Die, Die My Darling

Предплечье горело. Кожа под рубашкой пылала жгучей острой болью. Челюсти непроизвольно стискивались, и скулы сводило от напряжения. Приходилось прикладывать слишком много усилий, чтобы хотя бы создать иллюзию сосредоточенности и спокойствия. В комнате стояла идеальная тишина, перебиваемая только шелестом карт и редкими бессмысленными междометиями, вырывающимися из играющих. Широкие высокие окна были закрыты тяжелыми бархатными шторами, не позволяющими даже выглянуть на улицу. Единственный свет исходил от оплывших свечей в замысловатых посеребренных подсвечниках с острыми наконечниками. Посреди комнаты одиноко тянулся широкий круглый стол, за которым вполне уместились все, кого удостоили чести пройти обряд посвящения. Сколько Малфой себя помнил, он всегда не любил эту комнату из-за холода и аномальной сырости, но сейчас ему было невыносимо душно здесь. Плотно затянутый узел галстука душил, не позволяя дышать полной грудью. Виски сдавило кольцом боли. Хотелось выйти на улицу, снять пиджак, развязать мешающий галстук, но Малфой стойко выносил все неудобства, послушно оставаясь за столом. Смотрел в свои карты, плохо понимая, что вообще видит, но старался внимательно следить за слизеринцами за столом и лишь изредка прикладывался к бокалу огневиски, исправно наполняемому прилежным домовиком. Сегодня это даже не было тайной от взрослых. Конечно, ведь сегодня у всех был повод. Абсолютно у каждого. Только вот особой радости в лицах однокурсников Малфой никак не замечал. Блейз рядом, хоть и вполне успешно изображал спокойствие, казался непривычно бледным. На виске Эйвери отчетливо проступала жилка, и он старательно приглаживал каштановые волосы, пытаясь это скрыть. Монтегю уткнулся в свои карты, изредка поглядывая на остальных, и его рука то и дело вскидывалась к галстуку, бесконтрольно его поправляя. Взгляд Уорингтона лихорадочно метался по всем собравшимся, и он, пожалуй, чуть усерднее остальных прикладывался к бокалу, считая, что никто этого не замечает. Нотт держался чуть лучше на их фоне, но вот длинные пальцы, побелевшие от напряжения, слишком плотно вцепились в карты. Все говорили, что это огромная честь для каждого из них. Повод для гордости. Пропуск в лучшую жизнь. Жизнь, лишенную осквернителей крови, маглорожденных и прочего мусора, засорявшего и порочащего само понятие магии. Идиоты. Метка — вовсе не счастливый билет в светлое будущее. Они все получили клеймо. Не просто отметину, определяющую их жизнь, а нечто, лишающее тебя контроля над собственным телом и разумом. Магию, просачивающуюся в сознание, подталкивающую к пропасти. Им сказали, что боль пройдет, но Малфой не особо в это верил. Только вот если с болью можно было смириться, притупить ее или просто свыкнуться, то бездумная яростная злость и беспробудное раздражение, поселившиеся в нем, действительно вызывали настоящий ужас. С этим не справиться. Не так просто. В ушах стоял хрипящий душащий шум и далекий писк, сверлящий черепную коробку. Малфой смотрел в карты в своей руке, но видел только красные жуткие глаза Темного Лорда. Нечеловеческие, пугающие, злые. Помнил ледяное прикосновение к своей руке. До сих пор чувствовал, как длинные острые ногти впиваются в его кожу и приходится преодолеть нестерпимое желание зажмуриться. Он прикрывал глаза на мгновение и отчетливо слышал его голос. Ледяной, шипящий, проникающий куда-то внутрь и растекающийся под кожей. Малфой помнил каждое слово об их великой миссии, только вот идеи, вбитые в его голову с самого рождения, начинали казаться жуткими, пугающими и безумными, когда их озвучивал этот человек. Драко Малфой ненавидел грязнокровок. Презирал их всей душой, испытывая искреннее отвращение к одной их мерзкой грязной сути. И это было правильно. Привычно и разумно, несмотря на заливающийся гомерическим хохотом внутренний голос, твердящий о том, что Малфой — просто лицемерный кретин. Может, так и было. В этом он не хотел разбираться, но знал наверняка, что мысль об истреблении такого количества людей вгоняет его в неподдельный ужас. Малфой прекрасно помнил все пышные речи, восхваляющие древние магические роды, все громкие обещания и надежды, данные Темным Лордом своим верным слугам. Помнил особое внимание к своей семье, вызывающее темную вязкую зависть у всех присутствующих. Отец никогда не выглядел таким счастливым и гордым прежде. Малфой не представлял, что еще может подарить Люциусу такое удовольствие, но вот похвалы и благодарность Темного Лорда за содействие вгоняли его в неподдельный восторг. Малфой должен был испытывать благодарность к отцу. В конце концов, на его месте мечтал оказаться любой слизеринец. Разумеется. Кто откажется услышать от самого Темного Лорда, что на него возлагаются огромные надежды? Кто не захочет узнать, что великий Темный Лорд лично рад приветствовать в своих рядах сына своего самого преданного и талантливого приспешника? Быть, как отец. Соответствовать статусу семьи. Не опозорить свой род. Все это было знакомо Малфою с детства, но принимало действительно слишком жуткие обороты. Если разочаровывать отца и не оправдывать его ожидания было страшно только поначалу, то с Темным Лордом дела, пожалуй, обстояли иначе. Впрочем, все это не имело никакого значения. Метки уже были получены, а унять бесконечную опустошающую боль можно было, только используя непростительные заклинания. Крошечная плата за возможность спокойно дышать и избавление от уничтожающей изнутри ярости. К счастью, совсем скоро у каждого появится такая возможность, ведь Темный Лорд заботится о своих поданных. А еще ему нужны доказательства их преданности. Это было настоящим безумием. Нелепым фарсом. Идиотским розыгрышем. Малфой чувствовал, как веки наливаются тяжестью. Писк в ушах усиливался. Он не хотел играть. Не хотел получать чертову карту с именем своей потенциальной жертвы. Все говорили, что это ерунда. Конечно, это ведь всего лишь какая-то грязнокровка. Кого станет волновать такая никчемная жалкая жизнь? Наверное, по мнению Темного Лорда, это было забавно. Возможно, это могло немного сдержать хаос, который обрушился бы на Хогвартс. Малфой не хотел и не мог в этом разбираться. Сознание не пропускало адекватные мысли. Хотелось только поскорее закончить это безумие. Круг подходил к концу. Последний мучительный рывок, несколько бездумных секунд ожидания, и он сможет выдохнуть. Сможет проветриться и немного прийти в себя. Мерлин, ему нужен хотя бы небольшой перерыв. Заставив себя все-таки растянуть на губах презрительную ухмылку, Малфой откинулся на спинку стула, обводя однокурсников спокойным взглядом. Нужно держать лицо. Что бы ни происходило вокруг, это — главное. Монтегю нетерпеливо стукнул пальцами по столу. Эйвери сощурился, дернув узел темного галстука. Мерлин, будто эта игра что-то значит. Будто в происходящем есть хоть какой-то смысл. Каждый из них все равно получит свою карточку с именем. Каждый из них все равно должен будет справиться со своей жертвой, иначе останется только позволить себе спятить от боли, разрывающей ярости и душащего отчаяния, проскользнувшего в сознание вместе с магией Темного Лорда. Малфой опрокинул бокал, допивая остатки огневиски, и бросил карты на стол, окинув слизеринцев высокомерным взглядом. Монтегю дернул уголками губ, показывая, что не удивлен. Нотт легко поморщился, повторяя жест Малфоя и призывая остальных сделать то же самое. Очередная победа не вызвала даже намека на торжество. Только укрепляла внутри вопросы. К чему весь этот идиотский фарс? Зачем вообще превращать все это в извращенную игру? Что он выиграл? Где его победный приз? Бессмысленно. Глупо. Похоже на нелепую жестокую насмешку. Взгляды всех вокруг сконцентрировались на Малфое, заставляя мгновенно собраться и повторить про себя, что ему нужно сделать. Это просто, Малфой. Очень легко. Возьми и вытяни карту из специально отложенной колоды. Да ни черта это не просто. Рука онемела, отказываясь подчиняться. Вросла в стол, игнорируя все приказы разума. Малфой стиснул челюсти, титаническим усилием вскидывая кисть. Локоть едва разогнулся, и подушечки пальцев скользнули по рубашке карты. Кожу мгновенно обожгло холодом, но Малфой только живо подтянул карту к себе, стараясь даже не моргать. Он прекрасно знал, что все взгляды сейчас устремлены на него. Все ждут своей очереди и пытаются выяснить хоть что-то по его реакции. Правда, с Драко Малфоем это никогда никому не удавалось. В комнате повисла кристальная тишина. Кажется, слизеринцы даже перестали дышать. Малфой невидящим взглядом уставился на белую картонку, слыша, как в сознании пульсирует ритм сердца. Пусто. Мерлин, здесь пусто. Сердце пропустило удар, но захлестнувшее облегчение продержалось недолго. На белой поверхности сначала появилась одинокая черная клякса и тут же начала разрастаться в тонкие изящные линии, складывающиеся в имя. Рука дрогнула на мгновение, но на этом все проявления эмоций закончились. У Малфоя заложило уши, а на глаза упала мутная пелена, размывающая очертания букв. Впрочем, ему не нужно было больше смотреть на карту. Он прикрыл глаза, с трудом сглатывая вставший поперек горла тошнотворный ком. Проявившееся имя мгновенно всплыло под закрытыми веками. Стало душно. Желание сорвать с шеи галстук переросло в почти неконтролируемое. Во рту пересохло, и губы слиплись, не позволяя выдать бушующий ураган мыслей внутри. Малфой физически ощутил, как лицо превратилось в плотную восковую маску, схватившую каждую черточку и не позволяющую дернуться ни единой жилке. То, что ему сейчас нужно. Он умер сотню раз за какое-то жалкое мгновение, но никто этого даже не заметил. Малфой выдохнул, подтягивая к себе негнущуюся руку, и молча спрятал карту во внутренний карман пиджака. Неспешно поднял голову, окидывая безразличным взглядом всех присутствующих, и чуть вздернул уголки губ, хотя сердце в груди колотилось в безумном ритме, рискуя выломать ребра или разбиться о них. Тишина разрушилась, когда Нотт протянул руку к колоде. Темный взгляд жадно вцепился в карту. Черные брови приподнялись через пару секунд, и Теодор расплылся в небрежной улыбке, пряча свой трофей. Малфою было совершенно плевать на остальных. Ему не хотелось наблюдать за происходящим и сложно было сконцентрироваться на лицах слизеринцев. В сознании не осталось ничего, кроме въевшегося в подкорку имени. Голова кружилась, а успокоившаяся на несколько недель когтистая лапа снова расправлялась, сжимая внутренности и царапая легкие. Каждый глоток кислорода отдавался безжалостным болезненным спазмом. Нелепо. Все это — нелепо. Нахер. Все эти внутренние монологи не помогут. Нужно просто смириться с происходящим и принять его. Теперь это — неотъемлемая часть его жизни. От нее не скрыться, не спрятаться, не сбежать. Остается только внимательнее просчитывать варианты и не позволять себе совершать ошибки. Малфой понял, что все закончилось, только когда по комнате разнесся шум отодвигающихся стульев и Блейз легко пнул его под столом, привлекая внимание. Чудесно. Через пару минут можно будет оказаться в своей комнате, умыться, подставить предплечье под холодную воду и хоть немного выдохнуть. Ему ничего больше сейчас не нужно. Это просто предел мечтаний. Малфой поднялся из-за стола, натыкаясь взглядом на Блейза. Тот выглядел значительно хуже — всегда уложенная аккуратно челка выбилась, а в темных глазах горело напряжение. Забини старался держать себя в руках, но выходило откровенно плохо. Малфой его прекрасно понимал. На них и так сегодня свалилось слишком много всего, так еще и с Панси не удавалось связаться с самого утра. Любая выдержка может дать сбой. Даже если речь о всегда собранном и спокойном Забини. Поймав уставший мрачный взгляд друга, Малфой легко повел плечами и кивнул в сторону двери, предлагая Блейзу пойти с ним, но так просто покинуть комнату им не удалось. Позади кто-то вежливо кашлянул, явно привлекая внимание, и Малфой вынужденно обернулся, преодолевая желания раздраженно закатить глаза. Разговаривать сейчас совершенно не хотелось. Он просто не был к этому готов. Побелевшее лицо Нотта, точно так же пытающегося скрыть болезненную гримасу, всплыло перед глазами неожиданно. Позади него стояли, напряженно переглядываясь, Монтегю с Уорингтоном и Эйвери. Остальных намечающийся разговор не особо волновал — все были слишком поглощены собственным напряжением. Нотт, театрально опустив уголки губ, наигранно виновато свел брови и извиняющимся голосом протянул: — Я понимаю, сейчас не совсем подходящее время, но, боюсь, другой возможности не будет. Да и Панси просила, чтобы я сделал это лично. Малфой осекся, непонимающе уставившись на два протянутых свитка, перевязанных праздничной изумрудную лентой. Панси просила? Как она вообще могла быть связана с этим идиотом? Блейз рядом заметно напрягся, буравя взглядом протянутые свитки: — Не представляю, чтобы Панси просила тебя о чем-то, — поджимая губы, сплюнул он, только вызывая у Нотта легкую усмешку. Малфой живо зацепился за эту деталь и окинул Теодора внимательным взглядом, оценивая ситуацию. Ему явно было известно больше, чем им. Что-то шло не так. Совершенно точно. Салазар, да все шло не так. Все полетело в гребаную бесконечную пропасть. Так, как всегда и бывает. В самый неподходящий момент. Резко, внезапно, без предупреждения. Без возможности хоть как-то подготовиться к наступающему аду. — Что это? — вложив все силы в спокойный голос, уточнил Малфой, немного оттесняя Блейза плечом. Надвигающийся взрыв нужно было предотвратить во что бы то ни стало. Только драки им сейчас здесь не хватало. Нотт театрально вздохнул и чуть поморщился, покачивая головой: — Салазар, я не уточнил. Странно, что Панси сама вам не сказала. Точно, наверное, вас не было с нами утром, — протянул он, виновато пожимая плечами и выдерживая раздражающую паузу. Нет, это уже просто на грани. Уорингтон безынтересно уставился в стену, явно не особо интересуясь происходящим. Эйвери тоже, кажется, больше был поглощен только что закончившейся игрой и всеми событиями насыщенного дня. Один только Монтегю чувствовал собирающееся в воздухе напряжение и совсем не был готов выбирать между двумя компаниями. Карий взгляд метался с лица Малфоя к лицу Нотта, так и не останавливаясь надолго ни на ком. Видимо, просчитать все варианты и понять, на чью сторону лучше переметнуться сейчас, у Грэхема не получилось, и он чуть сместился в сторону, занимая самую удобную промежуточную позицию. Малфой почти не реагировал на это. Он выжидательно смотрел на Нотта, пока тот, насладившись скользнувшим по лицу Блейза секундным недоумением, не разомкнул губы, все-таки продолжая: — Это приглашение на нашу помолвку. Боюсь, более подходящего времени не найдется. Мы очень торопились, все так внезапно закрутилось. Ну, вы понимаете, — он многозначительно вскинул брови, обводя двух слизеринцев довольным взглядом. Мерлиновы фестралы, что ты натворила, Пэнс? Малфой отчетливо ощутил, как воздух в комнате схлопнулся, оглушая. Последняя капля звучно упала в сознание, рискуя расплескать и без того подорванное за сегодня терпение. Лживый ублюдок. Стоит перед ними и даже не пытается скрыть свое торжество. Пальцы невольно сжались в кулаки, и Малфой на мгновение прикрыл глаза, бросая все внутренние силы на заранее проигранную битву с бушующей яростью, но не успел издать ни звука. — Какого хера это значит? — не повышая голоса, процедил Забини, но каждое слово было пропитано такой несдержанной злостью и ненавистью, что Малфою пришлось спешно одернуть себя. Как раз вовремя. Блейз дернулся вперед, за один яростный рывок преодолевая и без того небольшое расстояние между ними и Ноттом, и вцепился в лацканы его пиджака, встряхивая слизеринца: — Что за чушь ты несешь? — прошипел Забини, сближая их лица, но наткнулся только на торжествующую насмешку в глазах Нотта. Оставшиеся еще в комнате слизеринцы не двигались, но уже перестали изображать показное безразличие, с интересом уставившись на разыгравшуюся сцену. — Эй, спокойней, — наигранно расстроенно протянул Нотт, пытаясь стряхнуть руки Блейза. — Пэнс не предупреждала, что… — Не называй ее так, — рявкнул Забини, теряя остатки самообладания. Губы, сжатые в узкую белую полоску, дрожали. Нотту явно не следовало переходить эту границу, хотя, кажется, он так не считал: — Послушай, Блейз, — состроив сожалеющую гримасу, начал он. — Мне жаль, если тебя это задевает, но нужно было предпринимать что-то раньше. Уже ничего не изменить, и ты не можешь… Блейз дернулся, утрачивая уже и контроль над мимикой: — Я могу просто прикончить тебя прямо сейчас, одним движением решая сразу парочку проблем, — прошипел он, плотнее сжимая пальцы на черной ткани. Костяшки побелели. Лицо Нотта мгновенно вытянулось, делая и без того яркие черты еще острее. Темные глаза сузились, и мрачный взгляд яростно резанул по лицу Забини: — Думаешь, можешь? Сомневаюсь, что Темному Лорду покажется правильным убийство одного из нас вместо какой-то паршивой грязнокровки. Мерлинова мать, это нужно срочно остановить. Пока не стало слишком поздно. Если, конечно, еще не стало. Малфой не позволил себе даже коротко выдохнуть. Только шагнул вперед, заставляя придать своим движениям неспешность и спокойствие, и легко опустил ладонь на плечо Забини. Внутри все схватилось непробиваемым холодом. У него нет выбора. Кто-то должен держать себя в руках. Блейз сотни раз останавливал и выручал его. Пришла очередь Малфоя делать для друга то же самое. — Мне кажется, ты забыл, что находишься в моем доме, Нотт, — лениво протянул он, холодно оглядывая однокурсника. Честно говоря, останавливать Забини не было никакого желания. Хотелось присоединиться к другу и заставить Нотта плеваться его показным превосходством. Черта с два он позволит какому-то идиоту вести себя так неосмотрительно. — Боюсь, тебе стоит уйти прямо сейчас. Если, конечно, тебе не нужны неприятности, — Малфой легко приподнял брови, изображая наигранное сожаление, и чуть передернул плечами. Все застыли, не смея нарушать повисшую в комнате тишину. Малфой молился Мерлину, чтобы Забини разжал пальцы, но тот даже не собирался этого делать. Нотт побледнел, тщетно пытаясь скрыть нервный вздох. По его лицу пробежалась секундная тень немого ужаса. — Уйти? — напряженно переспросил Теодор, стремительно сбрасывая свою маску превосходства. — Как ты себе это представляешь? Нас всех ждут на приеме. Меня совершенно не так поймут. Малфой преодолел дикое желание облегченно выдохнуть. Слава Салазару, все в порядке. Пока что. Он сочувственно свел брови и безразлично пожал плечами. Голос становился естественным, и слова давались намного легче: — Думаю, ты вполне можешь сослаться на плохое самочувствие. День выдался насыщенным, столько всего произошло, — он понимающе покивал и, чуть поморщившись, добавил. — Еще и хлопоты с помолвкой. Это выматывает. Правда, Монтегю? — взгляд скользнул к однокурснику, и Малфой приподнял брови в вопросе. Грэхем застыл на мгновение, ощущая, как все поворачиваются к нему. Каждый из присутствующих прекрасно знал, что он и пальцем не пошевелил при подготовке к помолвке с Гринграсс. Замявшись на секунду, Монтегю встрепенулся, словно понимая, что не сможет отмолчаться, и спешно закивал, чересчур активно дергая головой: — Да-да, конечно. Столько всего нужно успеть подготовить и обсудить. Разумеется, это выматывает. Отлично. Нужно будет обязательно дать ему понять, что он сделал верный выбор. Малфой перевел победоносный взгляд на Нотта и, сощурившись, раздельно произнес: — У тебя есть немного времени, чтобы все уладить, но, когда мы вернемся, тебя здесь быть не должно, — он вскинул руку, удивляясь тому, что онемевшая конечность все-таки поддалась приказу сознания, и выдернул из пальцев Нотта два свитка, растягивая на губах вежливую улыбку. — Спасибо за приглашения. Мы обязательно придем. Взгляд уткнулся в пальцы Забини, все еще вцепившиеся в пиджак Нотта, и Малфой отчетливо ощутил, как отогнанная в глубины сознания злость снова концентрируется в нем, рискуя все заполнить. Оставшиеся в комнате слизеринцы напряженно смотрели на него, явно чего-то ожидая. Они даже попытались переместиться ближе к Малфою, но, осознав, что это слишком нелепо, просто стояли, сверля своего старосту ожидающим взглядом. — Вы можете остаться, — с трудом сориентировавшись, лениво бросил им Малфой, сразу уловив чей-то облегченный выдох. Хороший знак. Ему все-таки удалось предотвратить катастрофу. Ситуация возвращалась под контроль, но самое сложное все еще оставалось незаконченным. Малфой хлопнул Забини по плечу и попытался ненавязчиво потянуть его за собой: — Идем, Блейз. Невозможно. Чертов Забини словно врос ногами в пол и, видимо, собирался разрушить все усилия Малфоя. Драко раздраженно стиснул зубы и надавил чуть сильнее, проклиная про себя лучшего друга. Во имя Мерлина, если Забини сейчас не сдвинется, он утащит его силой. Пальцы Блейза разжались медленно, и он старательно поправил пиджак Нотта, напоследок окинув его яростным взглядом: — Увидимся, — сплюнул Забини, слишком резко разворачиваясь и стремительно двигаясь к двери. Малфою пришлось подстроиться под дерганые перемещения друга, но он не выпустил его плечо, даже когда дверь за их спинами закрылась, отрезая от лишних свидетелей. Блейз молчал и не особо сопротивлялся, позволяя другу вести себя. Малфой же напряженно сворачивал в лабиринте коридоров, старательно выбирая повороты и надеясь, что они ни с кем не столкнутся. Вести Забини через главный холл в таком состоянии было действительно опасно, и приходилось обходить половину поместья, лавируя между комнатами. Спокойно выдохнуть Малфою удалось, только когда перед глазами выросла дверь его спальни, и он легко подтолкнул туда Забини, проходя следом и запирая дверь. Тишина и привычная прохлада обступили его, но не смогли избавить от напряжения. Проводив внимательным взглядом Блейза, шагнувшего к окну и задернувшего плотные изумрудные шторы, Малфой позволил себе на мгновение смежить веки. Он прекрасно знал, что будет дальше, поэтому решительно шагнул к деревянному столику и, подхватив с серебристого подноса графин с огневиски, разлил напиток по бокалам, неосторожно расплескав часть. Янтарные капли беззвучно упали на идеально чистый белый ковер, и Малфоя мгновенно охватило безудержное желание разгромить свою спальню, оставляя вокруг себя только щепки и осколки. Спокойно. Ему нужно держать себя в руках. Добравшись до окна, Малфой остановился, молча протягивая бокал Забини. Тот его словно не замечал, но, спустя бесконечность гнетущей тишины, все-таки принял огневиски, залпом опустошая бокал. Малфой сделал уверенный глоток, не сводя с друга напряженного взгляда. Неестественно белые пальцы плотнее стиснули стекло, а через мгновение несчастный бокал уже летел в стену, щедро посыпая осколками невысокий комод с изогнутыми лакированными ножками. Малфой не сдвинулся с места. Даже не дернулся в сторону, спокойно наблюдая, как та же участь настигла пару новеньких чернильниц, подставку для перьев и уродливую вазу, не так давно подаренную кем-то и поставленную в спальню заботливой Нарциссой, пытавшейся сделать комнату уютней. Настенные часы обиженно звякнули и обрушились на пол, а Малфой только снова отпил огневиски, дожидаясь, пока Блейз успокоится. Если Забини так хочется разгромить его комнату — пожалуйста. Если ему станет от этого легче — чудесно. Только вот Малфой почти наверняка знал, что легче не станет. Забини замахнулся, впечатывая ладонь в поверхность письменного стола. Красное дерево обиженно загудело, но удар вынесло, а Блейз замер в таком положении, жмурясь и тяжело дыша. Все дерьмово. Просто ужасно, если даже Забини не может справиться. — Она дура, — голос Блейза опустился на пару тонов и царапнул слух. — Просто полная идиотка. Какого хрена? Просто объясни мне, какого хрена она это сделала? Как ей вообще в голову это пришло? — слова влетали в комнату и, отбиваясь от стен, опадали на пол. Малфой медленно выдохнул и подошел к другу, ободряюще опуская ладонь на его плечо: — Мы с этим разберемся. Поговорим с ней, выслушаем и что-нибудь придумаем. Обязательно. Блейз чуть дернул подбородком, но ничего не ответил. Малфой его понимал — не о чем здесь говорить. Панси не просто добавила им всем проблем. Она вляпалась в полное дерьмо и наверняка сама до конца этого не понимала. Хлопнув друга по плечу, Малфой молча оставил недопитый огневиски рядом с Блейзом и, выждав еще пару секунд, все-таки двинулся в ванную, позволяя другу побыть немного наедине со своими мыслями. Это правильно. Им обоим нужно выдохнуть. Дверь за спиной хлопнула слишком громко — Малфой не справился с тем, чтобы правильно рассчитать силы, но его это уже не волновало. В ванной было еще прохладней, но даже это не помогало. Стучащая в ушах кровь усилилась, заполняя уставшее сознание. Горящая злость и ярость, смешавшиеся с необъяснимой ненавистью, хлынули волной, смывая все на своем пути. Голова кружилась, и боль острой иглой прошила сознание, обрисовываясь четче. Малфоя шатнуло в сторону, и он едва ухватился за мраморную раковину, дерганными движениями открывая воду. Его тошнило. Внутренности скручивались в тугой болезненный узел и сжимались, рискуя разорваться. Хотелось только вцепиться в волшебную палочку и разрушать все на своем пути. Всех. Каждого. Холодная вода плеснула в лицо, стекла по шее, намочив воротник рубашки. Малфой повторил свое движение в отчаянной попытке сбить душащий жар или хотя бы избавиться от пугающих яростных мыслей. Он даже не понимал, на кого злится. На что. Ненависть просто захлестывала, не позволяя думать, не оставляя ни единого шанса на диалог с разумом. Малфой дернул воротник, спешно расстегивая верхнюю пуговицу, но недостаток кислорода не восполнился. Дышать было тяжело. В грудной клетке что-то хрипело и царапалось. Мокрые пальцы взметнулись вверх, вплетаясь в волосы и зачесывая их назад. Нельзя поддаваться этому. Нельзя. Нужно бороться. Не уступать свое сознание, иначе он уже не отвоюет его обратно. Кисть безвольно упала, и ногти до боли вдавились в кожу переносицы. Быстрый вдох — медленный выдох. Нужно для начала привести дыхание в норму. Границы реальности расползались. Малфой терялся в бурлящий внутри боли. Тонул в плещущемся океане ярости и душащего отчаяния. Не понимал, что он делает и что должен делать. Мысли путались, подменяя друг друга, сплетаясь. Он отчаянно рылся в сознании, перебирая все подряд в поиске чего-то, за что можно зацепиться. Что-то, что точно реально. Что-то, что сможет отогнать боль на задворки сознания. Что-то теплое и светлое. Хоть что-нибудь. Малфой зажмурился, чувствуя, как глаза начинает печь. Под закрытыми веками вспыхнули нечеткие очертания, постепенно обрисовываясь. Мелкие черные кудри. Алые аккуратные губы. Горящие зеленые глаза. Поттер появилась в его сознании внезапно, без предупреждения. Просто вспыхнула ярким светлым пятном и сочувственно свела брови. Малфой слишком хорошо выучил ее мимику. Он отчетливо видел, как залегла маленькая тревожная складочка на ее лбу. Как вздрогнули длинные изогнутые ресницы и уголки ее губ слегка приподнялись. Слишком реально. Слишком правдоподобно. Она стояла перед ним, не двигаясь, и просто смотрела. Испуганно, но прямо. Без осуждения. Без ненависти и презрения. Тонкая кисть приподнялась, и длинные пальцы коснулись его щеки, ласково поглаживая. По коже мгновенно разнеслись мурашки от этого теплого прикосновения. Малфой мгновенно распахнул глаза, слишком реально ощущая ее пальцы на своей щеке. Рука метнулась наверх, касаясь пылающей кожи. В ванной, разумеется, никого не было. Из открытого крана огромным напором в раковину била вода, создавая брызги. Невозможно. Он спятил. Все-таки свихнулся окончательно. Поттер, одним своим существованием вызывающая в нем столько противоречий, просто не могла стать той самой ниточкой, связывающей его с рассудком. Малфой медленно выдохнул, напряженно склоняя голову набок. Боли не было. Она не исчезла насовсем, но отползла на задворки сознания, словно испугавшись чего-то, дожидаясь лучшего времени. Ненависть и злость схлестнулись с зародившимся внутри диким желанием. Она нужна ему. Прямо сейчас. Немедленно. Нужен ее проклятый горящий взгляд, сводящий с ума запах, беспорядочные мягкие кудри и чертовы алые губы. Вся она. Вся, со своими неумелыми несмелыми прикосновениями и срывающимся голосом. Нужна прямо сейчас, иначе он просто не выдержит. Разорвется на чертовы части. Разлетится на куски. Мерлин, неужели это лучше? Неужели с этим легче справиться? Он не вынесет ни дня без нее. Без возможности даже прикоснуться. Пальцы вцепились в скругленные края раковины, чудом не соскользнув, и Малфой распрямил руки в локтях, упираясь ладонями во влажную поверхность. Спокойно. Разумеется, так лучше. Ты получишь ее. Еще немного, и получишь. Не так ведь невозможно ждать, когда наверняка знаешь, что это произойдет. Ему нужна Вероника Поттер, чтобы стало лучше. И это чудесно, ведь она и так уже принадлежит ему. Малфой стиснул зубы, заставляя себя сделать пару ровных вдохов и выдохов. Плеснул в лицо порцией ледяной воды. Поднял голову, встречаясь взглядом со своим отражением. Безумным. Пугающим. Почти жутким. Нет. Так не пойдет. Распрямившись, он привычно зачесал волосы, приводя себя в порядок, и застегнул верхнюю пуговицу рубашки, поправляя пиджак. Отлично. Нужно возвращаться к Блейзу. Ладонь ударила по крану, выключая воду. Малфой в последний раз глянул в зеркало, поправляя чуть съехавший галстук, и решительно двинулся в спальню. Забини он увидел почти сразу. Тот, отодвинув от стола стул, сидел боком к окну, бесцельно покручивая в пальцах сигаретный фильтр, невидящим взглядом вперившись в ковер. Нужно было его возвращать. Сделать хоть что-то. Малфой шагнул вперед, дергая за собой ближайший стул, и, подтолкнув его к Забини, опустился рядом. Рука скользнула во внутренний карман пиджака, но пальцы вместо портсигара наткнулись на уголок карты. Блять. Просто убери руку. Думай о Поттер. Малфой пропустил момент, когда в пальцах появилась сигарета, но тут же щелкнул зажигалкой, закуривая, и протянул ее Забини. Тот молча проделал то же самое, даже не поднимая взгляд. Тишина затягивалась. Да, у них появилось слишком много неотложных тем, но обсуждать при этом было нечего. — Я знаю ее, — глухо бросил Забини, поднимая голову и поднося фильтр к губам. — Грязнокровку, которая мне выпала. Малфой преодолел желание закрыть глаза и провалиться в спасительные воспоминания. Во имя Салазара, пусть у Забини хватит мозгов не называть ее имя. Вовсе не из-за запрета на обсуждения, который якобы должен был сохранить интригу. На это Малфою было плевать. Он не хотел знать. Не хотел однажды услышать о чьей-то смерти и понимать, что это сделал его лучший друг. К черту такие тайны. Они должны оставаться тайнами. — Хорошо знаешь? — дым царапнул легкие, разнося по крови небольшую порцию утешения. Явно недостаточно. Блейз мотнул головой, упираясь локтями в колени, и тихо отозвался: — Не особо. Пересекались пару раз. Отличное описание. Достаточно размытое, чтобы под него подходила половина школы. Идеально. Малфой пожал плечами и ударил пальцем по сигарете, стряхивая пепел: — Может, оно и к лучшему. Не придется выяснять, как она выглядит. По коже пронеслась волна мурашек, но Малфой мгновенно одернул себя, затягиваясь. Блейз вскинул голову, окидывая друга напряженным взглядом. Его пальцы вздрогнули, и слизеринец перехватил сигарету, безотчетно поморщившись: — Ты понимаешь, что несешь, Малфой? — голос так и не поднялся до крика, оставшись заглушенным и хрипящим. — Мне нужно ее убить, — он мотнул головой. — Она должна умереть. Просто потому что ее имя написано на какой-то карточке. Нет, я не смогу. Я не буду этого делать, — Блейз собрался было сказать что-то еще, но только захлопнул рот и воинственно уставился на друга. Словно он придумал все это и лично записал в каждую карточку имена. Если бы это было так, вышло бы весьма забавно. Малфой устало уперся лопатками в спинку стула, на мгновение прикрывая глаза. Вероника Поттер. Повторяй про себя ее имя. — Не будешь — твое право, — серьезно кивнул он. — Только тогда это сведет тебя с ума. Ты ведь чувствуешь это. Боль и неконтролируемую злость. Рано или поздно ты все равно проиграешь. Лучше она, чем кто-то из нас. Блейз замер, отрешенно покачивая головой. Взгляд его постепенно становился прежним, теряя маниакальные пугающие огоньки. В конце концов, он поджал губы и, распрямившись, кивнул пару раз: — Да-да. Знаешь, пожалуй, ты прав. Чушь фестралья. Нихрена он не прав. Это полный бред. Если Блейз действительно думает так, то у них нет ни единого шанса сохранить себя в этом хаосе. — Как ты это делаешь? — Забини устало откинулся на спинку стула, вскидывая руку и ребром ладони касаясь лба. — Я просто не понимаю. Ладно, Панси, имена, Метка, но… — он запнулся и встревоженно уставился на Малфоя. — Может, ты не слышал? — черные брови напряженно приподнялись, и Блейз облизнул губы, через пару неудачных попыток все же продолжая. — Говорят, среди имен грязнокровок была Поттер. О, святой Салазар, кто просил его говорить об этом? Кто, блять, просил его открывать рот? Разумеется, он слышал. Не мог не слышать. — Она не грязнокровка, — рявкнул Малфой, прикрывая глаза и рисуя под веками заученный образ. Поттер в его сознании оказалась испуганной. Блейз настороженно склонил голову набок и аккуратно начал: — Во-первых, Поттеры предатели крови. Во-вторых, полукровка, грязнокровка — разницы нет. Конечно нет, Мерлин. Он столько лет жил с этим простым правилом, чтобы теперь пытаться как-то выкрутиться перед собственным сознанием. Обмануть себя же. Нет никакой разницы. Ему должно быть противно даже находиться рядом, а он сидит и живет только мыслью о том, что скоро сможет прикоснуться к ней. Вдохнуть ее запах. Зарыться пальцами в ее волосы и слизнуть капельку крови с ее губ. Только вот теперь плевать, что он там думает. — Ты знал? — недоверчиво переспросил Забини, пытаясь разглядеть в лице Малфоя хоть какие-то эмоции. Тот кивнул, чуть плотнее сжимая лакированный подлокотник. Платиновые брови сдвинулись, хмурясь: — Ее никто не тронет. Не посмеют. А если даже попытаются, то не смогут, — сухо проговорил Малфой, ненавидя Забини за этот разговор. Никто ее не тронет. Никто ей не навредит. Он готов поклясться в этом Мерлину. *** Флакон с духами. Алый берет с черным помпоном. Идеальное бордовое платье с кружевом. Коробка с новенькими туфлями и три красные помады в почти одинаковых матовых футлярах. Гарри явно перестарался в попытках меня порадовать, скупая все подряд. Нет, это чудесные подарки. Но сейчас я сижу и рассматриваю их, не чувствуя совершенно ничего, кроме адской усталости. Папа вернулся только сегодня после обеда. Уставший, болезненный и мрачный. Я смогла уснуть, только когда он тоже согласился немного передохнуть, но уже через пару часов вернулась мама и все остальные. Сейчас они сидят в гостиной вместе со всеми Уизли, Сириусом, Римусом и Грейнджерами и зачем-то обсуждают, стоит ли нам возвращаться в Хогвартс. Спорят, пытаются друг друга убедить, а я сижу в спальне за туалетным столиком и, полностью выкрутив помаду, в сотый раз вожу ей по губам. Все это — какой-то бред. Это не должно происходить. Так просто не может быть. Я не справляюсь с потоком мыслей в голове. Из сознания не выходит странное подземелье, на которое мы набрели в Париже. Да, здесь, наверное, все очевидно, но мне нужно с кем-то поделиться, а я не могу. Мне просто некому рассказать об этом. Только Сириусу, но я не имею никакого права лишний раз волновать его. Хотя бы когда-то я должна перестать создавать проблемы. Нужно начать помогать решать их. К черту. Словно кому-то нужна моя помощь. Стук в дверь заставляет руку дернуться, проводя красную линию за контур губ, и в зеркале появляется отражение Фреда: — Можно? — он ловит мой вялый кивок и, прикрыв дверь, проходит в спальню, остановившись возле шкафа. — Не могу поверить, что Вероника Поттер сидит молча, отдельно от всех, а не доказывает там свое мнение. Думаю, из всех неудачных шуток Уизли этой можно смело присудить первое место. Выдернув из упаковки салфетку, откладываю на столик помаду и яростно тру губы, на деле только размазывая все по коже: — Какая разница, что я там скажу? Мы все равно вернемся в Хогвартс. Это просто бессмысленно, — оборачиваюсь к Фреду, напрямую встречая задумчивый карий взгляд. Уизли чуть наклоняет голову набок и вопросительно приподнимает брови: — А ты не хочешь? Хочешь остаться? — мне даже кажется на мгновение, что в его голосе проскальзывает понимание, но это вряд ли возможно. Я сама себя не понимаю. Просто не могу сформулировать в голове хоть какую-то позицию. — Мне все равно, — осознав, какую чушь только что ляпнула, закусываю губу и, поморщившись, дергаю головой. — Нет, конечно, мне не все равно. Просто… Мерлин, я не знаю. Вообще ничего не понимаю. Фред делает пару шагов в мою сторону и, чуть сощурившись, хмурится и тихо произносит: — Ты можешь мне рассказать, Рони. Что-то происходит, верно? Я прекрасно понимаю, о чем он говорит. Правильно понимаю, о чем он спрашивает. Но совершенно не справляюсь с тем, чтобы одернуть себя и не придираться к словам. Вскакиваю со стула и, взмахнув руками, почти кричу, сдерживаясь только для того, чтобы внизу не услышали: — Да много всего происходит, знаешь, — яростно вскидываю брови, тщетно пытаясь остановить рвущийся наружу поток речи. — Волан-де-Морт вернулся, например. Из Азкабана сбежали Пожиратели, а этот псих буквально прямым текстом заявил, что хочет отомстить моей семье. Да, кстати, моя семья теперь в смертельной опасности. Буквально каждый, кто мне дорог, в опасности, — захлебнувшись словами, глотаю новую порцию воздуха, ощутив болезненный спазм в груди. — А самое интересное, что все вокруг знали, что происходит какое-то дерьмо, но ничего мне не говорили, заставляя бессмысленно барахтаться в своих догадках. Да, кстати. Мне снится, как умирают люди, но вместо того, чтобы воспользоваться этим и хотя бы попытаться что-то исправить или предотвратить, я пью идиотские зелья, избегая этих снов. И в итоге я просто бесполезный кусок дерьма, который все пытаются оберегать. Выплюнув последние слова, замираю, тяжело дыша. Липкое чувство стыда накрывает меня с головой, заставляя поджимать дрожащие губы. Я просто полная идиотка. Прикрываю глаза, облизнув пересохшие губы, и обрушиваюсь на кровать, запуская пальцы в волосы: — Мерлин, Фред, прости. Я не хотела. Не должна была это говорить. Уж точно не тебе, — вина захлестывает, и я пытаюсь сказать что-то еще, но только безвольно мотаю головой. Я пойму, если он уйдет. Это будет честно. После всего, что я натворила, Фред пришел поддержать меня, а я просто сорвалась на него. Словно в этом есть его вина. Нет, конечно. Вместо хлопка двери до слуха долетает скрип пружин совсем рядом, а потом Фред дергает вниз мои руки, заставляя встретить его взгляд: — Никакой ты не кусок, Рони, ясно? — он вопросительно вскидывает брови, требовательно вглядываясь в мое лицо, а я только виновато кусаю губы, мысленно продолжая проклинать себя. — Нет, так не пойдет. Кивни, если тебе это ясно. Или будешь повторять за мной вслух, пока не усвоишь. Уставившись на Фреда, постепенно осознаю, что он не то чтобы шутит в этот раз, и натянуто киваю. Мерлин, я просто дура, серьезно. Зачем я наговорила ему столько всего? Заметив мой неуверенный кивок, Фред чуть расслабляется и поводит плечами, быстро коснувшись маленькой пуговицы на клетчатой рубашке: — А если серьезно, Рони, я понимаю, — во мне внезапно вспыхивает столько надежды, словно он сейчас объяснит мне все, что со мной происходит. — Ты хочешь помочь людям, и это правильно, но твои сны, — Уизли поджимает губы и разводит руками. — Может, не стоит гоняться за ложными надеждами? Все-таки куда важнее, чтобы ты была в безопасности. Ложной надеждой? Святой Годрик, да почему все они так говорят? Родителям Гермионы получилось помочь. Почему не воспользоваться хотя бы крошечным шансом? Неужели лучше совсем ничего не делать? — Ты правда так думаешь? — приподнимаю брови, чуть покачивая головой. Я просто не верю. Я слишком хорошо знаю Фреда. Он не просто забавный парень, сражающий всех своими шутками. Он всегда одним из первых бросается на защиту слабым и в любой момент готов помочь. Мерлин, да они с Джорджем даже в квиддиче были загонщиками. Это вообще-то тоже кое-что да значит. Фред вытягивает губы, задумываясь на пару секунд, и, чуть нахмурившись, пожимает плечами: — Знаешь, да. Я правда так думаю, — собираюсь было фыркнуть, но он продолжает. — Уж прости, если это покажется тебе эгоистичным, но так и есть. Мне гораздо важнее, чтобы ты была в безопасности. Так и не приподняв уголки губ, замираю, виновато отводя взгляд. Это слишком честно и искренне. Я, кажется, окончательно отвыкла от такого за последнее время. И, что самое ужасное, мне нечем ему отплатить. Любая искренность с моей стороны обернется только еще большими проблемами. В комнате повисает тишина. Не тяжелая, но мне становится неуютно. Я совсем не понимаю, что происходит в моей голове. Смотрю на Фреда, и в сознании вспыхивают сотни воспоминаний. Мне его не хватает. Наверное, на фоне всего происходящего я окончательно спятила. — Они снова соберут Орден, — выпаливаю прежде, чем мысль полностью формируется в голове. Это факт. Просто факт, который я решила озвучить. От этого не должно становиться лучше или хуже, но вдоль позвоночника все равно пробегается холодок, и мне приходится поджать губы. — Нас туда не пустят до совершеннолетия, — еще кое-что очевидное, но почему-то очень хочется сжать кулаки и высказать взрослым все, что я думаю по этому поводу. — Но ты, — запинаюсь, решительно не понимая, почему так сложно об этом говорить. — Ты ведь вступишь туда, верно? Не представляю. Просто не могу понять, почему это звучит так, словно я спрашиваю его о смертном приговоре. Это просто глупость. Полный бред. Фред пожимает плечами, зачем-то делая вид, будто это совсем ничего не значит: — Думаю, мама будет не в восторге, но да. Ты бы поступила так же. Все бы так поступили. Да, пожалуй. Все так и поступят. Киваю, не находя в себе возможности ответить что-то более внятное, а в горло толкается мерзкий колючий ком. Это так странно. Все это время слушать рассказы взрослых о темных временах, восхищаться их мужеством и мысленно благодарить за победу, чтобы теперь оказаться на их месте и не найти в себе смелости даже на пару простых слов. Может, я и не Поттер вовсе? Как может дочь героя войны сидеть в своей комнате и просто бояться за всех? Облизываю пересохшие губы и заставляю себя все-таки поднять взгляд на Фреда: — Слушай, — слова совсем не желают подбираться, и я медленно выдыхаю, пытаясь собраться с мыслями. — Я… Ты… Да вы все, — это невнятное блеяние начинает выводить меня из себя. — Мерлин, просто береги себя, Фред, ладно? Я не вынесу, если… — слова царапаются о глотку, с трудом вырываясь наружу. — Даже думать об этом не могу. Карий взгляд медленно скользит по моему лицу, и Фред осторожно приподнимает руку, откидывая с моего лица выбившуюся кудряшку. Рыжие брови приподнимаются, и он протягивает с совершенно серьезным видом: — Могу даже дать непреложный обет, если ты в ответ пообещаешь, что больше никогда не будешь называть себя куском. Нелепо моргаю, пытаясь осмыслить услышанное, но выходит у меня плохо. Уставившись на Фреда, надеюсь хотя бы в его взгляде зацепиться за что-то адекватное, но натыкаюсь только на вполне серьезный вопрос в карих глазах и ожидание ответа. Абсурд. Смешок вылетает из меня непроизвольно, тут же перерастая в беспрерывный хохот. Я не могу остановиться и перестать смеяться, а когда Фред улыбается и тоже подхватывает мой неадекватный смех, становится тяжело дышать. Глаза слезятся, и лицо Уизли начинает казаться размытым. В области солнечного сплетения покалывает, но даже это не прерывает наш неадекватный приступ. Я сгибаюсь пополам, пытаясь глотать воздух, но вместо этого только издаю хрипящие звуки. В ушах звенит. Истерика. Кажется, это она. Внезапно воздух заканчивается совсем. Улыбка слетает с немеющих губ, и я протягиваю руку, цепляясь за рубашку на плече Уизли: — Обещай, Фред. Пожалуйста, обещай. Если сейчас что-то не произойдет, я просто разорвусь от внезапно нахлынувших эмоций. Хоть что-то. Что угодно, лишь бы разрядить трещащий от напряжения и внезапной тишины воздух. Две широкие ладони опускаются на мои плечи, надавливая, и я утыкаюсь щекой в мягкую ткань. Чувствую, как пальцы Фреда скользят по моим волосам и его губы касаются моей макушки. Все звуки исчезают из комнаты, я слышу только, как быстро колотится его сердце в грудной клетке, пока мягкий голос не раздается прямо над моим ухом: — Обещаю, Рони. Я тебе обещаю. Мерлин. Кажется, я получила еще одно обещание, которое нельзя было давать. Впрочем, я сама виновата. Я ведь именно этого и просила. Не выпуская плечи Фреда, чуть отстраняюсь, тут же сталкиваясь с понимающим взглядом. Он смотрит на меня так внимательно, что пальцы сводит судорогой, и хочется вернуться обратно, снова прижимаясь к теплому плечу, но я знаю, что так нельзя. Все, что я делаю, вообще-то жутко несправедливо по отношению к нему. Я столько всего натворила, и после всего этого он снова оказывается рядом, когда мне не за что уцепиться. Без упреков, обвинений или тяжелых разговоров. Наверное, я просто дрянь. Да, пожалуй, так и есть. — Прости, — тихо протягиваю, отбросив все попытки контролировать свою речь. У меня все равно ничего не выходит. — У меня нет права просить тебя о чем-то подобном, — сглатываю мерзкое чувство, подступившее к горлу, и отрешенно покачиваю головой. Как сделать все хоть немного проще? Совсем чуть-чуть. Так, чтобы можно было спокойно говорить то, что думаешь, и тебя будут понимать правильно. Ладно. Кажется, это что-то слишком нереальное. — Глупости, Рони. Оно у тебя будет всегда, — Фред легко улыбается и осторожно заправляет мне за ухо прядь волос. Замираю, совершенно теряя связь с реальностью. Я просто хочу вернуться на третий курс. Носиться по ночам по Хогвартсу от Филча, сбегать в Хогсмид, играть вместе в квиддич и подсовывать в слизеринскую гостиную навозные бомбы. Мерлин, я хочу этого больше всего на свете. — Эм, простите, если помешал, — голос Гарри почти физически отталкивает меня от Фреда, и я зачем-то приглаживаю волосы, уставившись на брата, застывшего в дверях. — Нет-нет, все нормально, — быстро выпаливаю, отчетливо ощутив, что на это ушли остатки внутренних сил. Фред ободряюще улыбается и, кивнув мне, поднимается на ноги, шагая в сторону выхода: — Увидимся завтра. Спокойной ночи. Я только выдавливаю вялую улыбку в ответ и, проследив за тем, как фигура Фреда скрывается в коридоре, роняю голову на колени, согнувшись. Если я не возьму себя в руки немедленно, то не смогу этого сделать уже никогда. Нужно выдохнуть и смириться. Все уже случилось. Я ничего не могу исправить, но должна бороться. Как моя семья. Как друзья. Гарри, пожалуй, куда сложнее, но он же держится. — Рони, что ты творишь? — брат подходит ближе, и я поднимаю голову, вперившись в него непонимающим взглядом. Что я сделала? Мерлин, я даже из комнаты не выходила, что я могла натворить? — О чем ты? — настороженно уточняю, но, заметив, как Гарри многозначительно кивает в сторону двери, за которой скрылся Фред, недоуменно моргаю пару раз, преодолевая жгучее желание закатить глаза. — Нет, Гарри. Это совсем не то, — вместо адекватного ответа из меня вырываются нелепые оправдания. Гарри недоверчиво вскидывает брови и растягивает на губах эту идиотскую улыбку, с которой люди все время говорят, что верят тебе, а на деле придумывают себе непонятно что: — Нет, ну конечно. Просто вы так отскочили друг от друга, когда я зашел. И вообще, Рони, ты в зеркало смотрелась? — Гарри окидывает меня скептическим взглядом, показательно сдерживая смешок. — Просто хочу сказать, что это нормально. Такие ситуации сближают. Начинаешь осознавать, кто много для тебя значит, и все такое. О, очень ценное замечание. Бросив секундный взгляд на свое отражение, отчаянно выдыхаю, вспоминая, как сама же смазала сотню слоев помады, и морщусь: — Мерлин, Гарри, ты можешь мне просто поверить? Неужели мне действительно нужно оправдываться за то, чего не было? — буквально ощутив желание брата усмехнуться, не выдерживаю и, поджав губы, бросаю. — Серьезно, нам больше совершенно нечего обсудить, да? Все-таки уловив в моем голосе раздраженные нотки, Гарри примирительно вскидывает ладонь и шагает к кровати, опускаясь рядом: — Я принес тебе ужин, — тарелка с пирогом в его руке вызывает во мне только рвотный позыв. Какой уж тут аппетит? — Спасибо, — выдавливаю из себя благодарную улыбку и, приняв тарелку, отставляю ее на тумбу, тут же объясняя. — Я недавно перекусила. Съем это попозже. Гарри окидывает меня внимательным взглядом, словно размышляя, стоит ли мне верить, и, видимо, решает пока что не запихивать в меня еду. Между прочим, это очень кстати. Думаю, сейчас таких радикальных мер я бы просто не вынесла. Спустя бесконечную минуту пустой звенящей тишины, Гарри поправляет на носу очки и, взъерошив волосы на затылке привычным движением, неоправданно жизнерадостно заявляет: — Точно, ты же не знаешь. Мы возвращаемся завтра в Хогвартс вместе с остальными. Нужно собирать вещи. Надо же, какие неожиданные новости. Можно подумать, Гарри действительно мог упустить из памяти, что меня не было на этом крайне продуктивном обсуждении. К черту. Гарри редко удается плавно перевести тему. — Я уже все собрала, — бездумно пожимаю плечами и киваю в сторону двух раскрытых школьных чемоданов, заполненных вещами. По крайней мере, я могу оправдываться перед собой и считать себя не такой уж бесполезной — роль домового эльфа у меня иногда получается исполнять. Гарри оборачивается, удивленно уставившись на чемоданы, и рассеянно уточняет: — Ты что, подслушивала? Могла бы тогда зайти и поучаствовать. Нет, он это серьезно? Иногда я просто не понимаю, что происходит в голове моего брата. — Нет, Гарри. Для этого не нужно подслушивать, — обреченно выдохнув, развожу руками, объясняя очевидное. — У всех один главный аргумент — в Хогвартсе безопасно, — передразнив одновременно всех взрослых, скептически морщусь. Гарри, кажется, мое настроение не разделяет. Он чуть поводит плечами и аккуратно начинает: — Но, Рони, в Хогвартсе и правда безопасно. Они все действительно в это верят? Нужно быть не в своем уме, чтобы искренне так считать. Набрав в легкие побольше воздуха, медленно выдыхаю и, не сдержавшись, вскидываю руки, приподняв брови: — Давай кое-что проясним, ладно? — не представляю, зачем затеяла этот бесполезный спор, но слова сами рвутся наружу. — Я даже не буду упоминать миллион ситуаций, в которых мы оказались по своей вине, но это и не нужно. На первом курсе у нашего профессора из затылка торчал Волан-де-Морт, Мерлин меня дери, и никто ничего не заподозрил. Я не спорю, Пушок, попытки поймать крылатый ключ и пить наугад какие-то зелья, рискуя нарваться на яд — все это, конечно, было весело и забавно, но не то чтобы безопасно, — Гарри даже не меняется в лице, и я, замерев на секунду, продолжаю. — На втором курсе по школе ползал огромный василиск, пытающийся убивать студентов. Да фестралы бы с ним, но по итогу дневник этого психа утащил Джинни в Тайную Комнату, помнишь такое? — не дождавшись от брата никакой реакции, вытягиваю губы в трубочку и, начиная терять терпение, продолжаю. — На третьем по окрестностям школы ошивался Питер Петтигрю. Да, он полный придурок и все такое, но он, в конце концов, беглый преступник и вообще-то предал всю нашу семью. Если тебе и этого мало, не буду сильно углубляться в подробности и напомню, что на четвертом один из Пожирателей Смерти год прикидывался нашим профессором. Год, Гарри! Седрик погиб, — запинаюсь, осознав, что дыхание сбилось, и я совершенно не готова продолжать свой бессмысленный монолог. Я не жалуюсь и никого ни в чем не обвиняю, но называть все это безопасностью по меньшей мере странно. Раз уж на то пошло, нигде не безопасно. Почему бы просто не принять этот факт? Гарри спокойно пожимает плечами, вызывая во мне растущую волну негодования, и произносит короткую фразу, рушащую все мои попытки держаться: — В Хогвартсе Дамблдор. Мерлин меня дери, этот универсальный аргумент уже поперек горла стоит. — Да насрать на Дамблдора! — не выдержав, вскидываюсь, всплеснув руками, и, облизнув губы, раздельно выговариваю. — Кого он спас? Кого, Гарри? Может, он помог маме с папой? Сириусу? Родителям Невилла? Седрику? Тебе или мне? — выдохнув, цепляюсь пальцами за переносицу, отчужденно покачивая головой. — Нам всем приходилось справляться самим. Скажи, если это не так. Наверное, нам стоило обсудить это в другое время, но, в любом случае, это уже не имеет никакого значения. Гарри хмурится и чуть придвигается ко мне, уверенно заявляя: — Он пытается победить Волан-де-Морта. Он действительно в это верит. Совершенно искренне. Сдавшись, пожимаю плечами, сверля взглядом стену над плечом брата, и коротко киваю: — Пытается. Только ему плевать на жертвы. На тебя, на меня, на маму с папой, — пальцы цепляются за волосы, и я устало прикрываю глаза, отрешенно мотая головой. — Я просто хочу сказать, может, нам лучше держаться вместе? Нам всем. Семьей мы всегда справлялись. Значит, и сейчас справимся. Только так. Наверное, я уже даже готова услышать какой-нибудь очередной аргумент в пользу нашего драгоценного директора и пару упреков в недоверии в придачу. Без разницы. В любом случае, мне больше нечего сказать. Только вот ничего подобного не происходит. Теплая ладонь брата быстро накрывает мою, и Гарри наклоняется, пытаясь заглянуть мне в глаза: — Ты права, Рони. Конечно, ты права, — от неожиданности слишком резко вскидываю голову, тут же напарываясь на добрый зеленый взгляд. — И даже если мы в Хогвартсе, а мама, папа, Сириус и остальные здесь, это вовсе не значит, что мы не вместе, — Гарри улыбается и, наклонив голову, щелкает меня по носу. — И мы с тобой рядом. Всегда. Это самое главное, помнишь? Что бы ни случилось, мы справимся, если нас двое. Надо будет — сами разберемся с этим психопатом. Я прикрываю глаза, позволяя уголкам губ приподняться в полуулыбке, и доверчиво утыкаюсь макушкой в плечо брата. Он прав. К черту все это. Пусть мир горит и полыхает, трещит по швам и расползается. Все это не имеет значения, пока мы есть друг у друга. Что бы ни случилось, я никогда не буду одна и не позволю кому-то навредить своей семье. Только это важно. — Идем спать, Рони? — Гарри аккуратно сдвигается в сторону, подавляя зевок. — Тяжелые деньки выдались. Нужно отдохнуть. С этим и не поспоришь. Послушно кивнув, быстро переодеваюсь в пижаму и, вернувшись в постель, залезаю под одеяло, радостно наблюдая за тем, как Гарри опускается рядом, ничего не спрашивая и не говоря. Он просто задвигает полог, а я с улыбкой разглядываю разбросанные по бархатной ткани мигающие звездочки, чувствуя, как меня обнимают теплые руки, успокаивая. Тревога действительно отступает, и я даже прикрываю глаза, честно собираясь провалиться в сон. В конце концов, все мы спали слишком мало, и усталость должна брать свое рано или поздно. Кажется, срабатывает это только с Гарри. Я слышу, как его дыхание постепенно становится тише и спокойнее, а сама жмурюсь почти до боли, стараясь выгнать из сознания навязчивые образы. Это просто смешно, Мерлин. Можно подумать, мне не о чем больше переживать. Под закрытыми веками мгновенно вспыхивают серые глаза, и внимательный отрешенный взгляд тут же врезается в сознание, откапывая из самых глубин тщательно упрятанные туда вопросы. Я не знаю, зачем бесконечно пытаюсь понять, что произошло. Это просто бессмысленно. Что бы я ни придумала себе, на деле все окажется совершенно иначе. Я только накручиваю себя, убеждая во всякой ерунде. Нужно не думать. Просто выбросить Малфоя и его побег из головы. Только, кажется, это совершенно невыполнимое задание. Глаза устают от бесцельного разглядывания полога, и руки затекают из-за застывшей позы. Я хочу спать. Мерлин, я действительно хочу, но просто не могу. Веки кажутся неподъемными, но, стоит закрыть глаза, все внутри холодеет от бесконечных предположений и беспокойных мыслей. Окончательно сдавшись, аккуратно выскальзываю из-под руки Гарри, тут же старательно задергивая полог. Не хватало еще начать вертеться и разбудить его. Пусть хоть кто-то из нас сможет хорошенько отдохнуть. Остановившись возле тумбочки, оценивающе разглядываю тарелку с мясным пирогом. В животе предательски урчит, и я все-таки отламываю кусочек, спешно засовывая его в рот. Плохая идея. Отвратительная. Желудок угрожающе сокращается, ясно дав мне понять, что еда ему не нужна, и я с трудом проглатываю вставший поперек горла кусок, преодолевая желание опустошить желудок на ковер. Спешно вернув тарелку на тумбу, обещаю себе отнести ее на кухню позже и вытираю губы тыльной стороной ладони. Я знаю, что мне поможет. По крайней мере, это лучше, чем шастать по комнате в темноте, рискуя врезаться во что-нибудь и разбудить Гарри. На всякий случай выглянув в коридор, убеждаюсь, что голосов не слышно и свет нигде не горит. Кажется, все отправились спать, а это значит, что меня никто не поймает. Вытащив из шкафа первый попавшийся свитер, натягиваю его на себя и выуживаю из сумки смятую пачку сигарет с зажигалкой. Это точно хоть немного должно помочь от неприятных мыслей. По пути к окну умудряюсь зацепить ногой чемодан и, тихо выругавшись, поджимаю губы, замирая. Да какого фестрала эти чертовы форточки вечно оказываются открытыми? Я почти уверена, что просто забыла, как открывала ее, или это сделал Гарри, но рука все равно тянется к тумбочке, подхватывая волшебную палочку. Просто на всякий случай. Все равно мне нельзя ей пользоваться. Мерлин, это паранойя. Что со мной может случиться? Нужно быть полным идиотом, чтобы сунуться в дом, где сейчас собралась целая толпа бывших членов Ордена Феникса. Мотнув головой, захлопываю форточку, медленно поднимая оконную раму, стараясь не шуметь. Бросив секундный взгляд на кровать, убеждаюсь, что Гарри все еще спокойно спит, и вылезаю на покатый козырек, тщательно наступая на стыки черепицы. Не хватало еще свалиться в кусты гортензий под домом и всех перебудить. На улице оказывается удивительно тихо и спокойно. Даже легкий ветерок не дует, а небо, еще вчера усеянное плотной завесой тяжелых туч, приветливо мигает золотистыми точечками-звездами. Вдохнув прохладный ночной воздух, аккуратно опускаюсь на крышу, подтягивая колени к груди. Пальцы не желают с первой попытки вытаскивать сигарету, но я все-таки справляюсь с этим, тут же щелкая зажигалкой, и прикрываю глаза. Горький дым послушно втягивается в легкие, привычно царапая глотку, и я, задержав его внутри на пару секунд, выдыхаю, наблюдая за серой дымкой, поднимающейся к небу. Вряд ли мне становится чуть легче из-за сигарет. Наверное, я просто убеждаю себя в этом. Ладони упираются в скользкую черепицу за моей спиной, и я отрешенно запрокидываю голову, ощущая, как сознание пустеет. Палочку приходится засунуть в резинку на пижамных шортах, и кончик неприятно утыкается в кожу, но я не обращаю на это внимания. Жалко, что я не додумалась взять с собой плеер. С музыкой было бы намного лучше, но возвращаться не особо удобно и, честно говоря, немного лень. Бездумно пялясь в небо, пытаюсь отыскать там единственное известное мне созвездие и, кажется, почти нахожу его, но внизу раздается едва различимый треск. Я невольно дергаюсь, и от неловкого движения чуть скатываюсь вниз, напряженно уставившись в темноту. Святые фестралы, если паниковать от каждого шороха, можно сойти с ума. Наверняка это какая-то живность забрела на участок. В конце концов, на улице никогда не бывает идеальной тишины. Точно. Не бывает. Так какого гиппогрифа я не слышу ни звука, кроме этого странного шороха? Подавив внутри растущую тревогу, аккуратно смещаюсь к краю козырька, засунув руку под свитер и нащупав палочку. Вроде, ничего необычного. В домах по соседству ничего странного — свет выключен и, видимо, все спят. За забором привычно высятся деревья, начинающие Годриков лес. Во дворе пусто. А где, во имя Мерлина, фонарики? Папа забыл их наколдовать? Решил, что ни к чему освещать сад в такое время? Почему я вообще не заметила этого раньше? Отрицать, что что-то не так, становится сложнее. Мне бы вернуться в дом и разбудить Гарри, папу или Сириуса, но я только хмурюсь и задумчиво покусываю губу, пытаясь разглядеть внизу хоть что-то. На яблонях в углу сада только начинают завязываться маленькие зеленые листочки, и качели, давно привязанные к мощным многолетним ветвям, видно отчетливо. Деревянная перекладина, от которой тянутся старые укрепленные магией веревки, вдруг вздрагивает, качнувшись, и почти ударяется о забор. Это ветер. Ветер ее дернул. Какой, к фестралам, ветер? Спокойно. Мне нужно справиться с паранойей. Если не возьму себя в руки сейчас и не наберусь храбрости все проверить и убедиться в том, что это просто моя разыгравшаяся фантазия, то так и буду вечно прятаться за Гарри и вздрагивать от каждого шороха. Давай, Поттер. Ты же гриффиндорка, во имя Мерлина! Поджимаю губы, пытаясь выровнять тяжелое дыхание, и, окинув сад беглым взглядом, засовываю палочку в волосы, тщательно умещая ее в собранных кудрях. Знаю, это глупо, но из резинки шорт она обязательно вывалится, а руки нужны мне свободными, чтобы спуститься. Обернувшись на мгновение, проверяю, что в комнатах не горит свет, и аккуратно разворачиваюсь, даже не смотря вниз. Ладно. Мы спрыгивали с этого козырька сотню раз, а годы игры в квиддич научили меня падать правильно. Что может произойти? Я должна спуститься и доказать себе, что дома безопасно. Ухватившись руками за деревянную перекладину, сжимаю губы, стараясь сильно не размахивать повисшими в воздухе ногами. Нужно просто упереться в выбоину в камнях и спрыгнуть. Ничего сложного. Движение ногой выходит слишком резким, но носочек все-таки цепляется за выступ, и я пытаюсь перенести вес тела. В целом, у меня даже почти выходит, но нога все-таки дергается, соскальзывая, и я разжимаю пальцы, отпуская свою последнюю возможность удержаться. С приземлением мне явно везет. Свалившись в смягчившие удар кусты, умудряюсь даже не пискнуть, и почти не ощущаю столкновения с землей. Неотступающее чувство тревоги вздергивает меня наверх, и я стараюсь заглушить удары собственного сердца в сознании. Оно колотится так, словно это я решила забраться в логово Пожирателей Смерти среди ночи. Я почти добираюсь до смутившей меня качели, с каждым шагом убеждая себя, что здесь никого нет. Пара яблонь спокойно тянет свои ветки к чистому небу, а качели неподвижно держатся на веревках. Ну вот. Совершенно ничего страшного. Просто показалось. Я даже почти смиряюсь с этой мыслью, когда внезапно ощущаю за своей спиной секундное движение. Слишком поздно, чтобы успеть отреагировать. Не выходит даже пискнуть — звук заглушается пухлой мясистой ладонью, зажимающей мне рот, и на губах тут же ощущаются капельки пота вперемешку с грязью. Колени подкашиваются, и от ужаса я даже не чувствую отвращения. Уши закладывает, но до слуха все равно долетает заикающийся писклявый голосок: — Умоляю, только не кричи, Вероника. Я не причиню тебе зла, клянусь. Я пришел только поговорить, — что-то мне подсказывает, что когда кто-то приходит поговорить, он не подкрадывается сзади и не зажимает тебе рот руками! — Знаешь, как мы поступим? Я сейчас отпущу тебя, а ты повернешься и не будешь кричать. Я уберу свою палочку, и ты выслушаешь меня, а потом я уйду. Хорошо? План восхитительный. Кто бы это ни был, зря он все это затеял. С трудом осознав, чего от меня хотят, сглатываю подкатившую к горлу тошноту и судорожно киваю, мысленно пытаясь понять, что мне делать. Звать семью, разумеется! Вряд ли кто-то, прокрадывающийся ночью в наш дом, может оказаться другом. Ладонь соскальзывает с моих губ, и неизвестный делает шаг назад, возвращая мне способность двигаться. Тело все делает за меня. Пока сердце бешено колотится в грудной клетке, рука автоматически дергается наверх, выхватывая из волос волшебную палочку, и я резко оборачиваюсь. Набираю в грудь побольше воздуха, но из меня не вырывается ни звука. Голосовые связки кажутся чужими, отказываясь подчиняться. — Прости. Это вынужденная мера осторожности. Сейчас я опущу свою палочку, и ты снимешь с себя заклинание, — сбиваясь, быстро лепечет незнакомец, а я замираю, ошарашенно моргая. Этого не может быть. Невозможно. Я спятила. Вытянутая рука с палочкой беспощадно подрагивает, пока я рассматриваю человека передо мной. Тучный, невысокий, с жидкими пшеничными волосами и маленькими крысиными глазками, он не совсем похож на того человека, которого я видела на колдографиях, хотя сомнений почти не возникает. В школьных альбомах родителей он просто был моложе, но даже испуганный водянистый взгляд не изменился. Мерлин, это чушь. Я должна срочно позвать кого-то. Рука дергается к горлу, возвращая мне голос, но вместо того чтобы кричать, я только сипло протягиваю: — Ты… Питер. Питер Петтигрю. Я не должна с ним говорить. Не должна даже находиться рядом. Этот человек виноват во всем, что случалось с моей семьей, и самое место ему — в Азкабане. О, святые фестралы, Азкабан ведь разрушен. — Да, — спешно кивает он, показательно опуская вниз волшебную палочку и приподнимая ладонь. — Я пришел поговорить с тобой. Предупредить. Нет, это слишком абсурдно, чтобы быть правдой. Я сплю. Петтигрю делает шаг вперед, заискивающе склоняя голову набок, но я яростно выкидываю вперед кисть, наставив на него палочку: — С чего мне тебе верить? Ты предатель, — губы едва размыкаются, и из груди вырывается шипящий шепот. — Из-за того, что ты струсил, вся моя семья чуть не погибла. Из-за тебя чуть не погиб Гарри. На лице волшебника отражается такая живая волна сожаления, что я невольно хмурюсь, облизывая губы, и так и не решаюсь сделать хоть что-то. — Я знаю. Я виноват, но я пытаюсь исправить хоть что-нибудь. Джеймс всегда был добр ко мне. И Лили. Они никогда не смогут меня простить, я знаю, но у меня не было выбора, — мелкие колкие глазки кажутся игрушечными в темноте, а у меня кисть словно наливается тяжестью, постепенно опускаясь. — Бред, — сплевываю, борясь со сбитым дыханием, все никак не желающим приходить в норму. — Так не бывает. У всех есть выбор, и ты его сделал. Не понимаю, зачем разговариваю с ним. Если кто-то из семьи узнает, меня не поймут. Никто не поймет. Я столько слышала об этом человеке и всегда ненавидела его, а сейчас просто стою, заставляя себя держать палочку, и зачем-то выслушиваю нелепые оправдания. — Никто не хочет умирать, Вероника. Темный Лорд умеет убеждать, — дернув уголком рта, произносит он, тут же поджимая губы. Темный Лорд. Так не говорят те, кто борется против него. Только те, кто служит ему. Мерлин, что я делаю? — Лучше умереть героем, чем стать предателем и жить с этим, — быстро выпаливаю, чувствуя, как голос подламывается и вздрагивают крылья носа. — Так поступил бы папа. И Сириус. И Римус. Я знаю это наверняка. Знаю, что они бы умерли за своих друзей и семью, не задумываясь. Маленькие темные глазки сужаются, впиваясь в мое лицо, и Петтигрю, странно пригибаясь, протягивает: — Не всегда удается найти в себе достаточно смелости, верно? Разве ты не понимаешь меня? — по коже пробегается холодок, и я нелепо хлопаю ртом, возвращая палочку в горизонтальное положение. Нет. Совершенно не понимаю. Не должна понимать, Мерлин. Это совсем другое. Когда речь о твоих друзьях, о людях, которые сделают для тебя все, ты просто не имеешь права на трусость. — Я все осознал, — запинаясь, продолжает Петтигрю, нервно передернув плечами. — Жаль, что так поздно. Я не могу изменить то, что уже сделал, но могу хотя бы помочь. Это какая-то ерунда. То, что происходит сейчас, просто не поддается здравому смыслу. Это ненормально. Я не должна его слушать, и точно не испытываю жалости к этому человеку, но почему-то все еще стою здесь. — Это все, конечно, очень здорово, но почему я? — не найдя в себе никаких подходящих слов, выпаливаю первый пришедший в голову вопрос, воинственно сводя брови. — Если тебе что-то известно, куда логичней было бы поговорить с тем, кто может на это повлиять. С папой, например. С Сириусом. Я просто, — развожу руками, окончательно исчерпав возможность выражать свои мысли, — бесполезная. Петтигрю вскидывает голову и, мотнув ей, пару раз оглядывается по сторонам, поднося пальцы к лицу. В глаза бросаются длинные неухоженные ногти, но я не могу зацепиться за эту мысль. — Твой отец или брат не стали бы меня слушать. Сириус бы просто прикончил меня, — честно произносит волшебник, пока я с ужасом понимаю, что вообще-то он прав. — К тому же, это касается тебя, а ты похожа на Лили. Она всегда была очень добра ко мне в школе, всегда была готова выслушать, прежде чем делать выводы. Он определенно путает меня с кем-то. — Чушь, — протягиваю, пытаясь побороть внутри чувство обреченности, слишком отчетливо обрисовывающееся в сознании. — Ты ничего обо мне не знаешь. Из Петтигрю вылетает невнятный звук, подозрительно похожий на смешок, и у меня от этого вздрагивают внутренности: — Ошибаешься, Вероника. Я наблюдал за тобой все каникулы. Знаю, с кем ты была. Это о многом говорит. Он продолжает рассказывать что-то еще, но я уже ничего не слышу. Уши закладывает, и злость внутри схлестывается с паникой. Открытые форточки. Эти чертовы открытые форточки. Мерлин, как я могла быть такой идиоткой? Как я могла допустить это и ничего не заметить? — Ты что, следил за мной? — палочка в руке вздергивается, но кисть все равно продолжает подрагивать. — Следил за мной все это время и теперь просто говоришь мне об этом? Это ненормально. Совершенно. — Нет-нет, — Петтигрю сжимается и усиленно мотает головой. — Да, но я просто хотел поговорить с тобой. Хотел помочь. О, святые фестралы, люди, которые хотят помочь, не следят за твоим домом. Не раскрывают чертовы форточки и не преследуют тебя неделю. — Да что ты? — голос срывается и скачет, а я, кажется, окончательно теряю над собой контроль. Это жутко. Это перебор. — Знаешь, что я думаю? Ты лжец и психопат. Ты был рядом, когда Волан-де-Морт чуть не возродился, и появляешься снова, когда он вернулся. Ты… — Не называй его имя! — Петтигрю почти взвизгивает и морщится, словно ему больно. — Пожалуйста, не называй. В голове плещется яростная пустота. Это просто невозможно осмыслить. Нервы сдают окончательно, подталкивая меня вперед и заставляя почти шипеть: — И что-то мне подсказывает, что ты и в этот раз приложил руку к его возвращению. Это все из-за тебя. Петтигрю так отчаянно мотает головой, что слипшиеся жидкие пакли спадают на его лицо. Он вскидывает трясущуюся ладонь и, пригибаясь, лепечет: — Я этого не делал. Клянусь Мерлином, не делал. У меня не получилось тогда, и больше я не пытался. Так у меня был бы хоть крошечный шанс на его снисхождение, но теперь — я изгой, — во имя всего святого, он что, жалуется мне? Это безумие. Настоящее безумие, и я просто не в состоянии здраво мыслить. — Тогда кто? — рука с палочкой невольно дергается, и я шагаю вперед, снова теряя возможность ровно дышать. — Кто ему помог? Петтигрю дрожит. У него трясутся пальцы, и маленькие глазки мечутся из стороны в сторону, ни на чем не концентрируясь: — Я не могу сказать. Не могу, — его лицо кривится, словно он сейчас не выдержит и заплачет. Он скажет. Клянусь Мерлином, он скажет, иначе я не найду себе ни единого оправдания за этот разговор. Опустить руку с палочкой удается титаническим усилием. Губы подрагивают, но я подхожу еще ближе, выдыхая почти беззвучно: — Скажи. Если ты действительно хочешь помочь и хоть как-то искупить свою вину перед моей семьей — говори. Маслянистый взгляд замирает на моем лице, а во мне словно растворяется весь страх. Остается только лихорадочное желание узнать правду. Почему-то кажется, что именно это очень важно для меня. Для всех нас. Петтигрю подносит руки ко рту, кусая грязные ногти. Чуть наклоняет голову, все еще не сводя с меня взгляд, а у меня сердце колотится так, будто я сейчас услышу нечто, способное все объяснить. Его губы чуть шевелятся, но ответ с них так и не срывается. — Привет, дружище. Давно не виделись, — голос, пропитанный ледяной ненавистью, врезается в сознание болезненными осколками, и что-то внутри обрывается, распуская по коже колкие мурашки. — А теперь живо отойди от моей крестницы. Рони, быстро в дом. Мерлинова мать. Я оборачиваюсь слишком резко. Взгляд натыкается на фигуру Сириуса, застывшего в нескольких шагах с вытянутой палочкой. Лицо крестного кажется напряженным до последней клеточки, а в серых глазах плещется смесь презрения и ненависти. Это к лучшему. Разумеется. Не оставляя себе ни секунды на размышления, разворачиваюсь всем корпусом, собираясь броситься к Сириусу, но первый же шаг отдается мгновенной болью. Меня дергают за волосы, возвращая на место, а в шею тут же упирается холодный кончик волшебной палочки. Моя деревяшка вылетает из пальцев, падая в траву под ногами. — Ты всегда был слишком самоуверенным, Сириус. Однажды это уже погубило одну девушку. Обстоятельства до смешного похожи, но ты ведь не хочешь, чтобы все повторилось? — голос над моим ухом пищит и скачет, но нервные, совершенно невменяемые нотки в нем уничтожают всю комичность. Я пытаюсь двинуться, но палочка плотнее вдавливается в кожу и затылок взрывается болью, предупреждающей, что лучше не шевелиться. Сириус дергается ко мне, но, заметив жест Петтигрю, замирает на месте, вытянув руку с палочкой: — Отпусти ее, Хвост, — из его груди вырывается угрожающий рык. Идиотка. Какая же я идиотка. Я ничего теперь не могу сделать. Только кусаю губы, заставляя себя не дрожать и не задыхаться. Даже с этим толком не могу справиться. — Обязательно. Как только ты уберешь свою палочку, и я выберусь отсюда, — нервные отрывистые слова будто звучат в моей голове, но смысл до меня почти не доходит. Мне не страшно. Совсем не страшно. Я не боюсь. Просто к горлу подкатывает тошнота и колени дрожат. О, Мерлин, да я просто трусиха. — Через семь минут здесь будет мракоборческий отряд, — сквозь зубы процеживает Сириус, не сводя с нас глаз. Я пытаюсь смотреть на крестного, но картинка перед глазами оказывается размытой и нечеткой. Совсем не понимаю, что сейчас происходит. Только слушаю сбивчивый стук сердца, отдающийся в висках, и неосознанно скребу ногтями ладони. — О, — натянутая жалость в каждом звуке заставляет меня сжаться, — в таком случае, они получат разыскиваемого преступника и свежий труп несовершеннолетней ведьмы. Трагично, конечно, но, кажется, мне нечего терять. Звучит жутко. Святые фестралы, погодите-ка. Он это обо мне? Мысли в голове густеют, превращаясь в вязкую липкую субстанцию. Кажется, даже кровь в венах замедляется, вмерзая в сосуды. Это довольно нелепо. Просто взять и умереть вот так. От руки человека, который предавал мою семью несколько раз, а я по какой-то фантастической причине решила его выслушать. Губы Сириуса размыкаются, отчетливо показывая пару выдающихся клыков, и крылья его носа гневно раздуваются. — Отпусти ее, и у тебя будет две минуты, чтобы исчезнуть. Справедливо. Это должно его устроить. По крайней мере, только на это мне и остается надеяться. Позади раздается тяжелый сожалеющий вздох: — Боюсь, так не пойдет. Знаешь, как мы поступим? — Петтигрю выдерживает короткую паузу, но внутри все равно все вздрагивает. — Ты бросишь свою палочку и останешься здесь, а мы с милой девочкой выйдем за ворота, и я отпущу ее. Мерлин, пусть все это просто закончится. Как угодно. — Она никуда с тобой не пойдет, — отрывисто бросает Сириус, посылая мне секундный ободряющий взгляд, только это не срабатывает. Бесполезно. Я должна что-то предпринять. Причем немедленно, если хочу оттянуть момент своего знакомства с Мерлином. Прикрыв глаза на секунду, заставляю себя вдохнуть и тихо протягиваю: — Сириус, — нижняя губа беспощадно дрожит, а серый взгляд моментально приковывается к моему лицу, утягивая в бесконечную пучину волнения и страха. Он боится. Годрик, я впервые вижу, как Сириус чего-то боится. Что-то внутри болезненно обрывается, и невидимые пальцы сжимаются вокруг горла, не позволяя договорить. — Все в порядке, принцесса. Все будет хорошо, — хриплый севший голос крестного едва долетает до спутанного сознания. Нет. Нет-нет-нет. Я вовсе не этого хотела. — Сириус, пожалуйста, — вторая попытка кажется обреченной на провал, но я одергиваю себя, сжав руки в кулаки. — Сделай то, что он говорит. Я пойду. И вернусь. О, это просто смешно. Говорить нечто подобное, глядя на человека, которого считаешь воплощением храбрости, и чувствовать, как дрожат колени. Ладно. Я знаю, что делать. Мы совсем не в том положении, чтобы выбирать или торговаться. Остается только смириться и смотреть, чем все это закончится. Так что, пожалуй, я просто выдохну и перестану трястись. — Рони, милая, — Сириус почти выдавливает из себя ободряющую улыбку, но она совершенно не спасает. — Не глупи, это просто… — Послушай девочку, дружище, — кончик волшебной палочки сильнее вдавливается в мою шею, и я невольно дергаюсь вперед, мгновенно ощущая болезненный тычок. Это должно прекратиться. Прямо сейчас. — Сириус, — умоляющий взгляд врезается в лицо крестного, и я упорно пытаюсь сдерживать дрожащую нижнюю губу, но уверена, что выходит паршиво. Вижу слишком отчетливо, как у Сириуса сжимаются челюсти, и линяя скул проступает четче, а бледная кожа теперь кажется почти бумажной. — Я найду тебя, Хвост, — каждое слово врезается в сознание угрожающими звуками. Он не шутит. Я почти не сомневаюсь, что Сириус обещает. Палочка из его пальцев падает в траву, щедро осыпав землю яростными красными искрами. Отлично. Я либо все-таки умру в течение пары следующих минут, либо наконец-то смогу вдохнуть нормально и мышцы перестанет сводить от напряжения. Успеваю только испуганно выдохнуть и кинуть на Сириуса последний отчаянный взгляд, когда Петтигрю резко дергает меня назад, утягивая за собой. Ноги не слушаются и отказываются сгибаться, еле волочась, а я совсем ничего не вижу, то и дело спотыкаясь и цепляясь за бордюры и маленькие заборчики. Перед глазами мелькает угол дома, мощеная дорожка и крыльцо, а над ухом раздается тяжелое сопение и невнятное бормотание. Мне с трудом удается ориентироваться в пространстве, но, когда передо мной вырастает привычная калитка, внутри вспыхивает облегчение, мгновенно смешиваясь с резким приливом отчаянной паники. Мы останавливаемся. Вернее, останавливается Петтигрю, я же по инерции делаю еще шаг назад и заваливаюсь прямо на него, внезапно осознав, что чужая палочка больше не упирается в мою шею. — Я все равно должен сказать, — быстрый шуршащий шепот пробивается в сознание, хотя я была уверена, что окончательно утратила возможность воспринимать речь. — Не возвращайся в Хогвартс. Для твоего брата пока это не так опасно, но вот тебе лучше остаться с семьей и заботливым крестным, — презрительно сплевывает Петтигрю, окончательно путая мысли в моем сознании. Не возвращаться в Хогвартс? Как же. С чего бы? Звучит, как полная чушь. — И еще кое-что. Тебе стоит держаться подальше от младшего Малфоя. От всех из их компании, — голос позади приглушается и отдаляется. Нет. Что? — Прости, что так вышло. Что, во имя Годрика, он сейчас сказал? Резко обернувшись, натыкаюсь взглядом только на кромешную темноту, смыкающуюся вокруг тучной невысокой фигуры, и громкий хлопок разрушает идеальную тишину Годриковой впадины. Петтигрю сбежал. Он трансгрессировал. А я, кажется, жива. Из головы тут же исчезают все мысли, и я бросаюсь к дому, отталкивая от себя скрипнувшую калитку. Та шумно ударяется о забор, но этот звук мгновенно остается позади. В ноги неприятно впиваются мелкие камушки, но сознание отказывается фиксироваться на таких мелочах. Сбив в темноте невысокое ограждение, с трудом вписываюсь в поворот, забегая за угол дома, и тут же врезаюсь во что-то. Пара рук крепко обхватывает меня, вжимая в широкую грудь крестного, и я закрываю глаза, отчаянно пытаясь вдохнуть. От внезапной волны облегчения подгибаются колени, и я безвольно повисаю в руках Сириуса, безотчетно царапая ногтями куртку на его спине, пока он крепче прижимает меня к себе, поглаживая по волосам и что-то быстро проговаривая. Я не понимаю ни слова. Просто не могу разобрать, что он говорит, и бездумно вдыхаю родную смесь запахов. Машинное масло, табак и холодный одеколон. Все хорошо. Все закончилось. Сириус опускается на корточки, позволяя мне опереться о его колени, как в детстве, и старательно откидывает назад лезущие в глаза волосы: — Ты в порядке? Не ранена? Он тебя не тронул? — тревожный серый взгляд спешно скользит по моему лицу, пытаясь найти ответы. — Нет-нет, все в порядке, — слишком быстро мотаю головой, все еще не выпуская плечи крестного. Не могу разжать пальцы. Так спокойней. — Сириус, прости. Я все испортила. Прости, что все так… — нелепые обрывки фраз вылетают из меня совершенно безотчетно. Я не могу контролировать свой спутанный поток речи. Сириус возмущенно вскидывает голову, зацепив волосами мою щеку, и резко прижимает к губам указательный палец, заставляя меня замолчать: — Тише, принцесса. Не говори ерунды. Ты умница, — он бережно касается моего запястья, тут же вкладывая в пальцы выроненную палочку. — Настоящий храбрый львенок. Я горжусь тобой. Сириус пытается подбодрить меня, но выходит все наоборот. Стиснув в пальцах родное древко, отчаянно дергаю подбородком: — Нет, я знаю, что все испортила. Нужно было дождаться отряд мракоборцев. Они бы поймали его, и… Сириус обреченно выдыхает и распрямляется, вглядываясь в мое лицо: — Нет никакого отряда, Рони. Я не успел никого вызвать. Я просто пытался запугать его. О, вот как. Ко всему прочему, я еще и не очень сообразительная. Я не знаю, что ответить. Просто кусаю губы и смотрю под ноги, слушая, как сердце постепенно возвращается в нормальный ритм. Не нужно быть гением, чтобы понимать — Сириус бы и в одиночку справился с Петтигрю, если бы я не подставилась, как идиотка. Только вот теперь это не имеет никакого значения. Момент упущен, и единственное, что я могу теперь сделать — извлечь хоть какой-то урок из произошедшего и осознать уже, что нельзя надеяться на то, что люди меняются. Нельзя болтать с человеком, который несколько раз чуть не прикончил твою семью. Нельзя опускать чертову палочку и поворачиваться спиной. Я точно знаю, кому могу верить. И сейчас совсем неподходящее время, чтобы проявлять чудеса доверия ко всем подряд. В конце концов, такими поступками я подвергаю опасности не только себя. — Идем в дом, Рони, — Сириус бережно обнимает меня за плечи, увлекая в сторону крыльца. Послушно шагаю за крестным, минуя входную дверь, и тут же проваливаюсь в густую темноту и размеренную тишину. Внутри дома словно исчезли совершенно все звуки, и этому можно только порадоваться. По крайней мере, никто не проснулся благодаря заглушающим заклинаниям. Завтра придется слушать испуганные выговоры от мамы за мое безрассудство, отвечать на вопросы отца и извиняться перед Гарри, но сегодня они отдохнут. Это необходимо. Последние дни у всех отняли слишком много сил, и нужно хотя бы немного их пополнить. Послушно опустившись на диван в гостиной, обхватываю бархатную подушечку, прижимая ее к себе, и бесцельно пялюсь в темноту, пока Сириус велит подождать его и куда-то исчезает. К счастью, длится это недолго, и уже через пару минут в моих руках оказывается чашка с горячим какао, и я безотчетно наблюдаю, как крестный опрокидывает бокал, даже не поморщившись. Не думаю, что это хороший знак. Впрочем, ожидать чего-то хорошего сейчас просто нелепо. Я его прекрасно понимаю. Сама бы, наверное, не отказалась от огневиски, но вместо этого делаю только осторожный глоток какао. Сириус медленно выдыхает и, отставив пустой бокал, шумно опускается рядом. Широкая ладонь тут же ложится на мое плечо, притягивая к крестному и позволяя уткнуться макушкой в его грудь. Так намного лучше. Спокойно и тихо. Я слышу только размеренное дыхание Сириуса, и хочется просто закрыть глаза, подводя черту под этими выматывающими днями. — Ладно, принцесса. Расскажи, что произошло, — уставший голос разрушает всю мою надежду на побег от недавних событий. Говорить совершенно не хочется, но я устраиваюсь поудобней, забравшись на диван с ногами, и тихо отзываюсь: — Мне показалось, что на улице что-то не так. Было что-то странное. Слишком тихо и темно. Обеспокоенный серый взгляд врезается в мое лицо, и Сириус возмущенно сводит густые темные брови: — И ты не придумала ничего лучше, чем спуститься самой и проверить? Он волнуется за меня. Все волнуются. И мне совершенно нечего сказать в свое оправдание. — Ну, я взяла с собой палочку, — не рискуя поднять взгляд, пожимаю плечами, признавая, что не права. Я взяла с собой палочку, которую умудрилась выронить, как только в ней появилась необходимость. Кажется, Снеггу стоит добавить пару уроков по крепкому держанию палочек в учебную программу, иначе все остальное оказывается бесполезно. Ожидая справедливого шквала упреков, обреченно прикрываю глаза, но вместо этого только чувствую, как губы Сириуса аккуратно касаются моего лба, и бархатный голос звучит совсем тихо: — Рони, просто не делай так больше. Никогда. Ты могла бы разбудить меня или своего отца. Хорошо? В его словах столько волнения и заботы, но ни единого намека на упрек. От этого внутри все вздрагивает, замирая, и чувство вины наваливается на меня новой волной. Я спешно киваю и собираюсь уже снова извиниться, но Сириус прерывает мои нелепые попытки: — Чего он хотел? Отличный вопрос. Я бы с радостью ответила на него, если бы смогла до конца разобраться в том, что произошло. — Кажется, он сказал, что пришел предупредить меня, — закусив ноготок, замолкаю на пару секунд, но вопросительный взгляд крестного заставляет продолжить. — Сказал, что мне нельзя возвращаться в Хогвартс и… Слова просто застревают в глотке, вынуждая нелепо кашлянуть и проглотить продолжение фразы. Предупреждение, упорно загнанное на задворки сознания, вспыхивает с новой остротой, и я бездумно вцепляюсь в бока чашки. Вдоль позвоночника расползаются ледяные мурашки, и я бессмысленно пытаюсь скрыть свое состояние за глотком какао. Держаться подальше от Малфоя. Это полная чушь. Даже если его семья замешана во всем этом, его не могли впутать. Он всего лишь подросток. Как и мы. Нас с Гарри всеми силами пытаются оградить от происходящего, и я ни за что не поверю, что у них это происходит как-то иначе. Ни один родитель не станет тянуть во все это своего ребенка. Я просто не могу. Что бы это ни значило, я не могу это повторить. Не могу сказать. Даже Сириусу. Малфой ни при чем. Это чушь. Ложь. С чего мне верить какому-то психу, который вообще-то угрожал убить меня? — И? — так и не дождавшись продолжения, переспрашивает Сириус, внимательно вглядываясь в мое лицо. Мерлин, я должна ему сказать. Должна. Не мне решать, что имеет значение, а что — нет. — И все, — язык немеет, и слетевшая ложь липнет к небу вязкой горькой пленкой. Нет. Во имя Годрика, я не имею никакого права скрывать нечто подобное. Взгляд вцепляется в коричневую жидкость в кружке, и я просто не могу двинуться. Не понимаю. Я не сделала ничего такого. Всего лишь не повторила очевидную ерунду. Почему тогда внутри ширится ощущение, будто я ступила за какую-то грань? — Точно? — Сириус чуть сводит брови, и я окончательно теряюсь в нашем диалоге. Нужно что-то сказать. Срочно. Хоть что-то, чтобы закрыть эту тему. — Да, я просто, — нервно стукнув ногтями по кружке, отчаянно выдыхаю, выпаливая первое, что пришло в голову, — хотела рассказать тебе еще кое-что. Это не связано с Петтигрю, и, наверное, мне стоило сказать раньше. Сириус подбирается, пытаясь скрыть от меня скользнувшее во взгляде напряжение, но я и так знаю, что заставляю его волноваться еще сильнее. Лучше бы я вообще не умела разговаривать. Собравшись с мыслями, длинно выдыхаю, заранее проклиная себя за весь этот разговор: — Пока мы были во Франции пару дней, кое-что произошло, — пропустив мелькнувшее в глазах крестного беспокойство, тщетно пытаюсь подобрать слова. — Я не знаю, как это объяснить. Просто в какой-то момент я оказалась в очень странном месте, — отчаянно тряхнув головой, просто пересказываю события того странного вечера, стараясь не упускать детали. Сириус молчит, когда я заканчиваю, и эта тишина больше не кажется спокойной. — Тебе это не приснилось, да? — наконец переспрашивает он, задумчиво хмурясь. — Нет. Мне вообще не снится ничего такого. Я пью зелья, — так и не заставляю себя поднять голову и посмотреть на крестного. Я не должна была говорить ему об этом. Сириус просто не может знать, что произошло, и я только добавляю ему поводов для беспокойства. — Не хочешь обсудить это с Дамблдором? — осторожно начинает он, поглаживая меня по голове, но этот успокаивающий жест не помогает. Вскинув подбородок, умоляюще мотаю головой, но даже не успеваю возразить вслух: — Я просто спросил, принцесса. Я не буду тебя заставлять, — Сириус ласково сжимает мое плечо, притягивая к себе, и через гнетущую вечность тишины выдыхает. — Я не знаю, что это. Могу только предполагать, что то, что посылает тебе сны, попыталось действовать иначе. В любом случае, гораздо важнее, чтобы это не повторилось. Мерлин, отлично. Я не представляю, что можно на это ответить. Не хочу даже допускать мысль о том, что подземелье с сотнями палочек погибших маглорожденных — предупреждение о том, что всем нам предстоит. Хотя это единственное здравое объяснение, и все кажется до жути логичным. Нет, к черту. Я не собираюсь об этом думать. Ни об этом, ни о своих проклятых снах, ни о словах Петтигрю. Есть вещи, над которыми бессмысленно размышлять — их все равно не понять. — Я попытаюсь что-нибудь выяснить, но не уверен, что получится, — почти бесцветно добавляет Сириус. — Обязательно сообщи мне, если нечто подобное повторится. Я очень надеюсь, что этого не произойдет, но все же быстро киваю, допивая какао: — Обещаю. Сразу же напишу тебе. Сириуса мой ответ, кажется, вполне удовлетворяет. Он ободряюще улыбается и, потрепав меня по волосам, легко приобнимает за плечи: — Не пренебрегай помощью брата. Он всегда рядом и, если что-то происходит, скажи ему сразу, — я даже не могу как-то отреагировать на слова крестного. Еще год назад в них не было никакой необходимости, но сейчас все так запуталось, что я совершенно не уверена, что могу последовать совету. — А теперь отдыхай, Рони. Завтра тяжелый день. Поддаваясь легкому толчку Сириуса, послушно укладываю голову на его колени, подтягивая к груди ноги, и прикрываю глаза. Сверху тут же опускается мягкий плед, и пальцы крестного бережно поглаживают мои волосы, позволяя провалиться в семейное спокойствие. Сириус прав. День завтра действительно будет непростым. Как и многие следующие.