разумеется, обязаны. Фестралье дерьмо.
Малфой вдумчиво кивнул, поднимая на Блейза тяжелый взгляд, и тихо произнес:
— Так предложи ей. У нее нет поводов отказываться. Выбора у нее тоже нет.
Забини болезненно поморщился, впервые за вечер позволяя себе такое яркое проявление эмоций:
— Она ждет тебя, — с нажимом повторил он, чуть дернув головой. — Все это время ждала. Думаешь, Паркинсонам не приходило предложений?
Малфой устало смежил веки, ощущая, как время густеет вокруг него, превращаясь в липкую пустую массу, оседающую на коже. Это просто бред. Полная чушь.
Чего Забини от него ждет? Чтобы он пошел на поводу у Панси, уничтожая крохотные шансы на что-то хорошее, как минимум, четверых?
К черту. Он не станет.
— Я не буду этого делать, — собственный голос показался чужим и прозвучал словно со стороны, но Малфой нашел в себе силы прямо встретить взгляд друга.
Блейз не выглядел удивленным. На бледном лице скользнула серая тень усталости. Он уперся поясницей в темную бархатную спинку дивана и вопросительно приподнял брови:
— Из-за Поттер?
Святые фестралы, у Забини исчезла способность мыслить из-за всего происходящего? Впрочем, Малфой его прекрасно понимал.
— Не только из-за нее. Я бы не стал, — взглянув на друга, добавил он, не договаривая. — Кажется, мы это уже как-то обсуждали.
Блейз благодарно кивнул, глядя куда-то за плечо Малфоя. Темный взгляд безотчетно блуждал по гостиной, ни на чем особо не концентрируясь, а сам Забини бездумно постукивал пальцами по бархатной обивке дивана.
— Не хочу, чтобы она соглашалась от безысходности, — глухо произнес он, вскинув голову и уставившись на Малфоя таким взглядом, словно тот мог что-то изменить.
Малфой, разумеется, не мог. Более того, он не представлял, что может ответить Блейзу. Слова поддержки никогда не входили в его обыденный лексикон, а сейчас мысли в голове метались совершенно хаотично, не желая останавливаться ни на мгновение.
— Ты спасаешь ее, — прозвучало неубедительно, и Малфой недовольно поморщился. — По крайней мере, она будет в безопасности. Знаешь же, как это бывает. Она будет рядом, благодарность может перерасти во что-то другое.
Малфой вдруг совершенно некстати подумал, что здесь не хватает Поттер. Представить ее среди всей обстановки гостиной было непросто, но она бы смогла подобрать правильные слова. Она умела поддержать, даже когда все казалось обреченным.
К черту. Он должен говорить Блейзу все, как есть. К чему приведут слова утешения, если в них нет правды? Ложная надежда намного хуже.
В конце концов, в их кругах так заведено. Кто станет строить семьи, руководствуясь пожеланиями детей и принимая во внимания их чувства? Слишком многое на кону, и каждый из них знал это с детства.
Просто кому-то везет больше. А кому-то — меньше.
У Панси будет достаточно времени, чтобы все осознать и переосмыслить.
Блейз криво усмехнулся, чуть покачав головой, и неопределенно передернул плечами. Малфой его понимал — ничего однозначного в сложившейся ситуации не было. Что бы они оба ни решили, минусов будет значительно больше.
— Тебе все равно придется поговорить с ней, — устало бросил Забини. — Дать понять, что ты в этом участвовать не собираешься.
Отлично. Просто восхитительный диалог намечается.
Прийти к подруге детства, на которой собирался жениться до четырнадцати, и объяснить ей, что не собираешься делать этого даже в нынешних обстоятельствах. Чтобы Панси не возненавидела его за такое, должно произойти настоящее чудо. Да и как, во имя Мерлина, можно сказать ей все это?
Малфой обреченно смежил веки, на мгновение возвращаясь в уютные дни заканчивающихся каникул. Он мог бы сейчас спокойно лежать в своей спальне, слушать едва долетающий шум прибоя и путать пальцы в непослушных черных кудрях Поттер. Смотреть, как она улыбается сквозь сон от его прикосновений и тонуть в безмятежном умиротворении.
Вместо этого он должен стоять в чужой гостиной посреди ночи и, понимая свою обреченность, еще и причинять боль подруге.
Восхитительная перспектива.
Малфой молча кивнул, бросив бессмысленные попытки подготовиться к неприятному разговору. Какие бы слова он ни подобрал, спокойно их диалог все равно не пройдет.
Решительно одернув пиджак, Малфой бросил на Блейза красноречивый взгляд и, развернувшись, двинулся в сторону лестниц, получив от друга напутственное пожелание удачи. Словно она сможет ему помочь.
Оказавшись в очередном пышном фойе, заполненном массивными напольными вазами, картинами и статуями, Малфой медленно выдохнул. Он повторил про себя, что оттягивать этот разговор нет ни возможности, ни смысла, но все равно пересек комнату неспешно, поднимаясь по дальней закручивающейся лестнице, с нажимом проводя ладонью по гладким перилам. Мраморные, начищенные до блеска ступени плясали перед глазами, и Малфой ускорил шаг, мысленно отругав себя за желание потянуть время.
Нужная дверь выросла перед слизеринцем слишком быстро, вызывая вдох сожаления. Он остановился на пару секунд, позволяя себе собраться с мыслями, и коротко постучал, не дожидаясь ответа.
Комната Блейза всегда выделялась на фоне всей помпезной обстановки дома. В ней не было ни замысловатых бесконечных узоров, ни излишних украшений, ни сложных бессмысленных деталей. Единственное, что выдавало влияние мадам Забини, — тяжелые ткани и темные цвета.
Сначала Малфою показалось, что Панси здесь и нет вовсе. Он даже успел испытать секундное облегчение, скользнув взглядом по темной широкой кровати с резными столбиками, массивному дубовому шкафу рядом с комодом и темному письменному столу возле окна.
Ее здесь нет. Просто нет. Как же.
Тяжелая изумрудная штора колыхнулась, пропуская в спальню прохладный ночной ветерок и вишневый сигаретный дым. Фигурка Панси, облаченная в обтягивающее черное платье с широкими рукавами, выплыла с запозданием.
Малфой не успел подготовиться к тому, что его ожидало. Паркинсон замерла на пару мгновений, сжимая в кулачки тонкие пальцы, а затем резко сорвалась с места. Длинные острые каблуки утопали в темном ворсе ковра, и Малфой отдаленно ощутил, как тонкие руки, нырнув в пиджак, обнимают его, а в легкие мгновенно просочился острый аромат женских духов.
Он растерялся. Неосознанно опустил ладонь на тонкую талию, туго затянутую широким кожаным поясом, и совершенно некстати в сознании вспыхнули воспоминания. Как эти тонкие пальчики быстро справлялись с пуговицами на его рубашке. Как часто и сбивчиво она дышала — прямо как сейчас, — но тогда дело было явно не в душащей панике и ужасе. Как больно острые ноготки впивались в кожу спины, но это не мешало, напротив, только сильнее распаляло.
Малфой помнил, как смотрел на нее и ни секунды не сомневался, что не существует в мире девушки лучше Панси Паркинсон. И дело вовсе не в идеальных манерах, безупречном вкусе или заслуженном титуле королевы факультета.
Они доверяли друг другу. Знали друг друга до последней мелочи. Понимали с полуслова, разделяя каждую, даже невысказанную мысль.
А теперь она стоит, обнимая его, и дрожит. Испуганная, сбитая с толку, раздавленная. Почти чужая.
Они знали наверняка, что вместе выстоят против чего угодно, и что теперь? Что с ними стало за такой незначительный промежуток времени?
Что с нами стало, Пэнс?
Он отрешенно приподнял вторую руку, поглаживая Панси по волосам. Гладкие лаковые пряди проскальзывали между пальцев, словно намеренно возвращая его к дальним воспоминаниям. Слизеринка чуть шевельнулась, и нос Малфоя неловко ткнулся в ее макушку.
Ему хотелось поддержать подругу. Панси действительно не о чем было переживать — они с Блейзом ни за что не позволят произойти тому, чего она так боится. Только не так, как она хочет.
Паркинсон быстро вскинула голову, цепляясь ноготком за ткань мужского пиджака. Короткие черные пряди, скрывавшие лицо слизеринки, колыхнулись, пропуская отчаянный карий взгляд. Испуганный, почти неживой. Он скользнул по лицу Малфоя и, остановившись в районе подбородка, замер.
— Я не хочу, Драко, — сипло протянула Панси, явно пытаясь совладать с собственным голосом. — Не хочу получать Метку, — она мотнула головой, кусая губы, и кончики ее волос хлестнули Малфоя по лицу.
Это нечестно. Отвратительно до скрежета зубов. Видеть ее такой потерянной и отчаянной. Ловить карий взгляд, всегда сквозящий высокомерием и уверенностью, и не находить там ничего, кроме заледеневшего ужаса.
— Этого не произойдет, — тихо отозвался Малфоя, силясь не отвернуться и не прервать их зрительный контакт.
Панси смотрела на него с ожиданием. С искренней искрящейся надеждой. Она просто стояла, задрав подбородок, и не выпускала ткань его пиджака. Не отводила свой требовательный цепкий взгляд и упорно пыталась ровно дышать.
Малфой не успел понять, что происходит. Просто ощутил, как Панси резко подалась вперед, и пухлые ярко-красные губы врезались в его. Жадно, требовательно. Малфой слишком отчетливо ощутил ее отчаяние, чтобы найти в себе силы оттолкнуть слизеринку.
Он замер, теряясь в захлестывающей душащей обреченности. В противоречивых воспоминаниях. В горьковатом вишневом привкусе сигарет.
Почти их первый поцелуй. Ее пальцы в его волосах. Ладонь на ее талии. Ноготки Панси, соскользнувшие на его рубашку.
Тогда это было почти волшебно.
Сейчас стало безнадежно и почти неприятно.
Блять.
Малфой резко отстранился, аккуратно придерживая Панси за плечи, не позволяя ей снова податься навстречу. Перехватил узкие запястья, обтянутые кружевной тканью, и отвел их вниз, отшагивая назад.
Панси застыла на мгновение. Ничего не говоря, она подняла руку, утирая подушечками пальцев чуть смазавшуюся помаду. Малфой предпочел не замечать, как дрогнули ее пальцы.
Пухлые губы поджались, скрывая тяжелый мучительный вздох.
Малфой не находил в себе слов. Ни одного проклятого звука. Мысли хаотично метались по сознанию, напоминая то об оставшейся во Франции Поттер, спокойно спящей в его постели, то о Блейзе, ждущем окончания их разговора.
Вот так просто он в очередной раз позволил себе причинить им боль.
Полное дерьмо.
Панси вскинула голову, помутившимся взглядом нашаривая лицо Малфоя:
— Я не знаю, что мне делать, Драко, — настойчиво проговорила она, из последних сил пытаясь сохранить остатки достоинства и срывающийся голос.
Она ждала. Требовала, чтобы Малфой сдался и сделал то, что должен. Он прекрасно понимал, чего хочет Панси. Это было мучительно. Несправедливо.
В этот раз Панси просила больше, чем он мог ей дать.
— Все в порядке, Пэнс, — спокойно проговорил Малфой, заставляя себя не отводить взгляд. — Мы что-нибудь придумаем.
Секунда.
Одно гребаное мгновение, и воздух в комнате сгустился, проникая в легкие вязким неприятным налетом.
Едва заметные перемены в лице Панси едва ли смог бы уловить кто-то другой, но Малфой знал ее слишком давно. Слишком хорошо, чтобы не заметить ледяные искры в карих глазах.
Панси хищно сощурилась, чуть наклоняя голову набок, и тонкие черные брови напряженно приподнялись:
— Что-нибудь придумаем, Малфой? — яростно переспросила она, понижая голос до шипения, и сделала шаг вперед, останавливаясь почти вплотную. — Что, позволь узнать?
Кажется, вспыхнувший в ней гнев смог вытеснить бессилие и панику. Малфой понимал, что это плохой знак, но только стойко перенес ее ледяной взгляд и спокойно произнес:
— Поговори с Блейзом. Он тебе поможет.
Секунда. Какое-то жалкое мгновение, и сгустившийся воздух треснул по швам, отзываясь в голове оглушительным шумом. Колкий карий взгляд иглой прошил сознание, и маленькие крылья носа яростно дернулись, раздуваясь. Панси открыла было рот, чтобы ответить, но передумала и только поджала пухлые губы, превращая их в одну неразделимую линию.
Быстро распрямившись, слизеринка передернула плечами, позволяя себе это секундное гневное движение, и тут же вытянулась, превращаясь в безукоризненную окаменевшую статую. Она холодно сверкнула глазами и, выждав пару минут, словно надеясь, что все это ей показалось и Малфой сейчас скажет что-то другое, презрительно сощурилась, шагая вперед.
Острое плечико зацепило Малфоя, но Панси даже не поморщилась, предпочитая смотреть прямо перед собой. Даже ничего не сказала, двигаясь к двери уверенно и неторопливо, но вот Малфой не выдержал:
— Куда ты, Пэнс? — последняя капля. Он буквально физически ощутил, как нарочитое спокойствие и выдержка Паркинсон лопаются с оглушительным хлопком.
Панси дернулась, будто Малфой схватил ее за руку и попытался остановить, хотя он даже не шевельнулся. Прямо встретил разъяренный карий взгляд и отрешенно мотнул головой.
— Да пошел ты, — прошипела Паркинсон, вскидывая голову. — Вы оба. И ты, и Забини. Катитесь к Мерлиновой матери.
Она развернулась так резко, что манжеты рукавов вспыхнули у Малфоя перед глазами кружевным темным пятном. Он хотел ее остановить, но не стал. Не знал, как. Не мог подобрать правильные слова и просто смотрел, как она скрывается за дверью, оставляя его наедине с оглушительным яростным хлопком.
Плевать.
Пусть идет, если так хочет. Пусть вообще делает что угодно. В конце концов, ей придется идти мимо Блейза, а он вряд ли вот так запросто ее отпустит. Они разрешат все разногласия, успокоятся и перестанут создавать лишние поводы для паники.
Будто им проблем не хватает.
Малфой длинно выдохнул, пересекая комнату, и остановился у окна, осматривая сад. Он уверял себя, что дает друзьям возможность поговорить наедине, но на самом деле просто не хотел отсюда выходить. Не хотел спускаться и погрязать в этой убийственной атмосфере безнадежности.
Нечему было удивляться. Неделя прошла слишком идеально, чтобы закончиться спокойно. Чтобы ему не пришлось стоять, безотчетно уставившись за окно, и мысленно ненавидеть себя за этот побег. Сглатывать подступающий к горлу страх и отгонять его от себя, не позволяя поддаваться.
Ему нельзя впадать в крайности. Кто-то должен оставаться в здравом уме.
Оставалось только надеяться, что Поттер позволит ему объясниться. Что они смогут увидеться и все обсудить. Хотя бы попытаются.
Малфой прикрыл глаза, в очередной раз пытаясь избавиться от душащей тревоги, и оттолкнулся от подоконника, двигаясь к коридору. Забини с Паркинсон должны были уже либо все решить, либо разнести все поместье. Панси, по крайней мере, казалась вполне способной на это.
Остановившись возле громоздкой двери в гостиную, Малфою прислушался, ненадолго замирая. С той стороны оказалось подозрительно тихо. Это должно было напрягать или, по крайней мере, настораживать, но Малфой предпочел не задумываться о причинах тишины.
Он толкнул дверь, проходя в гостиную, и взгляд тут же наткнулся на Забини, тщательно наливающего огневиски в два бокала. Панси так легко обнаружить не удалось, равно как и понять что-то по лицу Блейза. Каменная маска плотнее обычного наросла на лицо друга, и тут действительно появлялись поводы насторожиться.
— Я думал, ты решил остаться наверху, — спокойно произнес Блейз, протягивая Малфою бокал, и, не дожидаясь его, опустился на диван, опустошая бокал.
Плохой знак. Определенно.
— Где Пэнс? — напряженно уточнил Малфой, неспешно приближаясь к другу и принимая огневиски. Не хватало еще, чтобы они разругались и оба натворили какой-нибудь ерунды.
За Блейза он мог быть спокоен — по крайней мере, он был рядом, — а вот исчезновения Панси вселяло вполне объяснимое беспокойство.
— Ушла, — безразлично протянул Забини, даже не взглянув на друга, и перехватил бутылку, наливая себе еще.
Объяснять он, кажется, ничего не собирался, но слишком резкий напряженный жест его выдал. Малфой опустился рядом с другом, отталкивая от себя пухлую бархатную подушку, и свел брови, хмурясь:
— Куда? — вопрос вышел излишне вкрадчивым, но Забини было совершенно плевать.
Он только опустошил очередной бокал и раздраженно передернул плечами, шумно отставляя бутылку:
— Мерлин ее знает, — сплюнул он, рассеянным взглядом скользнув по комнате. — Послала нас и ушла.
Чудесно. Ради этого он все бросил и оставил Поттер. Ради этого он пожертвовал своей последней спокойной ночью и расслабленным утром.
— И ты просто позволил ей уйти? — раздраженно переспросил Малфой, поджимая губы.
Ему не хотелось грубить Блейзу, но раздражение внутри закипало, рискуя вылиться наружу. Нужно собраться. Нужно держать себя в руках, иначе уже завтра все полетит к чертям.
Хотя, так будет в любом случае.
Забини резко повернулся, уставившись на Малфоя, но только устало выдохнул, прикрывая глаза. Пальцы сжались на мгновение на переносице, и Блейз чуть покачал головой:
— Нет, разумеется, — в его голосе, внезапно упавшем и чуть охрипшем, осталась только отчаянная опустошающая тоска. — Я попытался ее остановить и поговорить, но ты же знаешь Пэнс, — он потянулся к бутылке и, дождавшись натянутого кивка от Малфоя, добавил. — Я не буду за ней бегать. Это просто бессмысленно. Успокоится до завтра, и поговорим. Ты все правильно сказал — у нее просто не будет выбора.
Малфой невольно поежился, пытаясь скрыть это за глотком огневиски. Слышать подобное от Блейза было сродни последнего тревожного звоночка. Он не мог думать так на самом деле. Не мог вот так запросто наплевать на все происходящее и смириться.
— Не знаешь, куда она ушла? — безнадежно уточнил Малфой, даже не рассчитывая получить внятный ответ. Он даже не особо понимал, зачем спрашивает. Метаться по каминам в поисках разъяренной обиженной Паркинсон не было ни желания, ни смысла.
Малфой вдруг отчетливо вспомнил их неловкий поцелуй, и внутри все мгновенно скрутилось от неконтролируемой смеси отвращения к себе и какого-то болезненного самодовольства.
Да, это плохо. Да, ни Забини, ни Поттер не стоит знать о произошедшем. Будь на месте Паркинсон любая другая девушка, Малфой бы оттолкнул ее, не задумываясь, и уж точно не смог бы ощутить такой очевидный прилив самолюбия.
Но Панси. Спустя столько времени.
Как бы он ни пытался зарыть это чувство глубоко в себе, отрицать его было бессмысленно. Обманывать себя Малфой ненавидел. Особенно, когда отчетливо понимал, что делает именно это.
Блейз покачал головой, соизволив все-таки ответить на вопрос друга и, противореча себе же, честно добавил:
— Я не услышал адрес. Знал бы — пошел за ней.
Конечно. Забини бы обязательно пошел. Потому что он хороший друг и не позволит девушке, в которую влюблен, совершить фатальную ошибку. Малфой даже восхитился на мгновение, но в памяти тут же всплыло, как Панси тянулась к нему, прижимаясь всем телом, и восхищение моментально сменилось смесью отвращения и недоумения.
Это глупо. Забини был готов сделать для нее что угодно, когда Малфой только глубоко сожалел, что ему пришлось уйти от Поттер, но Панси упорно ничего не замечала. Не хотела замечать.
Необъяснимо. Совершенно неразумно. Самый настоящий идиотизм.
— Вернется, — хмуро заявил Малфой, хотя мысленно был уже далеко от гостиной друга. События прошедшего дня путались в сознании, создавая мрачный хаос, и смешивались с мыслями о ближайшем будущем.
Думать совершенно не хотелось, но очистить сознание не получалось.
Блейз отчужденно кивнул, мрачно разглядывая покачивающуюся в бокале жидкость. Болезненная тень, проскользнувшая по его лицу в середине диалога, так и не спряталась за привычной маской отчужденности.
Да и ни к чему это. Малфой и так прекрасно знал, что происходит с другом, только понятия не имел, как ему помочь. Даже не представлял, что можно сказать.
— Прости, что вытащил тебя, — хмуро изрек Блейз, смотря куда-то за плечо Малфоя. — Завтра все равно бы пришлось.
Малфой легко качнул головой, показывая, что Забини не за что извиняться. Ему не хотелось обманываться, но, по правде говоря, перспектива сбежать ночью, ничего толком не объясняя и не напарываясь на вполне оправданную волну вопросов от Поттер, привлекала его куда больше.
Он бы не смог. Просто не заставил себя уйти, если бы наткнулся на непонимание и разочарование в зеленых глазах.
— Было хотя бы хорошо? — справившись с собственным отчаянием, с интересом уточнил Забини, фокусируя все-таки взгляд на лице друга. — Стоило того?
Малфой кивнул, помедлив, и прикрыл глаза, пропуская под сомкнутыми веками самые яркие воспоминания прошедшей недели. Внутри почти потеплело на мгновение, и по коже пробежались колючие приятные мурашки.
— Слишком хорошо, -тихо выдохнул Малфоя, всеми силами пытаясь вытравить из себя чувство обреченности, — чтобы закончиться так же, — пальцы плотнее сжались на стеклянных боках, и рука взметнулась вверх, опрокидывая бокал.
***
Каминные решетки мелькали перед глазами. Размытые, почти одинаковые из-за расфокусированного взгляда. Дело в не слезах, разумеется. Панси была в ярости, чувствуя, как жжет глаза от бессильной обиды и злобы.
Злобы.
Ей нужно злиться на Малфоя. На Забини. Тогда получится не ощущать эту выжигающую исступленную боль, поселившуюся внутри, где-то между ребер, и мешающую вдохнуть.
Не были они друзьями. Все это — глупый сюр. Беспочвенные надежды, зародившиеся в детстве. Давно пора повзрослеть.
У слизеринцев нет друзей. Только союзники, и те временные. Нужно почаще напоминать себе об этом. Нужно возненавидеть Драко Малфоя. Словно это поможет перестать любить его.
Ему придется заплатить за все это. За ее унижение, бессилие и жгучую, разъедающую изнутри боль.
Нет, Мерлин, не стоит лгать себе. Поплатиться придется не ему, а той мерзкой шлюхе, которая встала между ними. Ради кого Драко Малфой смог обречь свою подругу на настоящий ад. Кто стал для него важнее.
Панси понятия не имела, что происходит у них с Драко, но всегда наверняка знала, что, выбирая между ней и очередной дешевкой, Малфой выберет ее. Да о каком выборе вообще может идти речь? Это она всегда была рядом. Она поддерживала и помогала. Смотрела с восхищением, но держалась на равных, изо всех сил стараясь соответствовать. Она, а не какая-то девка, даже не понимающая наверняка, с кем связалась.
К фестралам эти идиотские мысли. Панси не из тех, кто станет сдаваться так просто. Даже проваливаясь на самое дно, она попытается утащить эту тварь за собой.
Шагая в камин, Паркинсон молилась Мерлину, чтобы до названного поместья можно было сейчас добраться. Вываливаться из камина в чужом доме, куда тебя не приглашали, разумеется, было плохим тоном, но сейчас ей было глубоко плевать на правила приличия.
У нее есть предложение. Слишком заманчивое и выгодное для человека, которому она собирается его сделать.
Смена каминных решеток замедлилась, останавливаясь, и Паркинсон зажмурилась на мгновение, стараясь избавиться от всех проявлений эмоций. Главное — не выдать ни единой искренней мысли. Держать спину прямо и смотреть уверенно. Ей не нужна помощь, чтобы спасти себя. Ни от Малфоя, ни от Забини. Пусть катятся.
Хрипловатые смешки и расслабленные диалоги долетели до слуха еще до того, как Панси вышагнула из камина. Нетрезвые нотки и обилие голосов мгновенно заставили ее усомниться в своем спонтанном решении, но отступать было некуда. Выйти из камина все равно придется, и Паркинсон, распрямившись, заставила себя натянуть на лицо высокомерное выражение.
Спокойно.
У нее есть цель. Есть план. Ее не спугнуть сборищем однокурсников. Нет таких обстоятельств, которые заставят Панси сбежать.
Она не простит себе такой трусости. Только не сейчас.
Тонкие каблучки мгновенно потонули в горке пепла, и Паркинсон сделала уверенный шаг вперед, выходя из камина. У нее оставалась пара секунд, чтобы трезво оценить обстановку и выбрать подходящую модель поведения.
Клубы дыма вились к потолку, собираясь в дорожках редкого приглушенного света. На стеклянном кофейном столике громоздилось несколько бутылок и пара брошенных бокалов. По темным, кажущимся в полумраке бархатными стенам плясали блики свечей. Музыка и громкие самодовольные голоса, звучащие почти вызывающе, мгновенно дали понять, что дом остался в полном распоряжении слизеринцев. Впрочем, в этом Панси и не сомневалась — все взрослые сегодня ночью были заняты.
Взгляд скользнул по компании однокурсников, быстро выискивая хозяина поместья. Слизеринцы, собравшиеся возле длинного кожаного диванчика, размещенного непривычно далеко от камина, оказались слишком увлечены беседой или алкоголем и не сразу заметили незваную гостью.
Панси почувствовала на себе только один взгляд. Черный, колкий, совершенно не удивленный.
Нотт поднялся с дивана, усмехаясь уголками губ, и сделал шаг к камину, приветственно наклоняя подбородок:
— Панси? Не ожидал, что ты заглянешь так поздно, — темный взгляд насмешливо кольнул ее из-под вьющейся густой челки.
Ложь. Липкая, вязкая. В каждом звуке, приветственной улыбочке, нарочитом удивлении.
Но ничего. Панси лучшая в этих играх.
Слизеринцы обернулись, наконец-то замечая свою старосту. Монтегю и Уорингтон приветственно кивнули. Эйвери скользнул по однокурснице туманным взглядом и вяло махнул рукой, видимо, не найдя в себе сил на что-то более определенное.
Панси не нравилось такое количество свидетелей, но выбора не было.
Она уже здесь. Нельзя просто развернуться и уйти.
Внутренний голос вопил, что это ошибка. Она ведет себя несдержанно. Принимает решения, руководствуясь эмоциями и уязвленным самолюбием. Так нельзя. Это неправильно.
К черту внутренний голос.
— Мы можем поговорить наедине? — приветственно улыбнувшись, уточнила Паркинсон, посылая Нотту непривычно мягкий взгляд.
Это ее выдаст. Она уже проиграла.
Нотт, конечно, идиот, но едва ли сможет не почувствовать, как изменилось ее отношение. Сложно не ощутить, как человек, всегда смотрящий на тебя свысока, сдает позиции.
Мерлин, плевать.
— Хочешь посекретничать? — дружелюбно усмехнулся Теодор, но Панси знала наверняка, что это показное. — Конечно, идем, — уловив ее нетерпеливое движение головой, согласился он, кивая в сторону двери.
Панси шагала за однокурсником, стараясь держать спину идеально прямо и не реагировать на любопытные взгляды слизеринцев. Она знала, что как только дверь за ее спиной закроется, тема разговоров изменится в секунду, но на сплетни Паркинсон было наплевать. Все это не имеет значения. Она знает, что делает. Конечно.
Салазар, совершенно нет.
Звуки музыки и гул голосов остались позади, и они с Ноттом оказались в темном коридоре. Стены начинали давить. Вся мрачная обстановка только усугубляла вытесненный ненадолго яростью страх.
Нельзя бояться. Она не в том положении. Позволишь страху укорениться в сознании — умрешь. Сейчас это осознание немного привело Панси в чувство. У нее нет права на панику. И на ошибку.
Они шли, сворачивая в мрачном коридоре, и Паркинсон ловила на себе тяжелые взгляды с портретов. Даже те, кажется, знали о ее слабости и бедственном положении. Они смотрели молчаливо, но свысока, утопая в легкой темноте, и только разжигали внутри слизеринки осознание ее глупости.
Ты ошиблась, Пэнс. Ты пожалеешь о том, что делаешь.
Цокот каблуков почти вытеснил из головы эти навязчивые мысли. Панси считала шаги, жадно ловя звуки, надеясь так избавиться от хаоса в сознании, но только обманывала себя, утверждая, что все под контролем.
Все давно вышло из-под контроля. Давно. Как только она решила, что не должна удерживать проклятого Драко Малфоя. Когда подумала, что у нее не может появиться соперница.
Темные каменные ступени мелькнули перед глазами смазанным пятном. Весь путь до комнаты превратился в пропущенное мгновение.
Панси запоздало осознала, что дверь за ней закрывается, и взгляд уперся в массивную кровать с темным бархатным пологом.
Нотт привел ее в спальню. Не в кабинет или библиотеку. Мерлин, и она просто проглотит это оскорбление. Потому что не в ее положении возмущаться. Потому что, честно говоря, ей сейчас совершенно плевать, где говорить. Лишь бы никто не услышал. Лишь бы не появились лишние свидетели ее позора.
Панси повторяла себе это, но все равно не сдвигалась с места, замерев прямо на черном пушистом ковре. Взгляд бездумно уперся в широкий письменный стол, медленно перемещаясь с кипы свитков на связку перьев. Она отчетливо видела фамильную печать на одном из конвертов, и почему-то именно это привело Панси в секундный ужас.
Тебя не должно здесь быть. Не должно. Салазар, что ты делаешь, Пэнс? Это же унизительно. Это крах всего, что ты выстраивала долгие, мучительно сложные годы.
Плевать.
Нотт вежливо кашлянул, заставляя Паркинсон обернуться чуть резче, чем ей хотелось бы.
— Выпьешь со мной? — вежливо предложил Теодор, а Панси отчетливо ощутила, что это только иллюзия выбора.
Она не может отказаться — Нотт уже протянул ей бокал с огневиски, пригласительно кивнув на кресло. Пальцы вцепились в стенки бокала слишком плотно, Панси даже на мгновение испугалась, что тот сейчас просто лопнет, но этого не произошло.
— Спасибо, — автоматически бросила она, послушно шагая к креслу.
Мягкий бархат подлокотника щекотнул кожу, вызывая внезапную неприязнь, и Паркинсон чуть не зацепилась коленом за круглый столик перед двумя креслами. Графин с огневиски угрожающе звякнул, но остался на подносе.
Да что с тобой, идиотка? Возьми себя в руки. Не позорься.
Огневиски обжег стенки глотки с опозданием. Панси даже почти не ощущала устремленный на нее взгляд Нотта, опустившегося рядом.
Пристальный, внимательный, заинтересованный. Липкий. Он даже не пытался скрыть, что так откровенно рассматривает однокурсницу.
Отвратительно.
— Не сочти за грубость, — наигранно ласково улыбнувшись, начал Нотт, явно заскучавший в неопределенной тишине, — я всегда рад видеть тебя в своем доме и совершенно не возражаю, если ты решишь заглядывать почаще, — Панси переборола отчаянное желание передернуться от такой перспективы. Он знает, о чем говорит, — но что-то мне подсказывает, что ты здесь не потому что соскучилась.
Мудак. Гребаный придурок.
Он прекрасно знает, зачем она пришла, но хочет услышать от нее. Хочет, чтобы она сама произнесла это. Чтобы просила.
Панси не позволила дернуться ни единой жилке на лице. Только пальцы, продолжавшие сжимать бокал, чуть дрогнули, и ногти почти звучно ударили по стеклу.
— У меня есть предложение, — размеренно произнесла она, заставляя себя вскинуть подбородок. Катись к черту, Нотт. Никаких просьб. Предложение. Именно так. — Думаю, тебя заинтересует.
Этот безумный бессмысленный фарс раздражал. Вопрос, еще даже не озвученный, уже был решен. Нужно было только узнать цену, которую потребует Нотт, да и Панси ничего не остается, кроме как согласиться с его условиями.
Но это Слизерин. Таковы правила.
Нотт с интересом приподнял черные брови, показывая, что ожидает продолжения. Просто жаждет услышать, что такое хочет предложить ему королева Слизерина. Конечно.
Ладно. Короткий вдох. Медленный выдох.
— Насколько я знаю, твой отец не особо торопится с заключением контракта о помолвке. Кажется, он вообще пока не занимался этим вопросом, — спокойно протянула Паркинсон, закидывая ногу на ногу.
Взгляд Нотта жадно облизнул приоткрывшиеся бедра и специально выставленный кусочек кружева.
— Да, — лениво отозвался Теодор, катая на губах самодовольную улыбку. — Нам незачем с этим торопиться. Нет нужды в спешке.
Панси была готова с этим поспорить. Незачем торопиться было Малфою. Он мог заполучить себе любую. От такого смелого, хоть и неочевидного сравнения Нотта захотелось закатить глаза, но Панси только сделала глоток огневиски и кокетливо дернула уголками губ:
— Но ведь всегда хочется подобрать достойную партию, а это не так просто, — легко парировала она.
Хорошо. Она может подыграть. Может потешить его самолюбие. Это не проблема.
— О, да, — усмехнувшись, согласился Нотт, размеренно кивая. Темные глаза чуть сузились, и он слегка изогнул брови. — Ни на себя ли ты намекаешь, Пэнс?
Пэнс.
Звук собственного имени резанул по сознанию почти физически болезненно.
Засунь это сокращение обратно в свою глотку, тупоголовый мудак.
Так ее могут называть только Драко и Блейз. Никто больше. Никогда.
Панси смежила веки на мгновение, глотая бессильную злость:
— Думаю, это может быть выгодно нам обоим, — уклончиво отозвалась она, внезапно ощутив, как пальцы сводит судорогой.
Плохой знак. Она совершает ошибку, от которой уже не избавиться.
Нотт даже не потрудился изобразить удивление. Вся его расслабленная поза должна была пугать, но Панси только наблюдала за насмешливыми огоньками в темных глазах, глотая очередную порцию унижения, и ненавидела себя. Ненавидела Малфоя за то, что он допустил все это. Ненавидела его безмозглую шлюху, которая перетянула его внимание на себя.
Она ответит за это. О, она поплатится за каждую секунду унижения Панси.
Теодор легко вскинул руку, поправляя и без того уложенную челку, и качнул в пальцах бокал, состроив сожалеющую гримасу:
— Кажется, это все должно происходить иначе, — начал он, вызывая в Паркинсон волну неподдельного ужаса. Нет, он ей не откажет. Ни за что. Просто не сможет упустить такой шанс. — Если бы я знал, что тебе это интересно, то непременно сделал бы все правильно, не вынуждая тебя вот так приходить.
О, Мерлин, да плевать она хотела на его сраные сожаления и показную заботу о ее чести.
Нотт помолчал, заставляя однокурсницу потеряться в жадном ожидании. Секунды капали в тишине, падая в измученное уставшее сознание. Панси вдруг стало все равно. Совершенно плевать, что он скажет и что произойдет дальше.
Это неважно. У нее все равно нет запасного плана. Останется только желание отомстить. Оно всегда остается.
— Для меня это честь, — улыбнулся Нотт, откровенно разглядывая слизеринку. Та едва подавила желание фыркнуть.
Честь. Совсем неподходящее Нотту понятие. В конце концов, она это прекрасно понимала. Уже неплохо.
— Но разве ты не должна говорить все это Малфою? Мне казалось, у вас все спланировано уже давно, — беззаботно продолжил Теодор, вопросительно приподнимая брови.
Сердце сжалось и пропустило удар. Глухо стукнуло в грудную клетку и вернулось к привычному ритму титаническим усилием. Панси выдохнула и спокойно пожала плечами:
— Мы не заключали никаких договоров. Наши семьи ничего не обсуждали, — она сделала глоток и внезапно выпалила. — Я не могу ждать в нынешних обстоятельствах, пока Малфой наиграется со своей очередной шлюхой.
Мерлин, что ты сказала? Что тобой руководило? Куда внезапно исчезла выдержка? Нотт — вовсе не тот человек, которому можно и нужно плакаться и жаловаться. Из него даже союзник никудышный, да только выбора особо нет.
Взгляд Нотта мгновенно стал осознанным, но насмешка из него никуда не исчезла, напротив, обрисовалась намного четче, острее. Теодор оттолкнулся от спинки кресла, упираясь локтями в колени, и чуть сдвинулся вперед, подбираясь. Расслабленная поза разбавилась явным любопытством.
— Ну надо же, Пэнс, — он искривил губы в ухмылке, плотнее перехватывая стенки бокала. — Ты не знаешь, кто она? — черные брови насмешливо изогнулись, и слизеринец чуть сощурился, приподнимая подбородок.
Паркинсон в этот раз пропустила сокращенное обращение. Она прекрасно знала этот тон. Знала этот взгляд. Нотту что-то было известно, и все остальное меркло, теряясь в этом осознании.
Хаотичное желание выяснить все до последней детали толкнуло Панси вперед, и она едва усидела в кресле, сдвинувшись на самый край. Нетерпеливая волна любопытства захлестнула, усиливая сердцебиение и разгоняя кровь.
— Ты знаешь, кто она? — жадно уточнила слизеринка, впиваясь горящим взглядом в лицо Нотта. Только бы ничего не пропустить. Ни единого жеста. Ни единой эмоции.
Нотт нахмурился, чуть вытягивая губы, изображая глубокую задумчивость. Уголки его губ легко дернулись, и слизеринец отрицательно качнул головой, снова откидываясь на спинку кресла:
— Не так быстро, дорогая, — расплывшись в манерной улыбке, заявил он. Панси едва переборола желание вытащить палочку и вытянуть из однокурсника все, что он знает, силой. Острые ноготки от досады вцепились в ладони до боли, но она даже не шевельнулась. — Возможно, кое-что мне известно, но нужно время, чтобы я убедился в том, что мы действительно заодно, — Теодор выдержал паузу, явно наслаждаясь своим превосходством, и зачесал волосы, разглядывая Панси. — Скажем, у нас есть общая цель. Посмотрим, что можно с этим сделать.
Время. Гребаное время.
Спокойно, Пэнс.
Не важно, сколько потребуется. Панси прекрасно знала, что главное — результат, а теперь в союзе с Ноттом вырисовывался хоть какой-то смысл, кроме выжимающего отчаяния, толкнувшего ее в камин в гостиной Забини.
Панси медленно выдохнула, пытаясь собраться. Рука дернулась к переносице, но она удержалась, так и замерев с нелепо вытянутой кистью:
— Хорошо, — серьезно кивнула Паркинсон, словно у нее действительно был выбор. Словно она хоть немного взвешивала свои поступки сейчас.
Нотт чуть дернул подбородком, даже не пытаясь скрыть самодовольную улыбку. Он, пожалуй, впервые за все время их знакомства мог безнаказанно диктовать правила и, ощущая свое усилившееся положение, не упускал возможности показать его Панси.
Будто она сама не знала, что роет себе могилу. Паркинсон вполне могла предположить, чем все это закончится для нее, но яростное желание мести вытесняло из сознания все здравые мысли.
— Надо полагать, ты хочешь, чтобы контракт был подписан до завтрашнего вечера? — окончательно расслабившись, уточнил Нотт, покачивая в руках бокал.
Панси не нравился его взгляд. Обычно ее не так легко было испугать, но сейчас становилось действительно жутко.
Святой Салазар, до чего ты докатилась? Нельзя испытывать страх, общаясь с такими, как Нотт. Это табу. Худшая ошибка, которую только можно совершить. Они всегда чувствуют это. И все, конец. Стоит страху проникнуть в твое сознание, они проскользнут вслед за ним, распуская там свои корни.
Панси кивнула. Не было смысла отрицать. Нотт знал это с того самого момента, как она шагнула из камина. Это было бы очевидно даже отсталому Долгопупсу.
Теодор поймал ее согласие, лениво протягивая:
— Хорошо. Я скажу отцу, как только он освободится, — едва заметный акцент на окончании фразы усилился гнетущей паузой. Панси ощутила рассыпающиеся по коже мурашки. — Только у меня есть одно условие, — добавил слизеринец, даже не пытаясь изобразить неуверенность или сомнения.
Вот. Они наконец-то подобрались к финалу этого бесполезного разговора. То, к чему они шли с самой первой фразы.
Панси попыталась сохранить непринужденный вид, но губы невольно дрогнули, а по коже разбежалась волна ледяных мурашек. Иллюзия выбора вовсе не помогала. Напротив — только сильнее угнетала. Нотт выбирал такие интонации, словно Панси в любой момент могла встать и уйти, не соглашаясь с его условиями. Они оба знали, что это не так, и взгляд Теодора, неотрывно следящий за однокурсницей, буквально кричал об этом. Паркинсон сама загнала себя в угол, позволяя обиде и эмоциям влиять на ее решения.
Теперь оставалось только подыграть, хотя все внутри вопило от ужаса и совершенно неадекватного страха.
Панси чуть наклонила подбородок, показывая, что готова слушать, и Нотт успокаивающе приподнял ладонь, этим жестом только вселяя уверенность в том, что ей придется поплатиться за свою глупость:
— Ничего такого, Пэнс, но мы все же создаем семью. Я хочу, чтобы ты была хорошей невестой. Все-таки будет честно, если мы оба что-то получим от этой сделки.
Паркинсон сглотнула вставший поперек горла ком, стараясь не заламывать онемевшие пальцы. К черту. Она выкрутится. У нее будет время все обдумать и понять, как выйти из всего этого дерьма.
— Хорошо, — спокойно отозвалась она, умудрившись не впустить в свои слова ни одного напряженного звука.
Нотт насмешливо вскинул брови, наградив Панси сочувственным взглядом, и пожал плечами, пытаясь сделать вид, словно ему крайней неудобно это говорить:
— Ты же понимаешь, мне нужно быть уверенным, что твое согласие — не просто слова.
Паркинсон оскорбленно сморщила носик:
— Обещаю, — недовольно протянула она, хотя недоверие Нотта не вызывало в ней ни обиды, ни злости.
Ей было плевать. Совершенно. Избыток эмоций, свалившихся на нее за этот бесконечный мучительный день, сделал свое дело, уничтожив внутри все мысли. Осталось только вязкое густое безразличие.
Нотт жеманно поджал губы, тяжело вздохнув, и притворно расстроенно цокнул:
— Прости за недоверие, Пэнс, но простого обещания недостаточно. К тому же, так тебе не придется сомневаться, что завтра все пройдет без неприятных сюрпризов, — он приподнял руку с бокалом, делая глоток огневиски, и чуть склонил голову набок, сверля слизеринку выжидающим взглядом.
Панси устало смежила веки на мгновение. Всего лишь несколько секунд, чтобы неспешно выдохнуть и потеряться в пустом сознании, лишенном мыслей. Попыталась сосредоточиться на внутренних ощущениях, но натолкнулась только на ледяной барьер безразличия.
Она устала. Адски устала от этого напряжения и необходимости трезво мыслить. Она совершила за сегодня достаточно ошибок. Еще одна не сыграет существенной роли.
Когда Панси открыла глаза, Нотт уже поднялся из кресла, делая уверенный шаг к ней. Не оставляя ни времени, ни возможности для размышлений. Темные глаза довольно поблескивали в свете свечей, и вся поза слизеринца выражала полное торжество.
Паркинсон тряхнула головой, и черные пряди на мгновение хлестнули по лицу. Она резко поднялась на ноги, шагая навстречу однокурснику. Сердце сжалось, глухо ударяясь о ребра. Панси дернула рукой, и пальцы с силой обхватили предплечье Нотта.
Теодор едва заметно усмехнулся, ласково погладив кончиками пальцев ее запястье, и свободная рука скользнула в карман мантии, вытаскивая волшебную палочку.
Панси набрала в легкие побольше воздуха, готовясь послушно произнести свою часть клятвы.
***
Тепло. Ворох мягких подушек вокруг отгоняет желание просыпаться, а уже выученный, въевшийся в память запах на простынях вызывают легкую сонную улыбку. В комнату проскальзывает теплый утренний воздух, и до слуха едва долетает мягкий шум волн.
Убаюкивает. Почти убеждает провалиться обратно в сон. Легкий, приятный и удивительно спокойный.
Пальцы неосознанно скользят по простыне, но натыкаются только на прохладную пустоту, и я мгновенно открываю глаза, приподнимаясь на локтях.
Малфоя нет. Пожалуй, это не должно меня пугать. Мы уснули довольно рано, и, если я всегда умудрялась проспать все на свете, то Малфой, судя по всему, не привык себя баловать долгим сном.
У него наверняка есть куча важных дел в таком огромном поместье.
Поддавшись привычному желанию остаться в постели еще ненадолго, потягиваюсь, приоткрыв один глаз. На самом деле, удивительно, что ночь, проведенная в доме Драко Малфоя оказалась такой спокойной и уютной. Я бы не поверила в подобное, но факты отрицать сложно. Эти каникулы подарили мне непоколебимую веру в то, что все может быть хорошо.
Просто хорошо. Без всех этих надуманных проблем, страхов и бесконечного недоверия.
Выгнав из головы совсем неподходящие для приятного утра мысли, аккуратно выскальзываю из кровати, закутываясь в одеяло. Пальцы ног проваливаются в длинный мягкий ворс ковра, но я прохожу дальше, отталкивая легкие занавески и попадая на округлый балкон.
Видимо, еще совсем рано. Небо над горизонтом золотисто-розовое — мягкое, невесомое и приветливое. Кажется, стоит немного поднять руку, и я дотянусь прямо до пышных редких облачков. Море под поместьем накатывает на острые массивные камни и поблескивает, отражая поднимающееся понемногу солнце.
Становится прохладно, когда босые ступни соприкасаются с еще непрогретым камнем, но я только плотнее укутываюсь в одеяло, продолжая любоваться мягким уютным рассветом. Внутри ширится и растет что-то теплое и радостное, и я только немного жалею, что Малфой чем-то занят и не стоит рядом, наслаждаясь видом.
Хотя, наверное, для него это привычно и не особо впечатляет.
А вот Гарри бы наверняка понравилось.
Шаги позади раздаются неожиданно, словно тот, кто оказался в комнате, вполне может передвигаться бесшумно, но специально делает так, чтобы его появление не осталось незамеченным. Это не Малфой, точно. Он таким чувством такта не обладает, да и шаркающая походка — это не про него.
Я успеваю обернуться за пару секунд до того, как тоненький голосок вкрадчиво уточняет:
— Доброе утро, мисс, — маленький домовик, одетый в поношенную простыню, кое-где протертую и грязную, учтиво кивает. — Вы рано проснулись. Желаете позавтракать? — он смотрит куда-то под ноги и напряженно сжимает засаленную ткань.
Позавтракать? Почему это узнает у меня домовик? Обычно мы завтракали вместе с Малфоем, но, может, ему пришлось отлучиться по каким-то делам?
Это, конечно, возможно, но нарастающая внутри паника подталкивает к горлу душащий ком и заставляет сердце ускоренно толкаться в ребра. Хорошее настроение вместе с волшебной атмосферой испаряется мгновенно, сменяясь тяжелым предчувствием.
Что-то не так. Совершенно точно.
Рассеянно оглядев домовика, упорно прячущего взгляд, неуверенно поджимаю губы, пытаясь выровнять скачущий голос:
— А где… эм, — как я должна называть его при домовике, Мерлин? К такому я точно не была готова, — мистер Малфой?
Эльф вскидывает голову и прижимает к лицу огромные широкие уши. Круглые честные глаза подозрительно испуганно поблескивают, и он виновато шаркает ножкой, кивая куда-то в сторону комнаты:
— Насколько я могу знать, мистер Малфой оставил Вам записку, — он вжимает голову в плечи, словно боится чего-то, но я этого уже не замечаю.
По коже мгновенно рассыпаются ледяные мурашки, и дыхание спирает, но я упорно стараюсь держать себя в руках.
Спокойно.
Записка — не самое ужасное. Малфою ведь вполне могло понадобиться отлучиться в город. Мало ли. В конце концов, это намного лучше, чем стоять тут в одиночестве и совершенно не понимать, что происходит.
Да. По крайней мере, у меня есть возможность во всем разобраться. Нужно просто вернуться в комнату и найти чертову записку.
Только вот оказывается это не так и просто. Ноги отказываются слушаться и становятся ватными, совершенно не желая передвигаться, а в сознании хаотично мечутся обрывки бессмысленных предположений, так и не собираясь во что-то цельное. Я просто не понимаю, почему мной так легко завладевает паника, уничтожая остатки здравых мыслей.
Не верится, что буквально пару минут назад я спокойно любовалась рассветом, и чувство тревоги даже не подкрадывалось ко мне.
На резной тумбочке с кривыми изогнутыми ножками действительно лежит свернутый пергамент. Разве я могла его не заметить? Видимо, могла. Глупо считать, что записка появилась здесь за то время, пока я была на балконе.
Руки дрожат, пока я тянусь к пергаменту, разворачивая его, и желтоватая бумага чуть трясется. Вытянутые ровные буквы с аккуратными линиями скачут перед глазами, и я почему-то не могу вдохнуть.
«Прости. Мне срочно пришлось вернуться в Англию. Пинки переместит тебя домой и останется с тобой, пока не вернется кто-то из твоей семьи.
Увидимся в школе.
Береги себя, Поттер.
Спасибо за все».
Нет, это какой-то бред. Просто полная чушь. Я действительно не могу сделать ни одного проклятого вдоха.
Ему пришлось вернуться в Англию? Вот как, значит? Он просто взял и исчез? Оставил меня здесь одну, ничего не объясняя, оставив какую-то идиотскую записку? Что это, к фестралам, значит?
Мерлин, на что я вообще рассчитывала? Что все наладится? Все будет «нормально»? Как все может быть нормально, если это Малфой. Чертов Малфой, который делает то, что ему вздумается, совершенно не считаясь с остальными. Нужно быть полной идиоткой, чтобы поверить, что что-то изменится. Я же обещала себе так не обманываться.
Буквы плывут перед глазами, пока пальцы безотчетно комкают записку. Ногти больно царапают ладонь.
Это подло, Малфой. Просто нечестно. Заставить меня поверить во все это, чтобы потом сбежать.
Резко развернувшись, с трудом справляюсь с тем, чтобы сориентироваться в чужой спальне. Плохо понимая, где мои вещи, спотыкаюсь все-таки о свою же сумку и, вытащив из нее первые попавшиеся джинсы, натягиваю их на себя, с трудом удерживая равновесие и попадая в штанину.
К черту. Просто к черту это все.
Глаза начинает подозрительно щипать, но я только отбрасываю одеяло, хватая со стола свою ленту, и сжимаю в руке сумку.
Я хочу домой. Оказаться в своей комнате, укутаться в теплый плед и съесть огромное ведро мороженого.
Я хочу к Гарри. Прямо сейчас.
Колючий ком подкатывает к горлу слишком явно, но я только закусываю губу до боли, упорно пытаясь держаться.
Выдохнув, запускаю пальцы в волосы, стараясь понять, что мне делать. Взгляд натыкается на маленького эльфа, испуганно наблюдающего за моими метаниями. Мерлин, я и забыла о нем.
— Желаете сразу отправиться домой, мисс? — наклонив голову, уточняет домовик, все еще стараясь не смотреть на меня.
Точно. Домой. Подальше отсюда, и не думать ни о чем.
Может, я сделала что-то не так? Я просто не понимаю.
Сдавленно кивнув, шагаю к эльфу, протянувшему мне руку, и маленькие пальчики аккуратно сжимаются на моем запястье, а уже через мгновение комната смазывается, сменяясь цветастыми всполохами. Тело сжимается, и я снова теряю способность дышать, но ненадолго.
Пятки больно ударяются о землю, и из груди невольно вырывается недовольное шипение. Маленькая ручка домовика выпускает меня, когда он убеждается, что я держусь на ногах.
Небо над Годриковой впадиной пока даже не светлеет. Ветер рьяно раздувает волосы, отбрасывая их в глаза, и на лицо падают холодные капли дождя. Лужа, в которую я случайно наступаю, разбрасывает ледяные брызги, щедро поливая открытые щиколотки, но я этого даже не замечаю — кидаюсь к своей калитке, отталкивая ее, и дергаюсь к дому, надеясь поскорее оказаться внутри. В тепле и родном уюте.
Стопа подворачивается, когда я наступаю в размякшую грязь, неизвестно откуда появившуюся на мощеной дорожке, но я только отмахиваюсь от секундной вспышки боли и взлетаю на крыльцо, яростно толкая входную дверь.
Она легко поддается. Мерлин, я забыла запереть дом? Плевать.
Оказавшись в маленькой прихожей, не задерживаюсь здесь, только швырнув на комод сумку, и пролетаю гостиную, останавливаясь все-таки на кухне.
Сердце, обезумев, заходится в яростном ритме, каждым ударом отдаваясь в висках. Мысли в голове путаются — я совсем не понимаю, зачем так рвалась на кухню. Не представляю, что делать, и обрушиваюсь на ближайший стул, обиженно пнув ножку стола. Трясущиеся руки взметаются к лицу, откидывая с него намокшие слипшиеся прядки.
Хочется зажмуриться и надеяться, что все это — просто идиотский сон, но я знаю, что это не так.
Мелкая дрожь, гуляющая по телу, вряд ли появилась из-за холода и дождя. Я пытаюсь сделать пару медленных вдохов и выдохов, но выходит плохо. Мне очень не хватает Гарри рядом. Уверена, ему бы даже не пришлось объяснять причину моего состояния, — брат в любом случае смог бы поддержать меня и успокоить. У него всегда это получалось. Только у него.
Мерлин, я просто полная идиотка.
Тишина в доме оказывается такой идеальной, что я слышу свои рваные вдохи. Хочется зажать уши, включить радио, сделать хоть что-то, чтобы не оставаться наедине с мечущимися в голове мыслями.
Где-то в коридоре остается эльф Малфоя, не решаясь ни пройти за мной, ни остаться в гостиной. Внутри мгновенно вспыхивает раздражение. Я не понимаю, зачем мне этот чертов домовик, но даже не двигаюсь, чтобы что-то поменять.
Прикрыв глаза, сжимаю руки в кулаки, упорно пытаясь перестать проклинать про себя Малфоя. Ни единой мысли о нем. Совершенно ничего. Нужно просто не думать ни о нем, ни о причинах его побега. Я не сделала ничего плохого. Ничего, чтобы заслужить такое.
Он мог хотя бы попрощаться. Мог объясниться.
Чертов придурок.
Из прихожей раздается какой-то треск, и ручка входной двери шумно ударяется о стену. Я невольно вскакиваю, стиснув в пальцах волшебную палочку, но внезапная паника почти сразу вытесняется обнадеживающей мыслью — вдруг это Малфой пришел в себя и осознал, что поступил неправильно.
— Рони! Рони, ты здесь? — хриплый севший голос Сириуса смешивается с шумом усилившегося дождя, запущенного через открытую дверь. — Рони!
Я холодею, застыв на месте. Зачем Сириусу появляться здесь в такую рань? Почему его голос такой испуганный напряженный? Я никогда раньше не замечала в голосе крестного страх, и это действительно пугает.
— Рони! — Сириус почти рявкает, и вместе с его криком из гостиной раздается очередной грохот.
Мотнув головой, дергаюсь в комнату, боковым зрением замечая, как исчезает домовик Малфоя. Да какого фестрала происходит?
Темная фигура крестного посреди гостиной кажется устрашающей. Мантию министерской формы я узнаю даже без света, и от этого осознания становится жутко. Не успеваю разглядеть больше ничего, когда Сириус замечает меня и, не опуская палочку, облегченно выдыхает:
— Слава Мерлину, ты здесь. Ты в порядке, Рони? — беспокойство в его голосе никуда не исчезает, и я тут же ощущаю на себе внимательный пристальный взгляд.
Сириус делает пару широких шагов ко мне, прихрамывая и чуть заваливаясь набок. Его беспокойство передается мне слишком живо, и я мгновенно кидаюсь к крестному, тут же попадая в крепкий капкан объятий.
От него пахнет гарью, пылью и кровью. Кровью, Мерлин! Металлический запах слишком отчетливо врезается в сознание.
— Сириус, — спешно отстраняясь, пытаюсь оглядеть крестного, но он не позволяет даже задать вопрос.
Чуть наклонившись, он почти скрывает болезненный вдох и, обхватив ладонями мое лицо, раздельно произносит:
— Из Азкабана сбежали преступники. Твой отец будет здесь через пять минут. Ты одна?
Дыхание спирает. Я просто не могу дышать. Мысли в сознании мечутся с такой скоростью, что я не могу зацепиться ни за одну, только с ужасом осознаю, что на моей щеке остается кровавый след.
— Рони, смотри на меня, — Сириус встряхивает меня за плечи, требовательно вглядываясь в мое лицо, и я отрешенно киваю.
— Какие преступники? — собственный голос звучит словно со стороны, и я почти не узнаю его. Губы будто срастаются и не желают подчиняться.
Сириус морщится и скомкано бросает:
— Пожиратели Смерти, — слова густеют в воздухе, замирая.
Сердце проваливается вниз, падая в область желудка.
Пожиратели. Азкабан. Сбежавший Малфой.
Береги себя, Поттер.
Мерлинова мать, это какая-то чушь.
Я просто не могу двигаться, оцепенев от миллиона догадок, хаотично носящихся по сознанию. Как это возможно? Как им это удалось? Почему сейчас?
— Рони, ты никого не видела? — Сириус чуть отстраняется, внимательно осматривая меня, а мой взгляд упирается прямо в яркое пятно на форме крестного. Мокрая ткань липнет к его груди, и пятно медленно расползается, понемногу расширяясь.
— Сириус, ты ранен! — онемевшие от ужаса губы едва размыкаются, а из груди невольно вырывается смесь всхлипа и хрипа. Голосовые связки мне больше не подчиняются.
Крестный отрицательно покачивает головой и ободряюще улыбается, хотя улыбка у него выходит вымученной и болезненной:
— Нет. Совсем нет. Это ерунда, Рони. Просто царапина.
Он меня успокаивает. Даже сейчас, когда ранен и ему нужна помощь, Сириус успокаивает меня.
— Нет! — голос выходит слишком высоким, но я только дергаю головой, заставляя себя развернуться и броситься на кухню.
Возьми себя в руки, Поттер. Соберись. Ты не можешь быть гребаной бесполезной дурочкой. Только не сейчас.
Где-то здесь должна быть мамина аптечка.
Где-то здесь. Где, Мерлин ее дери?!
В гостиной снова раздается какой-то шум, и я узнаю голос отца — напряженный, взволнованный и непривычно резкий. Не могу разобрать ни слова, но заставляю себя оставаться на месте, пока не найду аптечку.
С полки падают какие-то баночки. Что-то разбивается, рассыпается и проливается, но я только хватаю заветную сумочку и кидаюсь обратно в гостиную.
Зажегшийся свет неприятно режет привыкшие уже к темноте глаза, но я этого почти не ощущаю, на ходу врезаясь в отца.
— Мерлин, детка, ты в порядке, — он сжимает меня крепче, и паника чуть отступает, трусливо отползая в сторону. Рядом с семьей ей точно не прижиться в моем сознании. — Слава Мерлину, — короткие, но жизненно необходимые объятия размыкаются, и я успеваю заметить только тяжелую мрачную тень, скользнувшую по лицу отца.
Он отворачивается от меня, глядя на Сириуса, и отрывисто произносит:
— Тонкс будет здесь через сорок минут. Отправь ее в отдел. Остальные вернутся ближайшим рейсом, им так просто не пересечь магическую границу. Где Кингсли?
Застыв за спиной отца, безотчетно разглядываю министерскую мантию на нем, совсем не понимая, когда он успел переодеться. Не мог же он взять ее с собой на отдых? Этот вопрос кажется безумно важным и интересным, и сознание цепляется за него, спасаясь от всех остальных мыслей.
Мотнув головой, понимаю, что пропустила какую-то часть диалога — Сириус яростно сжимает кулаки и процеживает:
— Я иду с тобой, — в словах звенит неприкрытое раздражение, и крестный упорно стискивает зубы, пытаясь скрыть очередную болезненную гримасу.
Папа отрицательно покачивает головой, поправляя на носу очки резким жестом, но не успевает ничего ответить — Сириус воинственно вскидывает голову и повторяет:
— Я, Мерлин тебя дери, иду с тобой.
У меня кружится голова. Напряжение в воздухе грозит взорваться. Я прекрасно знаю, что происходит, но никогда не видела ничего подобного в нашем доме. Не между папой и Сириусом. Они всегда мыслили одинаково и приходили к согласию, даже не озвучивая свои мысли.
Взгляд приковывается к кровавому пятну на груди крестного, которое он тщетно пытается прикрыть краем мантии, и я уже делаю шаг к Сириусу, но замираю, услышав грозный рык:
— Нет! — рявкает отец, а меня почти оглушает от этого непривычного звука. — Ты. Остаешься. С Рони. Тебе нужен приказ, чтобы позаботиться о ней? Тогда это приказ.
Святые фестралы, я никогда не слышала, чтобы папа кричал. Он никогда так не разговаривал. Ни с кем.
Сириус бледнеет, и крылья его носа гневно раздуваются:
— Мне не нужны твои приказы, чтобы защищать ее. Я и так делаю для этого все, — яростно бросает он, выплевывая каждое слово. Побледневшие губы сжимаются в одну тонкую полоску, и линия скул проступает отчетливее.
Что с ними происходит? Это совсем неподходящее время для ссор.
— Отлично, — карий взгляд яростно сверкает из-под очков, и я неосознанно прижимаю к себе аптечку, теряясь в происходящем.
Нет. Так не пойдет. Они не должны вести себя так сейчас.
— Пап! — не сдержавшись, дергаю отца за край мантии, хотя голос выходит вовсе не твердым и уверенным, а испуганным, почти жалобным.
Папа разворачивается и тут же смягчается — разглаживается даже грозная складочка между бровей. Он виновато поджимает губы, почти изображая искреннюю улыбку, и опускается передо мной на корточки, ободряюще сжимая мои плечи:
— Все в порядке, детка. Ничего не бойся, — его пальцы сжимаются чуть сильнее, а карий взгляд заметно теплеет, хоть и не перестает быть взволнованным. — Ты принесла аптечку? Умница. Позаботься о своем непутевом крестном, а я скоро вернусь, — папа улыбается, легко потрепав меня по волосам, и, распрямившись, привычно щелкает меня по носу. — Не выходи из дома и никому не открывай. Обещаю, что вернусь быстро, — повторяет он и невесомо касается губами моего лба, напоследок подмигнув.
Они с Сириусом кивают друг другу уже чуть спокойней, а я провожаю отчаянным взглядом удаляющуюся фигуру отца. Он скрывается за дверью буквально через десяток секунд, а по дому мгновенно пробегается рябая магическая волна.
Не считают же они, в самом деле, что кто-то решит напасть на нас? Это же настоящее безумие.
Не думать. Не позволять ни единой мысли задерживаться в голове, иначе я просто свихнусь.
Вскинув голову, спешно пересекаю гостиную, оказываясь рядом с Сириусом, и решительно поднимаю руки, потянувшись к застежкам на его мантии, но снять ее так просто не выходит. Крестный бережно перехватывает мои запястья, придерживая их, и устало улыбается:
— Все в порядке, принцесса. Ерунда.
Святые фестралы, как же! Я прекрасно вижу алеющее пятно на его рубашке, а на щеке ощущается запекшаяся кровь.
Не найдя в себе сил на слова, выдергиваю руки, раздраженно мотнув головой, и посылаю крестному умоляющий взгляд, жалобно сводя брови и поджимая губы. Пожалуйста, пусть он просто позволит мне помочь.
Сириус не сдерживает легкий смешок и примирительно вскидывает ладони, показывая, что я могу делать то, что задумала. Он даже послушно опускается на диван, а мне все-таки удается снять с него мантию. С пуговицами выходит расправиться без особых проблем, но вот ткань рубашки на месте раны липнет к коже и не желает так легко поддаваться. Приходится аккуратно пытаться ее отделить, и я задерживаю дыхание, боясь сделать крестному еще больнее.
— Смелее, принцесса, — усмехается Сириус, ласково отбрасывая мешающую кудряшку с моего лица.
В ушах звенит. В горло упирается колючий ком, но я упрямо сглатываю его, оценивающе осматривая открывшуюся рану. На рваных краях широкого пореза запекается кровь, а в центре собирается плотный алый сгусток.
Царапина. Мерлин, все они вечно делают вид, что это — полная ерунда. Гарри поступает точно так же.
Дыхание сбивается, и в голове становится пусто, но я все равно не могу сосредоточиться. Я совершенно точно не была готова к чему-то подобному.
Мерлин, соберись, Поттер. Соберись и возьми себя в руки. Нужно вспомнить все, что рассказывала мама. Все, что она делала в подобных ситуациях.
Подавив нервный вздох, вытаскиваю из аптечки нужные баночки, судорожно копаясь в памяти.
Бадьян, крововосполняющее зелье, настойка растопырника, рябиновый отвар. Кажется, нужно слишком много всего.
Бережно очистив рану, аккуратно набираю в пипетку зелья, внимательно следя за выражением лица крестного. Тот даже не морщится, стоически перенося все мои манипуляции, словно ему действительно не больно. Хотя я знаю, что это совсем не так.
Только хорошенько затянув края повязки и убедившись, что она держится довольно крепко, понимаю, что у меня жутко трясутся руки, а все пальцы выпачканы в крови. Хочется откинуться на спинку дивана и закрыть глаза, провалиться в сон, забыть обо всем, но я не двигаюсь. Остается только сидеть, сгорбившись, и буравить взглядом белые бинты с проступающими красными разводами. Надеяться, что я все сделала правильно.
— Спасибо, принцесса, — хриплый усталый голос Сириуса звучит удивительно далеко, словно он в другом конце комнаты. Подушечка большого пальца ласково касается моей щеки, утирая кровь. — Лили бы гордилась тобой.
Невидящим взглядом натыкаюсь на осунувшееся уставшее лицо крестного, тут же путаясь в выпачканных черных кудрях.
— Мама справилась бы намного лучше. Прости, — отрешенно мотаю головой, переводя взгляд на свои дрожащие пальцы.
Мерлин, да почему ты такая трусиха, Поттер?
Сириус усмехается уголком рта и отрицательно покачивает головой:
— О, поверь, Рони, Лили никогда не относилась ко мне так бережно. Все ее лечебные процедуры больше походили на пытки или наказания за то, что мы с Джимом снова куда-то влезли.
Я даже не могу улыбнуться в ответ.
Нужно дать Сириусу умиротворяющий бальзам. Нужно сконцентрироваться на этом и не впускать в сознание другие мысли. Ни за что. Не смей даже думать о чертовом Малфое.
Фестралье дерьмо.
Медленно выдохнув, заставляю себя встать и двинуться к кухне, чтобы принести воды, но не успеваю сделать шаг — Сириус аккуратно перехватывает мое запястье, не отпуская, и чуть щурится:
— Эй, принцесса. Хочешь поговорить?
Нет. Совершенно нет. Я просто не вынесу, если позволю себе хоть на мгновение задуматься обо всем происходящем. Не сейчас.
— Нужно дать тебе зелье, — сипло отзываюсь, высвобождая руку, и все-таки добираюсь до кухни, останавливаясь возле раковины.
На улице за окном словно другой мир — никакого мягкого розового рассвета и ласковых солнечных лучей. Только дождь усиливается, и из-за темных тяжелых туч, прострочивших небо, кажется, что ночь еще не закончилась.
Уперевшись ладонями в край раковины, медленно выдыхаю, пытаясь унять непрекращающуюся дрожь. Слишком резко дернув кран, смываю с рук кровь, стараясь не смотреть на краснеющую воду, и, плеснув немного в лицо, решительно распрямляюсь.
Сориентироваться в знакомой с детства кухне сейчас оказывается непросто, но я все же справляюсь с поисками стакана и, капнув в воду немного бальзама, возвращаюсь в гостиную.
Я должна думать только о том, как помочь Сириусу. Ни о чем больше. Ни одной чертовой лишней мысли.
Сириус опирается спиной на подлокотник, упорно сохраняя полусидячее положение, и тяжело дышит, хотя пытается это скрыть. Ему нужен отдых, но я знаю, что крестный ни за что это не признает.
Опустившись на край дивана, протягиваю ему стакан, умоляюще сводя брови. Удивительно, но Сириус даже не спорит. Только внимательно вглядывается в мое лицо с десяток секунд, а затем принимает стакан, послушно опустошая его за пару глотков, и чуть морщится.
— Знаю, это гадость, — виновато пожимаю плечами, отставляя пустой стакан на журнальный столик, и не могу больше ничего добавить. Из меня словно разом исчезают все слова.
— Спасибо, — улыбается Сириус, чуть подаваясь вперед, и я тут же оказываюсь в его руках.
Ему же наверняка больно.
Испугавшись этой мысли, пытаюсь отстраниться, но крестный не выпускает меня, только плотнее прижимая к себе, и я сдаюсь. Утыкаюсь щекой в теплое крепкое плечо и вдыхаю родной успокаивающий запах. Он всегда означает, что я в безопасности. Что все хорошо.
Сириус чуть покачивается в стороны, поглаживая меня по волосам, и до сознания долетает бархатный шепот:
— Все будет хорошо, Рони. Я тебе обещаю. Ты же знаешь, я никогда тебя не обманывал.
Пытаясь сдержать подкатывающие к горлу слезы, сильнее прижимаюсь к крестному и прикрываю глаза. Идеальная защита от внешнего мира. Я могу не думать совсем ни о чем и просто ощущать, что Сириус рядом. Этого достаточно, чтобы хоть немного прийти в себя.
В мире нет больше ничего. Только теплые руки, успокаивающееся замедляющееся дыхание и громкий отчетливый стук сердца. Никаких пугающих новостей. Никакой надвигающейся опасности. Никакого Малфоя, какого-то фестрала решившего сбежать именно сейчас.
Он не может быть к этому причастен. Не может. Нет-нет-нет. Мерлин, просто не может.
Не сдержав шумный полувсхлип, плотнее прижимаюсь к Сириусу, жмурясь до боли в глазах, и пальцы бездумно сминают ткань рубашки на спине. Нельзя думать об этом. Нельзя.
— Эй, принцесса, — ласково начинает Сириус, заправляя мне за ухо прядь волос.
Возможно, ему бы даже удалось меня немного успокоить, но договорить Сириус не успевает. Яркая вспышка со стороны камина заметна даже через закрытые веки, и я спешно распахиваю глаза, отстраняясь от крестного. Собираюсь было повернуться к камину, но меня тут же сносит ураганом эмоций, и пара рук обхватывает меня, повалив на спинку дивана:
— Мерлин, Рони! Ты в порядке, — узнаю голос брата с первого звука, но не могу поверить, что это он.
Даже крепкие душащие объятия не убеждают. Гарри отстраняется, продолжая держать меня за плечи, и внимательно осматривает, словно проверяет, все ли со мной в порядке. Я же цепляюсь взглядом за привычно растрепанные волосы, съехавшие с носа очки и взволнованные зеленые глаза, но все еще слабо верю, что мое желание так легко исполнилось.
— Гарри? Ты как… откуда? — невнятно бормочу, вцепившись в запястье брата, и продолжаю недоверчиво разглядывать его. Голос скачет, совершенно не желая слушаться, но внутри распускается теплое спокойствие, вытесняющее давящий страх.
Гарри рядом. Он здесь, со мной. Становится легче почти мгновенно.
— Твоего брата не остановит никакой запрет. Сказал, что если его не пустят со мной, то он переберется через границу незаконно, — вышагнувшая из камина Тонкс недовольно морщится, но в глазах у нее поблескивают одобрительные огоньки.
Она быстро кивает Сириусу и, отряхивая мантию от сажи, цепко уточняет:
— Где начальство? Были какие-то указания?
Сириус криво усмехается и нехотя отзывается:
— Сохатый велел тебе отправиться в отдел. Тебя введут в курс дела, — он пытается привстать, но тут же болезненно морщится, а я мягко подталкиваю его обратно, подложив подушку.
Знаю, Сириус хочет быть сейчас совсем не здесь, но ему нужно набраться сил.
Гарри пробегается оценивающим взглядом по Блэку, заметив мой жест, и на мгновение прикрывает глаза, медленно выдыхая, а Тонкс в это время живо кивает, тряхнув головой, и скрывается в столпе зеленого пламени, вернувшись в камин.
Сириус обреченно опускается на подушки, проводив ведьму мрачным взглядом. Не представляю, что нужно делать или говорить, поэтому аккуратно касаюсь его запястья и, прикусив губу, неуверенно протягиваю:
— Тебе нужно немного отдохнуть. Зелье должно подействовать, — уверена, Сириус обязательно бы поспорил со мной, но он только чуть приподнимает уголки губ и кивает:
— Как скажешь, принцесса. Ты сегодня за главную, — крестный легко подмигивает мне, а я живо подскакиваю с дивана, вытаскивая из шкафа широкий мягкий плед, и старательно накрываю Сириуса. Тот благодарно касается моего запястья и устраивается удобнее, показательно прикрывая глаза. — Следи за сестрой, — добавляет он, качнув головой в сторону Гарри, а тот послушно кивает, обнимая меня за плечи и утягивая из гостиной.
Выключив по пути свет, плотнее задергиваю шторы, хотя вряд ли небо просветлеет и помешает Сириусу спокойно отдохнуть. По крайней мере, так нам всем должно быть комфортней.
Свернув за Гарри на кухню, пытаюсь просто избавить сознание от всех лишних мыслей. Мне нужно сконцентрироваться на том, что Гарри рядом, но в голову упорно лезет куча гнетущих страхов.
Где сейчас папа? С ним все в порядке? Куда ушел чертов Малфой? Какого фестрала вообще происходит?
— Сварю нам кофе, — неправдоподобно бодро заявляет Гарри, решительно шагая к плите. Я только сейчас замечаю, что движения у него оказываются какими-то замедленными, а под глазами залегли темные тени. Он кажется уставшим и болезненным. Мерлин, да с ним-то что? — Ты как? — не дождавшись ответа, Гарри чуть поворачивается, вытащив турку, и окидывает меня внимательным взглядом.
Как я? Что вообще можно на это ответить?
Не найдя в себе хоть каких-то связных разумных слов, отрешенно пожимаю плечами и, чуть помедлив, уточняю:
— А ты? — поймав быстрый жест брата, послушно опускаюсь за стол.
Идиотский вопрос. Идиотский разговор. Но, по крайней мере, так получается не впускать в сознание лишние мысли.
Опустив турку на конфорку, Гарри оборачивается, выставив две кружки рядом, и упирается поясницей в кухонную тумбу:
— Уже лучше, — он вымученно улыбается и, пожав плечами, добавляет. — По крайней мере, мы вместе. Я точно знаю, где ты и что с тобой все в порядке, — кажется, последние слова даются ему с трудом. Гарри медленно выдыхает и пытается незаметно поморщиться, но скрыть от меня этот жест у него не выходит.
Нахмурившись, вглядываюсь в непривычно бледное, почти пепельное лицо брата. Нет, с ним явно что-то не так.
— Не представляю, как ты убедил маму отпустить тебя, — протягиваю, напряженно следя за тяжелыми движениями брата. Он ведь ни за что мне не скажет, что с ним происходит.
Впрочем, ответ очевиден до мурашек. До крутящей желудок тошноты.
Гарри устало прикрывает глаза, но тут же одергивает себя, вынуждая уголки губ все-таки приподняться:
— Честно говоря, не уверен, что она была сильно против. Думаю, она испугалась за тебя не меньше и прекрасно понимала, что так будет лучше. Пока они не могут добраться, мы будем вместе.
О, да какого черта? Я совершенно не понимаю. Стоит волноваться о чем угодно, но не обо мне.
— Да что со мной могло случиться? — не сдержавшись, уточняю слишком нервно, и тут же виновато закусываю губу.
Наверное, я не права. Будь я на их месте, я бы наверняка извела себя бесконечными волнениями, но все-таки вряд ли кого-то из сбежавших преступников хоть немного волнует Вероника Поттер.
Гарри переливает кофе из турки и, разбавив его молоком, устало выдыхает, чуть повернув голову в мою сторону:
— Рони, серьезно, — черные брови хмурятся, и Гарри чуть дергает подбородком, поворачиваясь, — ты осталась тут одна и была в опасности больше остальных.
Ну конечно. Самая уязвимая из семьи. Слабое звено, о котором все время приходится волноваться.
Гарри подхватывает с тумбы чашку с кофе и разворачивается, открыв было рот, чтобы продолжить свою мысль, но так ничего и не произносит. Его пальцы разжимаются, выпуская бока кружки, и та падает под ноги, разбиваясь с обиженным звоном и разливая маленькое озеро кофе.
Рука брата мгновенно вскидывается, но замирает в паре миллиметров от его лба, так и не коснувшись его. Гарри стискивает зубы, пытаясь скрыть болезненную гримасу, и свободной рукой хватается за тумбу, чтобы удержать равновесие.
Все внутри вздрагивает и переворачивается, и я тут же вскакиваю из-за стола, цепляясь за ножку стула и опрокидывая его, но почти не замечаю этого. Оказавшись возле брата, подхватываю его за плечи, помогая удержаться, и собственный испуганный голос кажется чужим:
— Гарри! — пытаюсь заглянуть в лицо брата, но он упорно отворачивается. — Гарри, что случилось? Это шрам? Шрам болит? — вопрос повисает в воздухе, смешиваясь со сбитым частым дыханием. Я чувствую, как по телу брата пробегается легкая дрожь.
— Все… Все в порядке, Рони, — треснувшим голосом отзывается он, продолжая отворачиваться. — Я в порядке.
Мерлин, помоги! Это просто невыносимо.
— Нет! — страх за брата смешивается с абсолютно неадекватной паникой, мешающей здраво мыслить. Я просто не понимаю, что делать. Не представляю, чем могу ему помочь. — Прекрати, Гарри. Просто перестань скрывать от меня правду, — слова трескаются и хрустят, вырываясь наружу. — Я помогу тебе подняться наверх и принесу зелье.
Гарри все-таки поворачивается ко мне и открывает было рот, собираясь поспорить, но, поймав мой испуганный растерянный взгляд, тихо выдыхает:
— Прости, Рони.
Мерлин, я просто не могу на это реагировать. Не могу ничего ответить. К черту.
Проигнорировав дурацкое извинение брата, перехватываю его поудобнее, пресекая все попытки заверить меня в том, что он вполне может идти сам. С Гарри всегда так — он до последнего будет убеждать всех, что в порядке, но я слишком хорошо его знаю, чтобы повестись на эти уловки.
Толкнув дверь в нашу спальню, помогаю ему добраться до кровати и, убедившись, что Гарри лег и не собирается никуда вставать, сбегаю по лестнице на кухню, пытаясь найти нужные зелья.
Сознание кажется безупречно чистым — у меня просто нет ни сил, ни возможности думать о чем-то постороннем. Нужно выбрать правильные пропорции и найти зелья, чтобы Гарри стало легче. Даже паника ненадолго отступает, уступая место необходимой сосредоточенности.
Вернув на место пузырьки с зельями, подхватываю с тумбы стакан и позволяю себе на мгновение замереть, чтобы перевести дух. Всего мгновение, чтобы прийти в себя. Этого явно недостаточно, но на большее я не могу рассчитывать.
В спальне тоже оказывается темно из-за погоды, но я все равно плотно задергиваю шторы, предварительно вручив Гарри стакан.
— Что это? — он брезгливо морщится, принюхиваясь, и умоляюще сводит брови. — Мне точно обязательно это пить?
Устало качнув головой, опускаюсь на край кровати, случайно зацепив золотистую кисточку полога:
— Пожалуйста. Тебе нужно поспать, — накрыв руку брата своей ладонью, подталкиваю стакан к его лицу.
Гарри недовольно поджимает губы, но все же делает уверенный глоток и, опустошив стакан, шумно отставляет его на прикроватную тумбу:
— Останешься со мной?
Я даже улыбаюсь на мгновение — будто я могу отказаться. Конечно, я останусь. Как иначе?
Дождавшись моего кивка, Гарри чуть сдвигается в сторону, освобождая для меня место. Я опускаюсь рядом, повернувшись набок, и поджимаю колени к груди, тут же чувствуя, как меня обнимают теплые руки брата.
— Эй, Рони, — тихий шепот на ухо уже кажется сонным. — Все будет хорошо. Веришь мне?
Зажмурившись, стараюсь спокойно выдохнуть, и заставляю себя кивнуть. Конечно, будет. Рано или поздно все к этому приходит.
Гарри легко касается моих волос и натягивает на нас одеяло, устраиваясь поудобней. Мне же кажется, что тело каменеет, не желая двигаться. Хочется остаться тут навсегда. Лежать рядом с братом в тепле и безопасности, и прятаться от всего происходящего в мире. Я даже не могу открыть глаза, хотя знаю, что не усну.
Кто-то должен не спать. К тому же, нужно дождаться папу.
Время растекается по спальне, замирая в воздухе. Все пугающие мысли, которые до этого почти успешно удавалось игнорировать, пытаются проникнуть в сознание с новой силой, но я знаю, что могу не бояться их, пока Гарри рядом. Сейчас остается только идеальная тишина и теплые руки, защищающие меня от целого мира.
Дыхание Гарри постепенно становится тише и спокойней. Перестает казаться рваным и сбивчивым, и его руки заметно расслабляются. Кажется, зелье все-таки подействовало, и он уснул.
Вставать не хочется, и я позволяю себе полежать еще минуту, не открывая глаза и концентрируясь на размеренных вдохах и выдохах.
Нужно что-то сделать. Хоть что-то, чтобы быть полезной.
Приняв волевое решение приготовить что-нибудь и прибраться, аккуратно выскальзываю из рук брата и, наклонившись, касаюсь губами его лба. Все еще горячий, Мерлин.
Поборов желание рухнуть на кровать и остаться там навсегда, только закусываю губу и, бережно поправив одеяло, выскальзываю из комнаты, стараясь не шуметь.
Спуститься по лестнице получается почти бесшумно, и я автоматически сворачиваю в гостиную, на носочках добираясь до дивана. Посмотреть на рану Сириуса не получается, но выглядит он чуть лучше. По крайней мере, с лица крестного исчезает эта пугающая серая тень.
Чуть успокоив себя этими мыслями, собираю с журнального столика разбросанные бинты, пустые баночки и мешочки с травами, забирая аптечку. Руки и ноги двигаются сами по себе, совершенно не нуждаясь в подсказках сознания, и я возвращаюсь на кухню, выбрасывая мусор и расставляя все по местам.
Перепачканные в крови салфетки падают мимо урны, и, кажется, это оказывается последней каплей. Что-то внутри болезненно лопается и обрывается, раздирая изнутри. Не сдержавшись, яростно захлопываю дверцу шкафчика, на пару секунд утонув в оглушающем звуке. Дыхание сбивается, и на горле будто сжимается ледяная когтистая лапа.
Сириус ничего не говорил об этом. Кто-то умер сегодня ночью. Я могла бы увидеть это и хотя бы попытаться предотвратить. Сделать хоть что-то, а не просто заставлять своих близких волноваться за меня.
Не прохлаждаться с Малфоем, пока Сириус рискует жизнью.
Я не верю, что все это происходит. Не хочу верить.
Боль от удара ладонями по столешнице отдается в плечо, и я опускаю голову, стараясь ровно дышать. Все будет хорошо. Гарри так сказал. Сириус так сказал. Я должна им верить.
В грудной клетке колет на каждом вздохе, и я отрешенно наблюдаю за одинокой слезинкой, падающей в раковину.
Отлично. Это очень поможет, Поттер. Молодец.
Разозлившись на себя, резко наклоняюсь, подбирая упавшие бинты и салфетки, и, засунув их в урну, захлопываю шкафчик, замирая на месте.
Нужно собраться. Сириус ранен, я сделала все, что могла. У Гарри болит шрам. Они отдыхают, и больше я ничего сделать не могу. Папа. Я даже не знаю, где он и все ли с ним в порядке.
Мерлин, нельзя думать об этом. Он всегда справлялся. Всегда. И сейчас со всем справится.
Окинув кухню отчаянным взглядом, закусываю ноготь, переборов желание хлопнуть себя по лбу. Да я просто полная идиотка.
Зачем-то задернув занавески, мгновенно оказываюсь в противоположной части кухни, остановившись возле маленького приемника. Руки трясутся, пока я старательно нажимаю на поблескивающие кнопочки, настраивая нужную волну и громкость. Сердце заходится в хаотичном ритме, а я одновременно хочу услышать последние новости и боюсь узнать что-то страшное.
Противоречия внутри сводят с ума, напрочь смывая все здравые мысли. Приемник хрипит с десяток секунд, не желая настраиваться, и я обреченно выдыхаю, уже отчаявшись поймать нужную волну, когда по кухне разливается сухой деловитый голос диктора:
— Как сообщалось ранее, сегодня ночью из Азкабана был совершен побег группой особо опасных преступников, ранее осужденных за содействие Тому-кого-нельзя называть. Были убиты, как минимум, двое мракоборцев, находившихся на дежурстве. Точное количество жертв подсчитывается.
Ноги подкашиваются, и я проваливаюсь в секундную темноту, утратив способность воспринимать информацию.
Они даже не назвали фамилии. Почему они не назвали их? Почему?
Сделав пару нервных шагов от приемника, разворачиваюсь и возвращаюсь к нему, прижав ладони к лицу. Спокойно. По крайней мере, это не папа и не Сириус.
— …в данный момент на месте работает оперативный отряд мракоборцев под руководством главы мракоборческого центра Джеймса Поттера, в срочном порядке вернувшегося в Лондон. Проводится расследование и поиск сбежавших преступников. Власти призывают не покидать свои дома без необходимости и избегать контактов с незнакомыми волшебниками. О всех подозрительных личностях просьба сразу же сообщать…
Ноги отказываются подчиняться, и я бездумно мечусь по комнате, пересекая ее несколько раз. Просто не могу остановиться и выдохнуть. Переварить услышанное и снова сконцентрироваться на голосе диктора, продолжающего знакомить слушателей с новостями.
Мерлин, остановись, Поттер. Нельзя вести себя, как неадекватная истеричка.
Из приемника начинает литься медленная приятная мелодия, и я все-таки застываю от удивления, рухнув на ближайший стул.
Отлично. Самое время для сотни песен Селестины Уорлок. Они что, издеваются?
Прикрыв глаза, заставляю себя сделать пару размеренных вдохов, надеясь, что это поможет хоть как-то упорядочить роящиеся в голове мысли. Конечно, это не помогает, и я просто раскачиваюсь из стороны в сторону в такт музыке, прикусив ноготь, и снова пропускаю момент, когда очередная песня заканчивается.
— …министр магии Корнелиус Фадж выступит с обращением, — приемник издает жуткий хрипящий звук, и я подскакиваю со стула, нервно крутя серебристые ручки.
Да какого фестрала?
Треснув ладонью по металлической коробочке, получаю в ответ обиженное шипение, но через секунду помехи прекращаются и высокий, почти визгливый голос нашего Министра разносится по комнате:
— …могу заверить, что ситуация полностью под контролем Министерства Магии. Все силы брошены на поиски сбежавших преступников. Все они будут возвращены в Азкабан и повторно подвергнуты суду Визенгамота. Министерство Магии делает все возможное, чтобы обеспечить безопасность каждого члена нашего сообщества, — радио снова срывается на шипение, и голос Фаджа, оборвавшись, искажается, становясь хрипящим. — …уже ведется расследование. Все виновные будут наказаны и… — слова снова смазываются и превращаются в невнятный набор звуков.
Да что это? Что происходит? Приемник совсем новенький, не мог же он просто сломаться.
Перестав бездумно крутить переключатели, устало падаю на стул, обиженно пнув ножку стола. Не думаю, что действительно хочу слушать уверенные речи Фаджа, но радио — мой единственный шанс быть в курсе последних новостей и иметь хоть малейшее представление о том, где сейчас папа.
Приемник обнадеживающе фыркает и выплевывает очередной обрывок фразы:
— …мракоборческого центра… определенно несут ответственность за случившееся… — голос Фаджа снова обрывается, уничтожая во мне остатки терпения и самообладания.
К черту. Это просто невозможно слушать. Я ничего не понимаю и только сильнее нервничаю.
Вместо обрывков фраз из приемника вылетают совсем невнятные звуки, и я почти встаю, чтобы выключить речь нашего уважаемого Министра, когда внезапно помехи исчезают и в комнате повисает звенящая тишина.
Отлично. Он просто выключился? Окончательно сломался?
Плевать.
Устало смежив веки, роняю голову на стол, невидящим взглядом уставившись на металлическую коробочку. Словно это может как-то помочь.
Явно издеваясь надо мной, приемник издает резкий жалобный писк, а потом вдруг все помехи исчезают.
— …время пришло. Я говорю вам, что светлые времена закончились, но это не повод впадать в отчаяние, — ледяной голос, шипя, словно обволакивает сознание, отнимая способность двигаться. — Это также конец годам, векам унижения и пресмыкания. Наступает рассвет нашего вида. Мы больше не позволим низшим расам контролировать нас. Исчезнет необходимость скрываться и прятаться в тени…
Я не могу шевельнуться. Не могу даже вдохнуть. Тело словно парализует от ужаса, и пальцы немеют.
— …только оглянуться назад, и вы все поймете. Магический мир болен. Зараза, пробравшаяся в него много веков назад, обернулась гноящейся раной, и избавиться от нее безболезненно уже нельзя. Маглы и их грязнокровые выродки веками пользуются нашими тайнами, эксплуатируют наследие наших братьев-волшебников и диктуют свои условия, словно у них есть на это право…
Рука дергается и безвольной плетью повисает вдоль тела. Подкатывающая к горлу тошнота сжимает глотку плотным кольцом. У меня закладывает уши, но почему-то кажется, что, если я оглохну прямо сейчас, голос Волан-де-Морта все равно останется в моей голове.
— …и что мы получаем в ответ за свое великодушие? Геноцид, обрушившийся на нас много веков назад и не прекратившийся по сей день. Нас гнали. Жгли на кострах. Преследовали и пытали…
Жмурюсь до боли в глазах. Под веками начинают плясать цветные мушки, и волна холодных мурашек пробегается по коже.
— …я положу этому конец. Магия — в нашей крови, и наша обязанность — сохранять ее, оберегать любыми способами. Это наш священный долг…
Он псих. Просто сумасшедший фанатик. Больной.
Я не могу больше слышать этот голос, но не нахожу в себе сил кинуться к приемнику и прекратить эту пытку.
— …никто не сможет меня остановить. Вы уже пытались. Вероятно, многие из вас даже поверили, что получилось. Но я вернулся, чтобы продолжить свою миссию и отомстить тем, кто пытался мне помешать…
Прикрываю глаза, пытаясь вернуть себе способность дышать. Это же просто. Глубокий вдох — медленный выдох. Ничего сложного, но я не могу справиться даже с такой мелочью.
Моя семья в опасности. Все мои близкие люди в опасности. Каждый.
— …выбор за вами. Вы можете присоединиться ко мне или продолжить свое бессмысленное сражение, но тогда пощады не ждите. Мои люди повсюду. Они среди вас. Оглянитесь — ваши соседи, коллеги, друзья. Вам некуда бежать. Никому не удастся скрыться… — приемник в очередной раз издает протяжный хрип, заставляя меня сжаться, и на мгновение через помехи доносится визжащий голос Фаджа.
Я не могу разобрать, что он говорит. Ни одного чертового слова. Зато стихшая речь Волан-де-Морта возвращается, становясь еще громче. По комнате словно расползается холод от каждого звука. Кончики пальцев немеют, хочется зажать уши и выбежать из кухни, но я не двигаюсь, продолжая сверлить взглядом корпус приемника.
— …спасет вас? Ваше Министерство не способно помочь даже себе. Они лгали вам столько времени. Утаивали факты, упорно скрывали от вас правду, надеясь, что она не раскроется. Да, я обращаюсь к вам впервые сегодня, но это не значит, что до этого дня мои люди бездействовали. Механизм уже запущен. Спросите у ваших добропорядочных политиков, у тех, кто должен вас защищать, сколько семей грязнокровок исчезли с лица земли за последние месяцы? Сколько мешавших мне волшебников пропали или были убиты? Спросите об этом у своего Министерства, и, клянусь Мерлином, вы посмотрите на своих национальных героев по-новому. Они будут лгать, прикрываясь благими мотивами и лживой заботой о вашей безопасности, но единственное, что их волнует — они сами. Их жалкие жизни, положение и…
Нет, с меня хватит. Хватит! Это уже слишком.
Дернувшись вперед, не дохожу до приемника пару шагов, когда тот в очередной раз взрывается оглушительным шипением и, пискнув, срывается на какую-то попсовую песенку.
Серьезно? Мерлин, они это серьезно?
Замерев в нерешительности, все-таки тянусь к приемнику, резко дергая переключатели. К черту. К черту это все. К Мерлиновой матери.
Волна эмоций почти сбивает меня с ног, обрушиваясь внезапно и без какого-либо предупреждения. Все, случившееся за это короткое утро, пытается сложиться в единую картину, но вместо это порождает сотни бессвязных мыслей и вопросов. Вспыхнувшая внутри злость смешивается со страхом, разбавляясь отчаянным непониманием, и я просто захлебываюсь эмоциями, совершенно не представляя, что со всем этим делать.
Идиотский вопрос. Я ничего не могу сделать. Совершенно. Максимум пользы, которую я могу принести, — не путаться под ногами и не добавлять своей семье лишних поводов для беспокойства, но я даже с этим не справлюсь.
Попытавшись развернуться, кажется, окончательно перестаю ориентироваться в пространстве и врезаюсь в высокий шкаф, сбивая с полки пару фарфоровых тарелочек. Те падают под ноги, рассыпаясь на мелкие белые осколки. Пытаясь удержать равновесие, хватаюсь за угол шкафа, но нога все равно проскальзывает, наступая на несколько осколков.
Я даже не чувствую боль. Только яркую бескомпромиссную злость и душащее отчаяние. Хочется одновременно крушить все и рыдать, забившись в угол.
Выругавшись сквозь сжатые зубы, уцелевшей ногой пинаю ближайший стул, заранее понимая, что такое вымещение эмоций совершенно точно не поможет. Впрочем, это не мешает мне продолжать. Хлопнув ладонью по столешнице тумбы, захлопываю оставленную Гарри дверцу шкафчика и, метнувшись к окну, уничтожаю уцелевшую до этого чашку с остывшим кофе. Она отправляется к другой такой же, добавляя в крошечное озеро из кофе еще немного жидкости, но я стараюсь даже не смотреть в ту сторону.
Злость исчезает внезапно. Я просто застываю посреди устроенного своими же руками хаоса, отчетливо ощущая, как вокруг сгущается воздух, оседая в легких мерзким грязным налетом.
Пытаюсь отдышаться и успокоить сердечный ритм, но вместо этого только сильнее задыхаюсь, захлебываясь вязким душащим отчаянием.
Это не должно происходить с нами. Это не должно было случиться. Не после всех жертв и усилий, которые приложили наши родители, чтобы этот ад закончился.
Это просто нечестно. Нечестно, Мерлин меня дери! Никто не готов вернуться в этот кошмар.
Зажимаю рот ладонью, пытаясь скрыть вырывающийся из груди всхлип. Ноги подкашиваются, колени дрожат, и меня шатает в сторону, подталкивая к стене. Врезавшись лопатками в стену, запрокидываю голову и, перестав заставлять себя держаться, сползаю на пол, подтягивая ноги к груди.
Глаза застилает пеленой соленых слез, и я просто не могу их сдерживать. Все вокруг расплывается, превращаясь в цветастые пятна. Ресницы слипаются, и мне остается только глотать слезы, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Пальцы путаются в волосах, с силой цепляясь за кудри и натягивая их до боли.
Искусанные губы начинает жечь, и я понимаю, что совершенно не справляюсь с тем, чтобы сдерживать рвущиеся наружу всхлипы. Выходит только бездумно дрожать и скулить, уткнувшись лбом в трясущиеся колени.
Я не могу позволить себе такую роскошь. Нельзя сидеть на полу и рыдать в голос, иначе я разбужу Гарри и Сириуса. Им нужен отдых, а не дополнительные проблемы. Я должна взять себя в руки.
Поток мыслей в голове не позволяет остановиться. Приходится закусить кулак, чтобы хоть как-то заглушить вырывающиеся из меня звуки. В ушах все еще звенит, и я до сих пор слышу ледяной шипящий голос, от которого внутренности сжимаются и сердце замирает, рискуя остановиться.
Я должна была понимать, к чему все идет.
Исступленно мотая головой, сильнее впиваюсь зубами в кожу, но это уже явно не остановит накрывшую меня истерику. Ничто не остановит. Хочется просто проснуться и понять, что все это — мой очередной кошмар, хотя и это не особо обнадеживает.
— Рони! Эй, Рони, иди сюда, — голос Сириуса доносится до меня словно из-под воды, и пара крепких рук отрывает меня от стены, прижимая к широкой груди крестного. — Все хорошо, слышишь меня? Все в порядке.
В порядке. В каком, к Мерлиновым фестралам, порядке?
Защитный барьер из спутавшихся волос, скрывающих меня, уничтожается легким движением Сириуса, и я упираюсь взглядом в его бледное взволнованное лицо. Крестный бегло осматривает меня и, с усилием отняв мои руки от лица, пытается приподнять уголки губ:
— Кухня не согласилась сдаваться без боя и попыталась дать тебе отпор при разгроме? — он продолжает держать мои руки, не позволяя снова спрятаться. — Ничего. Это мы поправим.
Сконцентрировав взгляд на лице Сириуса, издаю сдавленный всхлип и беззвучно глотаю слезы. Веки наливаются тяжестью, и плечи по инерции продолжают сотрясаться.
Слипшиеся губы размыкаются с трудом, и из-под оторвавшейся свежей корочки в рот падает пара капель крови.
— Он вернулся, верно? Все-таки вернулся, — слова трескаются и хрипят, а вопросительная интонация куда-то исчезает.
Впрочем, она и не нужна. Все и так предельно ясно.
Сириус поджимает губы, с минуту вглядываясь в мое лицо, а потом медленно кивает. Клянусь Мерлином, за всю жизнь я не видела более страшного жеста.
— Мы уже справлялись с ним прежде, — серьезно заявляет он, заглядывая в мое лицо. — Отправим его туда, откуда не возвращаются. Я никому не позволю навредить тебе, слышишь? Никто никогда тебя не тронет.
Я верю Сириусу. Знаю, что он сделает все, чтобы выполнить свое обещание.
Только вот я боюсь совершенно не этого. Более того, страх за себя оттесняется на задворки сознания, и я не могу даже думать об этом.
Слишком много тяжелых мыслей. Слишком много людей, волнение за которых способно свести с ума. В сознании все путается. Я просто не могу вычленить ни одной полной мысли. Не могу сфокусироваться на чем-то конкретном, но с языка все равно срывается хриплая рваная фраза, прерывающаяся затихающими всхлипами:
— Он ушел сегодня ночью, Сириус, — пальцы впиваются в руку крестного. Кажется, если сжать ее посильнее, то мне мгновенно станет легче, но этого не происходит. — Оставил идиотскую записку и сбежал, ничего не объясняя, — глаза снова наполняются слезами, и я упорно пытаюсь сморгнуть их, но влага не исчезает. — Это значит…
Сириус, не сводивший с меня тяжелый мрачный взгляд, резко дергает подбородком, не позволяя договорить. Он чуть наклоняется, сближая наши лица, и, понизив голос, твердо произносит:
— Не значит, — густые черные брови приподнимаются, хмурясь. — Ты должна уяснить сейчас кое-что и не повторять наши ошибки. Это совсем не та ситуация, в которой стоит спешить с выводами. Позволь ему объясниться, но не верь всему, что слышишь, — Сириус медленно выдыхает и, легко коснувшись моего плеча, добавляет. — Ты поймешь, чему верить. Почувствуешь. Понимаешь, Рони?
Я киваю, заставив себя встретить взгляд крестного и перестать дрожать. Соглашаюсь с ним, хотя все внутри вопит о том, что это ошибка. Внутренний голос, захлебываясь, твердит, что тут нечего выяснять.
Сириус сказал, что я почувствую. Кажется, я чувствую.
Только вот едва ли позволю себе в этом признаться.
Примечания:
Sunrise — Our last night
***
С новым годом, котики <3 Пусть этот год обязательно будет лучше. Огромной вам любви и счастья. Спасибо вам огромное за этот год, за каждый отзыв, плюсик и поддержку. Для меня это лучший подарок <3
У меня для вас будет парочка подарков, но это уже в ближайшие дни и в группе - https://vk.com/stu_group
С новым годом <33
