Die, Die My Darling

Пустые коридоры встретили Панси долгожданной тишиной и прохладой. Стены давили на нее, чужие голоса слились в невыносимый неразделимый гул, а свет беспощадно бил в глаза. Нужно было поскорее выбираться из этого праздничного ада. Паркинсон была уверена, что сможет спокойно вдохнуть, когда за ней закроется дверь, но легче не стало. Ни на грамм. Эмоции постепенно брали верх над разумом. Панси держалась из последних сил, разговаривая с Малфоем, но сейчас его не было рядом, а, значит, можно было хоть немного расслабиться. Рядом вообще никого не было, но Панси вскинула голову, выше задирая подбородок, и распрямила плечи, чувствуя, как сводятся лопатки. Держись. Держи себя в руках, во имя Салазара. Но, Мерлин, столько эмоций. Глаза застилала пелена ярости. Пальцы подрагивали от негодования, а внутри поселился ледяной ужас. Она проиграла. Позорно проиграла. И кому? Сраной золотой девочке, которая всегда получала все, что только пожелает, по щелчку пальцев. Зачем он тебе, Поттер? У тебя ведь и так все есть. Семья, забота, популярность, успех. Ты получаешь все, о чем остальные могут только мечтать. Оставь хотя бы его. Пожалуйста. Ты ведь не справишься. Ты ничего не знаешь о таких парнях. С ними нельзя просто быть рядом и наслаждаться жизнью. Нужно быть готовой к жертвам. К бесконечным болезненным жертвам, за которые ты потом даже благодарности не получишь. Нужно забыть о себе, своих желаниях и мечтах и быть готовой отдать все ради него. Ты не сможешь. Устанешь играть в святую спасительницу темных душ и сбежишь в ужасе. Так отдай его. Верни. Верни, во имя Мерлина! Панси не хотела в этом признаваться даже себе, но грудная клетка разрывалась от нестерпимой боли. Дерьмово. Нужно укрыться где-то. Переждать беспощадную бурю эмоций, чтобы никто не смог увидеть ее позор. Достаточно Малфоя. Достаточно того, что он все видел и понял. Ему всегда позволялось больше, чем остальным. А то, что он не обратил внимание на ее боль и адскую агонию, это уже другой вопрос. Паркинсон смутно видела дорогу, пока спешно двигалась по коридору. Ноги автоматически шевелились, торопливо перемещая Панси в сторону слизеринской гостиной. Миновав ближайший поворот, она запоздало услышала спешный цокот каблуков и вскинула голову. В сознании вспыхнуло неуправляемое желание расхохотаться. Какая удача. Поттер, спешившая обратно в кабинет, успела привести себя в порядок. Алая помада снова появилась на губах, не выходя за контур, ужасные черные кудри чуть меньше торчали в разные стороны, тонкие ленты на плечах лежали ровно и аккуратно. Так и не подумаешь, что еще десяток минут назад она утопала в жадных нетерпеливых прикосновениях Драко Малфоя. Золотая гриффиндорская девочка. С идеальным слизеринским принцем. Панси едва успела сдержать внезапный жалобный всхлип. На самом деле, при взгляде на Поттер совершенно не верилось в увиденные картины. Она действительно постаралась привести себя в порядок, и почти ничто не выдавало ее. Кроме взгляда. Поттер словно была не здесь, а где-то глубоко в своих мыслях. Зеленые глаза потухли, и в них метались обрывки вопросов, смешавшиеся с непониманием и страхом. Она боялась. Нервничала. Что-то ее угнетало. Поттер замерла, заметив Паркинсон. Остановилась, не дойдя до нее пару шагов. Вскинула голову и уставилась своим тупым оленьим взглядом. Мерлин, как же бесит. Панси охотно зацепилась за это чувство, ненавистью и злобой отгораживаясь от всех остальных эмоций. Ей это было нужно. Уйти от навязчивых мыслей. Сорваться на ком-то. Чудесно, что Поттер попалась ей по дороге в гостиную. Это она во всем виновата. — Ну привет, маленькая гриффиндорская шлюшка, — Панси хищно сощурилась, растягивая губы в ядовитой улыбке. — Надо признать, я тебя недооценила. Не думала, что тебе настолько плевать, перед кем раздвигать ноги. Каждое произнесенное слово разливалось сладкой патокой внутри. Панси улыбнулась искренне и удовлетворенно, но поняла, что злость не спадает. Только сильнее разжигается. Поттер никак не отреагировала на оскорбления. Она подняла голову и посмотрела на Панси отсутствующим взглядом, а потом отчужденно качнула подбородком. Какого хрена? Поттер, которую Панси знала, никогда бы не допустила такого обращения. Она должна злиться. Должна показать, что слова Паркинсон ее задели. Но она молчала. Панси же молчать уже не могла. Яд лился из нее безудержным потоком, и, хоть надежда все еще теплилась в сознании, желанного спокойствия весь этот разговор не приносил. — Ну же, маленькая Поттер, — Панси наигранно расстроенно надула губы и свела брови, — не молчи. Начинай оправдываться. Расскажи, что я все не так поняла. Придумывай аргументы. Давай, хотя бы попытайся вернуть себе честь, — голос ее скакал от злости и нетерпения. Паркинсон нуждалась в ответе Поттер. Ей нужны были глупые нелепые оправдания, потому что собственное сознание отказывалось их генерировать, как и Малфой, который даже не стал отрицать свою связь с гриффиндорской шлюхой. Алые губы вдруг разомкнулись, и спокойный бесцветный голос заполнил коридоры: — Зачем? Полагаю, ты все правильно поняла. Происходило именно то, что ты видела. Мы целовались, — Поттер резко выдохнула, сбиваясь, но тут же взяла себя в руки. — Возможно, если бы ты не зашла, поцелуями бы не ограничилось. Панси чуть не задохнулась от возмущения, недоверия и неожиданности. Что за чушь? Мы целовались? Нет. Нет! Это она засовывала свой грязный язык в рот Малфоя. — Какого фестрала? — брезгливо уточнила Панси. — Ты не должна мне это говорить. Ты должна все отрицать и оправдываться, — пальцы начали подрагивать от бессильной злобы. Эта гриффиндорская дрянь не просто ее раздражала. Панси не могла на нее смотреть. Поттер устало приподняла брови, и на бледном лице проскользнула обреченность: — Зачем? — она пожала плечами. — Ты видела то, что видела. Единственный вариант для меня — попытаться напасть на тебя и стереть воспоминания. Оно того не стоит. Она больная. Малфой свихнулся, раз решил связаться с этой чокнутой. Нет. Она его околдовала. Точно. Опоила любовным зельем, наслала чары. Это многое объясняет. — Ты все равно ничего не расскажешь. Мы с Малфоем в одинаково дерьмовом положении, а ты ни за что не станешь ему вредить, — спокойно закончила Поттер, отводя взгляд в сторону. Сука. Мерзкая самоуверенная дрянь. Она еще не знает, кому перешла дорогу. Но она права. Поттер не могла этого знать, но Панси не сомневалась — как бы больно и паршиво ей ни было, навредить Малфою она не сможет. Потому что тогда точно настанет конец. Ни единого шанса что-то исправить. Малфой не умеет прощать. Все просто. Панси не собиралась подтверждать догадки Поттер, поэтому снисходительно улыбнулась и насмешливо протянула: — Все зависит от того, как преподнести ситуацию. Может, не вы целовались, а ты висла на Драко Малфое, бессовестно с ним флиртовала и чуть ли не раздевалась перед ним. Торжество вспыхнуло в Панси внезапно. Точно. Если она повторит это про себя пару сотен раз, то воспоминания исказятся в угоду сознанию. Поттер поморщилась, будто ей надоело, а потом задрала подбородок и тихо проговорила: — Я понимаю, ты злишься. Это нормально. Можешь ненавидеть меня еще сильнее, но это никак не отменит того, что произошло. Я не заставляла его. Малфой сам сделал выбор, — жалость в ее голосе резанула по сознанию. Панси ощутила, как злость достигла своего пика, взрываясь. Громкий смешок вышел ужасно наигранным, но Паркинсон это не волновало. Она взглянула на Поттер исподлобья и фыркнула: — Ты что, думаешь, что я ревную его к тебе? — она хохотнула и, приподняв брови, добавила. — К жалкой гриффиндорской подстилке? Побойся Мерлина, Поттер. Но Поттер пугаться не собиралась. Она прямо встретила взгляд Панси, вызывая в той новую волну неудержимой ярости. Паркинсон наклонилась, взглядом прожигая лицо Поттер, и зашипела, понизив голос: — Ты понятия не имеешь, во что вляпалась, идиотка. Я бы на твоем месте цеплялась за каждое мгновение, пока Малфой не потерял интерес. Поверь, он — лучшее, что произойдет в твоей жизни, но это закончится. Ему наскучит очень скоро. Он играет с тобой. А потом убедится в том, что даже сраная золотая девочка не может устоять перед ним, и выбросит тебя. Ты же не думаешь, что он всерьез что-то чувствует к тебе? — Панси показательно усмехнулась, вопросительно сводя брови. Поттер старалась. Изо всех сил пыталась сохранить безразличие, но Паркинсон слишком хорошо понимала, что она чувствует. По лицу Поттер пробежалась тень сомнения и страха. Отлично. Нужно просто надавить посильнее. Панси распрямилась, снисходительно оглядывая Поттер сверху вниз, и покровительственно проговорила: — Ты ничего не знаешь о таких парнях, верно? Об их жизни, принципах, обязательствах. Да и откуда тебе? — Панси хмыкнула, остро ощущая свое превосходство. — Такие парни частенько совершают одну и ту же ошибку. Их тянет к чему-то новенькому, неизвестному. Простое любопытство, интерес, но это проходит, малышка Поттер. Они всегда возвращаются к девушкам своего уровня. Любая необычность и уникальность рано или поздно превращается в обыденную реальность, и они начинают скучать. По своему кругу, положению, по людям, которые действительно достойны их внимания. Вся притягательная прелесть вашей необычности исчезает. Интерес угасает. Делай что хочешь, но после этого тебе не удастся удержать его рядом. Ты ничего не знаешь о Малфое. И это тебя погубит, — Панси с наслаждением проговорила последнюю фразу, чувствуя, как мстительное удовольствие теплом развивается под кожей. Поттер пыталась храбриться. Она высоко задрала свой острый подбородок и смотрела на Паркинсон с вызовом. Яркая зелень яростно поблескивала, отражая огни факелов на стенах, но Панси было не обмануть. Она видела все. Считывала каждое неуловимое движение губ, бровей, каждый нервный вздох и неосознанный кивок. Она слишком хорошо понимала, что чувствует Поттер, ведь в ее побледневшем лице она видела свое отражение. В зеленых глазах проскакивала паника и искренний ужас, как бы Поттер ни пыталась их скрыть. Панси торжествовала. Ее слова били ровно в цель. Поттер и сама наверняка думала обо всем этом, и не один раз. Поттер просто не могла оказаться одной из тех дурочек, которые тяжело вздыхали ночами по слизеринскому старосте и свято верили, что действительно интересны ему. Верили, что смогут его изменить, исправить. Спасти. Бред. Поттер ведь не верит всерьез, что у них может что-то получиться. — Он наиграется и бросит тебя в одиночестве, перед этим разрушив все, что тебе дорого, — прошипела Панси, надеясь найти подтверждение своим мыслям в лице Поттер, но в ответ получила только насмешливый вызывающий взгляд. Поттер старательно распрямила плечи и, скрыв промелькнувший испуг, неестественно улыбнулась: — Думаешь? Чего же он тогда все никак не наиграется? Все это тянется уже просто до неприличия долго, — она оскалилась, с наслаждением считывая с лица Паркинсон секундное замешательство. Панси едва удалось удержаться. Хотелось вцепиться в уродливые патлы выскочки Поттер, но такой метод решения конфликтов остался далеко в прошлом. Они все-таки уже на старших курсах. Физическую расправу пора было оставить для парней. У слизеринок методы были куда более изящные. — Такие парни, как Малфой, — воспользовавшись внутренней борьбой Паркинсон, Поттер повторила ее фразу. Медленно, вдумчиво, тягуче, словно пробуя сочетание слов на вкус. — Нет больше таких. Странно, что ты этого не понимаешь, — она поджала губы, с вызовом вскидывая голову и окатив Панси горящим взглядом. — Может, на самом деле, это ты о нем ничего не знаешь? — вопрос упал под ноги, зависнув в воздухе на пару мгновений, и лохматые черные брови изогнулись. В ушах звенело от злости и еле сдерживаемой ярости. Панси отдаленно почувствовала, как острые ногти впиваются в кожу ладоней. Дыхание стало поверхностным, воздух поступал в легкие рывками. Ноздри гневно раздувались, но Панси упорно пыталась совладать со своей мимикой. Как она посмела? Мелкая безмозглая выскочка, она наверняка даже не понимает, во что ввязалась. Да, разумеется. Знай она хотя бы о толике того дерьма, в которое ты окунаешься, связываясь с Малфоем, то уже сбежала бы. Такое неприемлемо для золотой девочки. А Панси знает Малфоя с детства. Она знает все. Для нее нет закрытых дверей, потаенных уголков и темных неизведанных комнат. Она знает о каждом его грязном секрете и все равно остается рядом. Потому что это правильно. Потому что они вместе до конца. Потому что иначе просто нельзя. И какая-то грязная шлюха не имеет права заявлять, что знает его лучше, просто потому что раздвинула перед ним ноги. Панси не справилась с рвущими ее изнутри эмоциями. Она сделала шаг вперед, приближаясь к Поттер, но смогла себя остановить и, замерев, холодно процедила: — Маленьким гриффиндорским девочкам, выросшим в теплоте и заботе, не стоит прыгать в огонь, способный спалить их дотла, — она сощурилась, выискивая на лице Поттер невольные отражения страха или сомнений. Хоть чего-то, за что можно зацепиться. Бесполезно. — Я тебя уничтожу. Не угроза. Не предупреждение. Сухой факт, которому нельзя противостоять. Панси поняла это, как только увидела пальцы Малфоя в этих ужасных патлах. Всех его одноразовых пассий постигала одна участь. Правда, в большинстве случаев Малфой сам справлялся с ее реализацией, но, если нет, Панси всегда была готова избавить его от неподходящей женской компании. Поттер даже не отшатнулась. Не сдвинулось ни на миллиметр. Только с готовностью встретила взгляд Паркинсон и приподняла уголки губ, легко склоняя голову набок: — Попробуй, если так хочешь, — глупая, несдержанная. Такой очевидный вызов уже просто нельзя игнорировать. — Только зачем? Думаешь, если уберешь всех соперниц, он смирится и прибежит к тебе? К пройденным этапам никто не хочет возвращаться. Метко. Прямо в гноящуюся рваную рану под ребрами. Острым лезвием, без единого шанса увернуться. Челюсти стиснулись до хруста. Руки инстинктивно сжались в кулаки. Панси вполне успешно спрятала острую боль за гневом, но не успела ответить. С лица Поттер исчезли все намеки на улыбку — в глазах светились непривычная твердость и непоколебимая уверенность в своих словах: — Только вот есть одна проблемка. Малфой уже взрослый мальчик. Он в состоянии решить, что ему нужно и нравится, без посторонней помощи. И выбор свой он сделал, — изумрудный взгляд пропал на мгновение, скрываясь за густыми изогнутыми ресницами. — Я уважаю его выбор. Я уважала бы его, даже если бы он меня не устраивал. Ты же отказываешься принимать то, что тебе не нравится. Может, поэтому он и предпочел меня тебе. И остальным. Дура. Она же не верила, что Малфой откажется от всего женского внимания только ради нее одной? Это самая большая глупость, которую Панси слышала за последнее время. Поттер широко улыбнулась, пугающе сверкнув глазами, и наигранно удивленно добавила: — О, ну или, может, дело в другом. Ты такая предсказуемая и очевидная, что он выучил все твои действия и просто заскучал. Обратная сторона вашего хваленого воспитания. Тогда вполне понятно, почему его так притягивает спонтанность и непредсказуемость. Это же буквально глоток свежего воздуха в таком окружении, — она усмехнулась, окидывая Панси откровенным взглядом. — Конечно, может, я все это выдумываю. Может, ему просто больше нравится спать со мной. Мерзкая сука. Заносчивая, слишком самоуверенная. Бездарная выскочка. Влияние Малфоя так легко прослеживалось в ее словах, жестах и мимике, что у Панси перехватило дыхание. Это он сделал ее такой. Добавил то, чего не хватало, и лишил мешающей неуверенности. Боль достигла своего пика, смешиваясь с горящей ненавистью, нестерпимой злостью и внезапной завистью. Поттер действительно была важна для него. Малфой бы и пальцем не пошевелил ради очередной девчонки на пару ночей, но Панси слишком отчетливо видела в Поттер частичку Малфоя. Пусть неуверенную, только проклевывающуюся, но старательно вложенную, взращенную ни одним разговором. Наверняка они говорили о чем-то личном. Много. Часто. Рассудок помутился от этой жуткой пугающей мысли. Панси порывисто шагнула на Поттер, отринув все сдерживающие правила. К черту их. Она разберется с этой идиоткой здесь и сейчас. Рука скользнула к крошечному клатчу, и пальцы тут же сжались на шероховатом древке палочки, но вывести формулу заклинания Панси так и не удалось. Она не заметила быстрого движения Поттер, но та явно ее опередила. Панси ощутила, как кончик чужой палочки упирается ей в бок, приминая ткань платья. Вот же черт. Поттер плотно сжала губы, и лицо ее словно стало острее. — Не надо считать меня беспомощной идиоткой, неспособной бороться за то, что дорого, без чужой поддержки, — раздельно проговорила она. — Можешь делать что угодно, строить свои коварные планы, придумывать способы избавиться от меня, но не надо меня недооценивать. Панси поборола желание истерично расхохотаться. Поттер — просто неразумный ребенок. Все еще ребенок. У нее была чудесная возможность прямо сейчас поквитаться со своим врагом, но Панси уже знала наверняка — Поттер не причинит ей вред. Не сегодня. Не сейчас. Да и едва ли когда-нибудь в обозримом будущем. Она не из таких. Хочет соответствовать войне, в которую так необдуманно и опрометчиво бросилась. Прелесть. Эти ее попытки могут только умилять, но Поттер совершенно ничего не знает о грязной игре, и это ее погубит. В их мире так устроено. Или принимай правила, или умри. С таким багажом принципов у Поттер нет ни единого шанса. Панси легко отступила назад, подтверждая свои догадки — палочка Поттер просто опустилась вниз. Она даже не ожидала нападения сейчас. Ну точно ребенок. — Ты пожалеешь о том, что впуталась в это, Поттер. Но будет поздно, — кривя губами, протянула Паркинсон. Нужно было уходить. Она не могла больше видеть лицо золотой девочки. Не могла выносить ее взгляд. — Ты потеряешь все. Резко развернувшись, Панси двинулась в сторону слизеринской гостиной, изо всех сил пытаясь шагать размеренно и не срываться на бег. — Я жалею каждую гребаную минуту, Паркинсон. Но это не значит, что я не буду бороться, — подрагивающий голос ударил в идеально ровную спину. Панси вздрогнула, сбиваясь с четкого размеренного шага, но тут же взяла себя в руки. Она даже не обернулась. Плотнее сжала губы, распрямляя плечи до боли в лопатках, и наконец-то миновала ближайший поворот. Поттер осталась за ним, и спешный цокот каблуков оповестил о том, что она двинулась в сторону кабинета. Шаги стихли через десяток секунд, обрываясь. Панси застыла, остановившись посреди пустого темного коридора. Что-то изменилось. За секунду, жалкое мгновение, которое даже не удалось прочувствовать. Все эмоции, все пугающие чувства, от которых она так старательно пыталась скрыться, обрушились на Панси, утягивая к земле, почти заставляя рухнуть на холодный пол. Она чувствовала все это с того злосчастного момента, как отодвинула проклятую занавеску — злость, ярость, отвращение, ненависть, обида. Но все это меркло сейчас. Панси разрывало на части от тупой ноющей боли, отчаянно пульсирующей в грудной клетке. Она начиналась где-то за грудиной, расходилась по ребрам и разливалась по всему телу, заставляя кончики пальцев неметь, а колени подгибаться. Каждый судорожный вдох разносил агонию, рассыпая ее ко всем, даже самым отдаленным участкам. Панси содрогнулась всем телом и согнулась пополам, не в силах сопротивляться безжалостным волнам боли. Глаза пекло. Она отчаянно заморгала и тут же ощутила, как в горло упирается колючий ком. Нет. Нет, Мерлин ее дери! Она не будет! Не станет плакать. У нее просто нет права на такой простой выплеск эмоций. Усилием воли Панси распрямила плечи и вскинула голову. Бездумно закусила губу, невольно смазывая помаду. Мгновенная боль не отрезвила, но позволила рассудку пробиться сквозь пелену отчаяния и обреченности. Рука вздрогнула, узкая ладонь прижалась к телу в районе солнечного сплетения. Длинные острые ногти царапали ткань платья, комкая его, а вторая рука взметнулась к лицу, прижимаясь к губам, прикрывая раскрывшийся в немом крике рот. Панси старательно выравнивала дыхание. Методично впускала в легкие воздух небольшими порциями, и уже через минуту спешно зашагала вперед, продолжая свой путь. Мысли обрывками метались в голове. Во всем, что случилось, есть виновные. У ее боли есть причины. И мерзкая гриффиндорская сука поплатится за каждое мгновение ее агонии, но Панси не проронит ни единой слезинки. У нее нет на это права. Как и на жалость к себе. Королевы не плачут. Как бы тяжело ни было, они только скалятся в ответ, не показывая свою слабость. Выжидают момент. Строят планы. А потом наносят ответный удар, от которого противнику уже не оправиться. В гостиной Слизерина лилась плавная музыка. Свет приглушили, и клубы дыма летали под потолком, закручиваясь. Изумрудные лучи подхватывали мелкие частицы пыли, смешиваясь с дымом. Панси иногда нравилось наблюдать за этими картинами, но точно не сейчас. У нее нет на это времени. Ни единой лишней секунды. Она решительно кинулась в глубину гостиной, свободно лавируя между студентами. Несколько раскрепощенных алкоголем девушек уже вовсю танцевали в центре гостиной, собирая на себе жадные заинтересованные взгляды. Большинство студентов, разделившись на компании, расположилось на диванчиках, не стесняясь в употреблении запретных веществ, алкоголя и крепких выражений. Слизерин никогда не оставался в стороне, если где-то в Хогвартсе намечалась вечеринка. Вечер встречи выпускников — чем не повод для нынешних студентов развеяться и отдохнуть от ежедневной школьной рутины. Панси точно знала, куда идти. Голова гудела от непосильного напряжения, но в сознании сохранилась одна отчетливо пульсирующая мысль. Желание. Жажда справедливости. Поттер должна поплатиться за все, что сделала. Ответить за то, что забрала у Панси самое ценное. Лишила ее единственной мечты, надежды, которая вела Паркинсон вперед, не позволяя сдаться. Такое не прощают. И в ответ она попытается отнять у Поттер все, что имеет для нее значение. Даже малейшее. Панси уверенно обогнула пару кожаных диванчиков, выходя к самому удачному месту — несколько изумрудных кресел с высокими спинками стояли вокруг стеклянного журнального столика, а напротив высился небольшой диванчик. Здесь собиралась вся верхушка Слизерина. Обычно компанию возглавлял Малфой. Рядом с ним неизменно сидел Забини. Но сейчас, в отсутствие их обоих, мужская компания сплотилась вокруг Нотта. Разумеется, в присутствии Малфоя все старались держаться с Ноттом особняком. В их неравной борьбе на сторону Нотта никто бы не встал. В этом просто не было смысла. Зачем подставляться, если в итоге они только утянут друг друга на дно. Нотт сам виноват, а Малфой прав во всем. Он делает все ради факультета. Ради каждого из них. За ним последнее слово, и его заработанный годами авторитет — не пустой звук. Уважение на змеином факультете нужно было заслужить, а Малфоя действительно уважали. Еще, конечно, побаивались. Но одного страха точно недостаточно для управления такой толпой. Впрочем, все это не мешало однокурсникам общаться с Ноттом в компаниях. В конце концов, он все еще оставался одним из них. Если бы Малфой захотел всерьез с ним разобраться, то Нотт бы просто исчез из их круга. Но, если он все еще среди них, значит, Малфой не станет карать всех без разбора за парочку безобидных разговоров. Сложно было это объяснить, но многих тянуло к Нотту. Что-то было в нем такое. Мрачное, тяжелое, отталкивающее, но в тоже время до крайности привлекательное, необычное. Хладнокровная жестокость, скрытая под маской самовлюбленного идиота, удивляла и интриговала. Мало кто в действительности знал его, но многие чувствовали нечто скрытое, потаенное. Маленький подвох. Пугающий сюрприз. Нотт вальяжно развалился в широком кресле, мерно покачивая бокалом с огневиски. Холодный колкий взгляд скользил по собравшимся слизеринцам. Монтегю на диванчике игриво поглаживал талию какой-то девчонки. Она выглядела до жути напуганной, но покорно сидела рядом, то и дело прикладываясь к бокалу. Уорингтон блаженно откинулся на спинку кресла, безостановочно вскидывая руку и почесывая нос. В пальцах у него дымилась плотная самокрутка, а на стеклянной поверхности стола осталось немного желтоватого порошка — отсутствующий бездумный взгляд тут же обрастал очевидным смыслом. Эйвери выдыхал приторный дымок и сосредоточенно переговаривался с Крэббом и Гойлом, хотя осознанности в его взгляде было не больше, чем у Уорингтона. Длинные пальцы Эйвери с фамильным перстнем нежно скользили по тонкой белой шее семикурсницы из Когтеврана — Панси не помнила ее имя. Со стороны даже могло показаться, что у них все в порядке, но девушка, сидящая на подлокотнике кресла, явно была не в состоянии трезво оценить ситуацию. Ее стеклянный взгляд бездумно скользил по лицам слизеринцев, и на губах каталась пустая улыбка. Она словно вообще не понимала, что происходит. Панси это совершенно не волновало. К таким девушкам она не испытывала даже намека на сочувствие, к тому же, когтевранская семикурсница не входила в ее свиту, а, значит, за нее Паркинсон не несла никакой ответственности. Она на мгновение задержала взгляд на Монтегю, обжимавшем какую-то девчонку. Они с Гринграсс были помолвлены еще с лета, а Дафна все-таки считалась подругой Панси. Плевать. Если саму Гринграсс не заботит распущенное поведение ее благоверного, то Паркинсон и подавно. Она, конечно, всегда готова заступиться за честь своих девочек, но у старшей Гринграсс не за что было заступаться уже давно. Приближаться к компании слизеринцев не хотелось. Не то чтобы Панси боялась, конечно, нет, но от них ощутимо веяло опасным холодом и мраком. Панси прекрасно знала — ей никто ничего не сделает. Кроме ее женишка, разумеется, но от него все равно нет смысла прятаться. Да и опасаться Паркинсон нечего — у нее не осталось ничего, что можно было бы потерять. Она знала, что сейчас ее ждет очередная порция унижения, но это ее не остановило. Злость толкнула Панси вперед, и она с готовностью окунулась в облако вонючего дыма. Нотт лениво поднял голову, оглядывая стоящую перед ним Паркинсон, появившуюся словно из ниоткуда. Она молчала, плотно сжав губы, и Нотт, усмехнувшись краешком рта, небрежно махнул кистью: — Пэнс, дорогая, я, конечно, всегда рад тебя видеть, но сейчас я немного занят. Не мешай нам отдыхать, милая. Панси стойко перенесла этот унизительный выпад. Она даже не шелохнулось. Только скосила глаза в сторону спален, незаметно кивнув. Нотт явно не собирался так легко сдаваться: — Я же сказал, Пэнс, сейчас не до тебя, — недовольно повторил он. Темный взгляд мрачно сверкнул предупреждением в приглушенном свете. Паркинсон старалась смотреть только на Нотта, зная, что сейчас все ее однокурсники либо слишком увлечены своими развлечениями, либо слишком пьяны, чтобы адекватно оценить ее позор. Но Панси все же заметила кое-что. Монтегю вскинул голову, поразительно осознанным взглядом окинув ее и Нотта. Паркинсон это не понравилось, но она отмахнулась от неосознанной мысли и натянуто улыбнулась, вкладывая в голос наигранную нежность: — Тео, милый, все-таки удели мне минуту, пожалуйста. Уверена, тебя это заинтересует. Панси прекрасно ощутила, как на нее устремились несколько удивленных взглядов. Естественно. Она бы никогда не позволила себе произнести нечто подобное в окружении посторонних, но отчаянные времена требуют отчаянных решений. Нотт сощурился, наклоняя подбородок. В темных глазах проскользнул интерес. Любопытство схлестнулось в нем с мрачным желанием показать свое неуязвимое положение, но он все-таки поднялся на ноги, отставляя бокал на столик: — Простите, парни, — привлекая и без того обращенное на них внимание, протянул Нотт, окидывая Панси сальным красноречивым взглядом. — Сами понимаете, сложно отказать, когда такая девушка требует твоего внимания. Панси едва не передернулась от отвращения. Она все еще никак не могла свыкнуться с мыслью, что превратилась в живой трофей, который выставляют напоказ и кичатся при любом удобном случае. Да она же просто ходячая причина, по которой Нотт обрастает влиянием среди слизеринцев. Отвратительно. Заставив себя кокетливо улыбнуться, Панси двинулась по узкому темному коридору из дверей, следуя за Ноттом. Тот лениво толкнул нужную дверь, пропуская Панси в свою спальню. Паркинсон замерла, преодолевая дикое желание судорожно оглянуться по сторонам. Приглушенный свет разливался от парочки настенных подсвечников, отвоевывая немного пространства у темноты. Огонь свечей бликовал на лакированной поверхности широкого шкафа, выхватывал пару полок с книгами и освещал блестящую поверхность письменного стола, на котором были аккуратно разложены несколько новеньких перьев, пергаментов и заполненных чернильниц. Кровать с тяжелым изумрудным пологом темным пятном высилась у стены. Напротив крошечного камина стояла пара кожаных кресел с пышными подушками. Обычная комната. Такая же, как все остальные в подземельях. Идеальный порядок делал ее безликой, не позволяя вычислить хозяина. Ничего пугающего или жуткого, но спальня Нотта превратилась для Панси в персональную камеру пыток. Ее личный филиал ада. Это место, наполненное неприятными воспоминаниями, пульсировало мраком и ужасом и всегда вгоняло Паркинсон в панику, но не сейчас. Поселившиеся в ней ненависть и злость уничтожили страхи и инстинкты. Нотт вальяжно прошел вперед, снимая с резной каминной полки пару бокалов, и налил в них огневиски. Его взгляд утратил яркое любопытство, остался только спокойный рассудительный интерес. Теодор протянул бокал Панси и растянул на губах слащавую улыбку: — Ну? Что случилось, милая? Или ты просто соскучилась и не могла терпеть больше ни минуты? — липкий взгляд пробежался по фигурке Паркинсон, задерживаясь на открытых участках тела. Нотт мог позволить себе все что угодно, поэтому никуда не торопился и растягивал удовольствие. Панси пропустила оскорбительные слова. Ему ее не задеть. Больше нет. Оказывается, когда осознанно спускаешься в ад, становишься невосприимчивым к чужим нападкам. Что они могут сделать? Ничего страшнее, чем ты сам. Есть своя прелесть в том, чтобы сдаться на худшую судьбу. Резко запрокинув голову, Панси осушила бокал одним залпом, морщась. Горькая жидкость обожгла глотку, теплом падая в желудок. В глазах помутнело — алкоголь усилил эффект бешеного накала эмоций. — Она… — Панси запнулась, ощутив, что язык вяжет. — Эта сука, — слова не подбирались, не желая создавать логичную конструкцию. — Я не оставлю это просто так. Она… — глаза внезапно защипало, и Панси судорожно втянула носом воздух, плотно сжимая губы. Да, она рассчитывала на более внятные заявления. Злость приглушала рвущую на части боль, но мешала здраво мыслить, стирая грани. Нотт смотрел на Панси внимательно и пристально, сощурившись. Даже чуть наклонил голову. На дне черных зрачков разлилось мрачное удовлетворение, и Теодор довольно улыбнулся, с наслаждением протягивая: — Погоди-ка, — он прикрыл глаза на мгновение, словно пытаясь скрыть восторг от осознания. — Неужели ты наконец-то узнала о грязной интрижке нашего уважаемого старосты? Пэнс, малышка, я думал, это никогда не произойдет, — Теодор приподнял бокал, отсалютовав Паркинсон, и сделал пару глотков. Панси бросило в жар. В голове неприятно запищало, к горлу подступила тошнота. Что это значит? Как, гиппогрифы ее раздери, нужно это понимать? — Ты знал? — осипшим голосом уточнила Паркинсон, гневно заламывая руки. Движения выходили из-под контроля. Нотт окинул свою невесту снисходительным взглядом и двинулся к креслу, умышленно растягивая время. Ему нравились ощущения. Превосходство, контроль, власть — он искренне наслаждался ситуацией, прекрасно понимая, что Паркинсон на грани. — Знал, — опустившись в кресло, Нотт деловито повел подбородком. — Разумеется. Но у меня не было доказательств. Кроме того, что от Малфоя за версту воняет ее грязной кровью. Панси осеклась, на мгновение позволив предостерегающей панике попасть в сознание. Он психопат. Ее суженый — псих с замашками маньяка. С такими не стоит связываться. Не стоит иметь дел. Но она уже связалась. Так или иначе. Отступать поздно. — И? — яростно вопросила Панси, отгоняя тревогу. — Ты что, оставишь это просто так? Да ты настоящий слабак, Нотт, я… Темный взгляд, скользнувший по лицу Панси, заставил ее предусмотрительно закрыть рот, не договаривая. — Я выжидаю, малышка, — процедил Теодор, вкладывая в голос угрожающие нотки. — Хватит с меня бездумных ошибок. Панси ухватилась за услышанную фразу, вытесняя из сознания все остальные мысли. Надежда вспыхнула в ней с новой силой, распаляемая задетым самолюбием, ненавистью к проклятой золотой девочке и огневиски. — Чудесно, — не удержавшись, Панси сделала шаг вперед, кожей ощущая, как нетерпение вступает в борьбу с пониманием, что прямо сейчас ничего не изменится. — Значит, у тебя есть план. Порывистое движение Нотта заставило ее испуганно выдохнуть, но он тут же взял себя в руки, натягивая на лицо непроницаемую маску: — Не представляю, как это тебя касается, милая, — процедил Теодор, сверля Паркинсон оценивающим взглядом. — Я понимаю твою злость, но какой в этом смысл? Тебе стоит отказаться от своих несбыточных мечтаний о Малфое. Напоминаю, что мы помолвлены, а я, знаешь ли, ненавижу делиться. В этом Панси уже даже не сомневалась. У нее было достаточно времени, чтобы узнать своего дорогого женишка поближе. Панси распрямила плечи, вскидывая подбородок, и посмотрела прямо на Нотта. Она старалась предстать в его глазах сильной и стойкой, но Теодор все равно возвышался над ней, а напряженная угроза, исходящая от всей его фигуры, распускала по коже ледяные мурашки. Внезапное осознание прошило разум острой иглой. Панси посмотрела на Нотта по-новому, словно увидела его впервые. Красивый, высокий, хорошо сложенный. Одет со вкусом, у него острый подбородок, волевая челюсть и выдающиеся скулы. Взгляд тяжелый, недобрый, но гипнотический. Сейчас Нотт не казался ей жалким. От него волнами исходила яростная темная сила. Захотелось мотнуть головой, чтобы сбросить наваждение. Наверное, огневиски в голову ударило. Панси вдруг ощутила себя крошечной незначительной фигуркой, выставленной на доску в чужой игре. Ей пожертвуют ради чьей-то победы, даже не задумываясь. Никто и не заметит. Никто не станет ее оплакивать. — Я знаю, — покорно кивнула Паркинсон. — Я не собираюсь предавать твое доверие или нарушать договор. Я не тешу себя надеждами вернуть Малфоя, — озвученная мысль привела ее в ужас, сбивая дыхание. Паника сдавила виски. У нее больше нет ни единого шанса. Но разве можно потушить последний, едва тлеющий огонек надежды? — Все, что мне нужно, — чтобы эта сука поплатилась. Чтобы она страдала. У тебя свои счеты с Поттер, но тебе нужен союзник, которому можно безоговорочно доверять. Я хочу видеть, как она страдает. Видеть отражение боли на ее лице, — с жаром проговорила Паркинсон, теряя последние остатки самообладания. Мысли о мести захватили ее с головой. Единственная оставшаяся цель, на пути к которой она точно разрушит все препятствия. Нотт ухмылялся. Смотрел прямо в глаза Панси, сломленной, разрушенной, доведенной до отчаяния, поставившей все свое существование на кон ради мести. Пустая бессмысленная борьба. Теодор наслаждался тем, что видел. Для него в происходящем открывались только плюсы. — И зачем мне все это? — скучающе протянул Нотт, окидывая Панси безынтересным взглядом. — Что я получу взамен? Панси захотелось взвыть. Верного напарника. Умного союзника, в совершенстве владеющего искусством манипуляции. Но все это, разумеется, Нотта не интересовало. Паркинсон твердила себе, что она далеко не дура. У нее есть цель, ради которой не жаль отказаться от последнего. И, конечно, Панси знала, что Нотт потребует что-то взамен. Нечто большее, чем ее неопределенная помощь и поддержка. В конце концов, это не полноправный союз. Не перемирие. Переговоры не ведут с теми, кто едва ли не молит на коленях. Им остаются только жалкие подачки, приправленные напускным великодушием. Но это ничего. Она была готова к такому раскладу. Слава Салазару, Панси хорошо понимала, что стоит предлагать парням и чего именно от нее ждут. — Тебе понравится, — кокетливо поигрывая бровями, Паркинсон преодолела прилив отвращения и шагнула к Нотту. Ощущения внутри возникли пугающие — она словно бросилась прямо в лапы к ужасному монстру. — Я обещаю, никто и никогда не узнает о том, что ты за человек, Нотт. Я не стану даже пытаться спастись от тебя. Я останусь и буду выполнять все, что ты пожелаешь. Может, даже больше, — голос дрогнул, но Панси не позволила сомнениям разыграться. — Если ты пообещаешь, что Поттер пожалеет о том, что спуталось со Слизерином. Темный взгляд прошелся по фигуре Панси сверху вниз, и Нотт снисходительно приподнял брови, расплываясь в нарочито вежливой улыбке: — Не хочу расстраивать тебя, малышка, но ты предлагаешь мне то, что у меня и так есть. Спорная сделка, — он усмехнулся и порывисто наклонился к Паркинсон, длинными пальцами цепляя ее подбородок, вынуждая вскинуть голову. Их лица сблизились. — Ты и так делаешь все, что я пожелаю. Горячее дыхание опалило губы. Панси незаметно сглотнула подступивший к горлу тошнотворный ком. Она ненавидит Нотта всем сердцем. За каждую его пощечину, грубость, боль и унижение, которые она терпела в этой проклятой спальне. Но это вполне ожидаемо. Она может его понять. Может примириться с его маниакальной тягой к контролю, понять удовольствие, которое он испытывает, причиняя боль. Его жажда власти удобно удовлетворяется с помощью Панси. В конце концов, Теодор — всего лишь ожидаемый и предсказуемый продукт их общества. Паркинсон готовилась стать статусной женой с детства, правда, она думала, что будущий супруг станет уважать ее, и пыталась сделать все, чтобы у него были на то причины. Но она прекрасно знала, что так везет не всем. Она не тешила себя лживыми иллюзиями. Что ж, ей не повезло. С этим можно если не смириться, то хотя бы принять. А вот ненависть к Поттер оказалась непримиримой. — Ты еще просто не знаешь, сколько всего интересного открывается, если я действительно стану покорной, — Панси улыбнулась. Открыто и вызывающе. — Меня принуждали обеты, клятвы и соглашения. А теперь я осознанно отдаюсь в твои руки, Теодор. В глазах Нотта вспыхнули темные огоньки. То, что ей нужно. Паркинсон удалось разжечь в нем интерес и достучаться до мрачных потаенных уголков его сознания. Чудесно. Ощущение свободного полета накрыло с головой. Панси словно добровольно бросилась в пучину мрака, зная, что пропадет там, но отчаянно цепляясь за каждое мгновение. Удовольствие можно получить практически от всего. Стоит только по-другому посмотреть на вещи. Панси быстро выдохнула, надеясь, что Нотт этого не заметил, и порывисто потянулась наверх, врезаясь в его губы. Отчаянные движения выходили резкими и рваными, но она старалась вложить в поцелуй всю свою ярость, всю ненависть, изводящую ее, отравляющую с каждой секундой все сильнее. Нотту не удалось скрыть удивление. Он даже не пытался. Теодор позволил себе несколько секунд бездействия, а потом вытолкнул язык Паркинсон из своего рта, прикусывая ее нижнюю губу. Жадный напор не оставлял ни единого шанса, но Панси и не собиралась бороться. Она послушно сдалась, передавая инициативу Нотту. Нетерпеливость и грубость его прикосновений сбивали с ног. Паркинсон чувствовала дикое возбуждение Нотта и упивалась им, старательно избавляясь от предупреждающих мыслей в голове. Долго ждать не пришлось. Она уже хорошо знала, что Нотт не отличается сдержанностью и терпеливостью. Он охотно подтвердил мысли Панси. Она почувствовала, как беспощадная сила пихает ее к стене, даже не пытаясь смягчить столкновение. Удар вышел сильным — затылок мгновенно взорвался пульсирующей болью, из легких вышибло воздух, но Паркинсон знала, что это только начало. Она позволила болезненному полустону слететь с губ. Даже такой мелкий уступок произвел мгновенный эффект. Глаза Теодора потемнели, наполняясь мраком и очевидным желанием. Рука взметнулась наверх, и длинные белые пальцы сомкнулись на шее Паркинсон, перекрывая доступ к кислороду. Он не прекращал поцелуй, кусая ее губы, и свободная рука грубо заскользила по телу, сжимаясь на груди. Больно. Панси знала, что следы этих прикосновений останутся на ее теле позорными синеющими отметинами. Снова. Парочкой больше, парочка меньше — какая разница? Истощенное измученное сознание отказывалось принимать чудовищные картины реальности. На глазах выступили бессильные слезы, и в этот раз Панси не стала их сдерживать. Нотт заметил их почти моментально. Безумная улыбка тронула бледные узкие губы. Пальцы сжались сильнее, а движения стали напористей. Он, словно напрочь лишившись рассудка, прижимался к Паркинсон еще ближе, бесконтрольно двигая бедрами, скользил губами по ее шее, оставляя на белой коже грубые болезненные засосы. Теодор дышал часто и рвано и даже не пытался себя контролировать. Панси чувствовала себя загнанной в угол, лишенной последнего шанса на спасение и преданной. Она беспомощно шевелила губами, пытаясь заполучить хотя бы крошечный глоток воздуха, и бессильно вздрагивала от каждого болезненного прикосновения, пока не прикрыла глаза на мгновение. Доли секунды, чтобы собрать себя по кусочкам хотя бы для вида. Она кое-что обещала Нотту. И она может дать ему то, чего он так жаждет. Хотя бы ему. Рассудок отключился. Копящиеся внутри боль, обида, разочарование и жалость к себе перелились через край, и Панси утонула в своих эмоциях, уносимая на дно бурным потоком. Хорошо, что она прекрасно знала, что делать. Интуитивно понимала, что приведет Нотта к настоящей эйфории. Рука, бессильно опущенная вдоль тела, взметнулась вверх, к шее Панси. Длинные острые ноготки начали бессмысленно царапать пальцы Нотта, на деле даже не пытаясь ослабить его хватку. Красные пухлые губы приоткрылись, выпуская жалобные молящие хрипы. В глазах мелькнул ужас и страх. Панси не планировала освобождаться. Искусно имитировала жалкие безрезультатные попытки, душа в себе гордость и самоуважение, чувствуя, что ее действия приносят желанный результат. Нотт распалялся все сильнее, напрочь теряя свой сдержанный образ, открывая истинное чудовищное лицо. Паркинсон слабо дергалась, на деле только прижимаясь к слизеринцу еще ближе, глотала соленые слезы и впитывала в себя боль, вспыхивающую под кожей. Голова кружилась от нехватки кислорода. Лицо Нотта расплывалась перед глазами. Он потянул Паркинсон на себя, дергая молнию на ее платье. Одежда легко соскользнула вниз, и теперь не оставалось барьера между ее телом и пальцами Теодора. Панси покорно приняла свою участь. Нотт наслаждался ее беззащитностью и своей безнаказанностью, а Панси поняла, что сейчас действительно задохнется, и дело вовсе не в его хватке на ее шее. Ей нужно как-то примирить свой отказ от реальности. Нужно что-то, что заставит внутренний голос заткнуться и забыть о гордости. И тогда произошло самое страшное. Панси закрыла глаза. Медленно выдохнула. Она все это заслужила. Она сама виновата в каждом своем несчастье. Все происходящее — результат ее необдуманных действий, глупых просчетов и непомерного самомнения. С выдохом пришло облегчение. В глубине, где-то под ребрами, разрастались непонятные захлестывающие чувства, и Панси отдаленно осознала, что уголки губ тянутся наверх, складываясь в блаженную пустую улыбку. Панси окатило волной незнакомого удовольствия. Опустошающего, сжигающего, мучительного и тягучего. Она упивалась своим позором, бессилием и заслуженной грубостью. Жадно ловила это чувство, не позволяя себе пропустить ни мгновения. Нотт внезапно отстранился, скользя по Панси затуманенным пьяным взглядом, и порывисто наклонился, опаляя горячим дыханием мочку уха: — Я обещаю тебе, — голос пропитался хрипотцой и опустился на пару тонов. Чарующий, грудной. Пальцы перестали сдавливать шею Панси, только подушечки нежно скользили по коже, вырисовывая причудливые узоры, — Поттер пожалеет о том, что ввязалась в эту игру, — Нотт мрачно улыбнулся и, делая шаг назад, добавил. — Ты не представляешь, насколько тебя украшает покорность. Панси неуверенно приподняла голову, внимательно всматриваясь в лицо Теодора. Никому не доверять. Решать все проблемы собственными силами. Ее непреложные правила рассыпались прахом. Нотт не блефовал. У него были свои причины отомстить Поттер, а Панси будет только подталкивать его. Она ему верила. Грубое движение его руки заставило ноги подогнуться, и Панси обрушилась на пол. Послушно опустилась на колени, выпустив сдавленный выдох от неприятного соприкосновения с полом. Нотт живо подцепил ее подбородок, оглаживая кожу, и дернул его наверх, вынуждая ее поднять голову. Он смотрел на нее сверху, ухмыляясь, но Панси уже не чувствовала себя униженной. Большой палец очертил ее губы, с нажимом проводя по коже, размазывая контуры помады. Панси послушно приоткрыла рот, обхватывая палец губами. Тяжелый грудной выдох пустил вдоль позвоночника волну мурашек. Палец звучно выскользнул изо рта Панси, и Нотт легко хлопнул ладонью по ее щеке. Не сильно, по крайней мере, точно не со всей силы, но голова Паркинсон все равно дернулась в сторону, а отпечаток удара вспыхнул ярким пятном. Подпитываясь унижениями, Панси живо вскинула руки и потянулась к черному кожаному ремню, стаскивая брюки и белье. Пальцы Нотта, еще секунду назад ласкающие ее шею, скользнули к затылку и сжались на волосах, с силой оттягивая назад. На глазах выступили слезы от тупой ноющей боли. Мир вокруг поплыл, но Панси и без того уже почти ничего не видела. Нотт качнул бедрами вперед, не позволяя Паркинсон отвернуться, и она смиренно открыла рот. Горло сдавил болезненный тошнотворный спазм, но Панси его подавила. Она знала, что через пару минут Нотт прекратит все попытки сдерживаться. Знала, что боль будет резче, ярче и острее. Но ей было совершенно плевать. *** Слава Мерлину, что в коридорах пусто. Все словно чувствуют, что времени на праздник осталось не так много, и жадно цепляются за каждое мгновение, пытаются вобрать их в себя, запечатлеть в памяти, надышаться старыми школьными деньками, забытыми воспоминаниями и ощущением принадлежности к школе. Хогвартс никого не отпускает. Даже если тебе было паршиво во время учебы, с годами эти мысли уйдут, вытесняясь хорошими. Впрочем, что-то мне подсказывает, что завершение официальной части вечера не больше, чем просто этап. Праздник продолжится и за стенами школы. Мне же хочется, чтобы все это прекратилось прямо сейчас. В это самое мгновение. Мыслей в голове слишком много — они носятся в сознании, путаясь, смешиваются и не позволяют вычленить ни одну. Натолкнувшись на Паркинсон, я будто собрала воедино все внутренние силы. Было не так уж и сложно. Меня не пугали ее угрозы — я же Поттер, в конце концов, мы живем с пониманием, что часть волшебников искренне желает нашей смерти, — но вот ее высокомерный тон и слова, будто она знает о Малфое гораздо больше, действительно вывели меня из себя. В обычной жизни я вовсе не против соперничества, но мысли о том, что Малфой и Паркинсон были когда-то вместе, выбили меня из колеи. Я знаю, у него после было много девушек, и каждая наверняка с готовностью бы заявила, что знает его лучше остальных, но это, очевидно, не больше, чем пустой треп. С Паркинсон же дела обстоят иначе. Она выделялась на фоне безукоризненных одинаковых слизеринских красоток. Пожалуй, я бы слукавила, если бы сказала, что не испытывала втайне уважение и симпатию к слизеринской королеве. Мне нравилась ее стойкость, выдержка и безупречная способность постоять за себя без помощи посторонних. Паркинсон успешно доказывала, что не каждой девушке нужен защитник. Такого врага совсем не хочется иметь. Разумеется, мы не относились друг другу даже терпимо, но факультетские разногласия и открытая целенаправленная вражда — далеко не одно и то же. Я действительно не боюсь ее. В нашем коротком диалоге у меня не было и секундной мысли отступить или сдаться. Я готова бороться даже с таким коварным и могущественным врагом, только не знаю, за что. Не понимаю, как все могло настолько усложниться за какой-то жалкий десяток минут? За один запретный, но жизненно необходимый поцелуй. Мне должно быть стыдно или неприятно, что я так легко отринула все свои принципы, но я не чувствую ничего, кроме глубокого теплого удовлетворения. Словно недостающие детали встали на свои места. Словно что-то разбитое вернулось к своему первоначальному виду по легкому мановению палочки. Но я хорошо помню лицо Малфоя, когда он понял, что нас раскрыли. В серых глазах проскользнула секундная паника. Он словно пытался найти оправдания. Не знаю, что происходило в его голове в этот момент, но Малфой явно не готов примирить две части своей жизни. Я навсегда останусь для него грязной позорной тайной, которая рушит его идеальный образ и не соответствует идиотским навязанным стереотипам. Все это безумно злит и буквально сводит с ума, но у меня нет времени ни на жалость к себе, ни на размышления. Вечер закончится, и тогда я смогу захлебнуться во внутренних противоречиях, но пока — нужно держаться. Спешно пригладив волосы, натягиваю на лицо улыбку и торопливо толкаю дверь в кабинет, боясь передумать. Словно я действительно могу сбежать. Словно действительно настолько презираю свои обязанности и весь привычный ход жизни, как хочу показать. Сосредоточиться удается не сразу. Я едва не теряюсь в хаосе звуков, цветастых нарядов и радостных людей. Почему они веселятся, Мерлин? Они собрались здесь и буквально воссоздали картины своей школьной жизни, но чему тут радоваться? Это же глупость. Вот группа бывших гриффиндорцев стоит, сплотившись, и бросает воинственные взгляды на слизеринцев. Те в ответ смотрят высокомерно и презрительно. Бывшие когтевранцы размеренно переговариваются друг с другом с деловым видом, и у них буквально на лицах написано, что остальные не поймут их мудреные разговоры из-за недостатка интеллекта. Одни только пуффендуйцы пытаются разрушить незримый барьер, передвигаясь от одной компании к другой, но их попытки никто не поддерживает, и они кажутся лишними на этом безумном празднике жизни. Поразительно омерзительно. Навешивать на всех ярлыки в школе в порядке вещей, но пронести это через всю жизнь — просто потрясающая глупость. Не знаю, почему меня это так задевает и удивляет. Я знала об устройстве нашего общества с рождения. Может, именно сейчас рамки факультетских стереотипов стали для меня слишком тесными. — Вероника, — лицо Роя вырастает прямо передо мной, и радостная улыбка тут же сменяется недоверчивой озабоченностью. — Ты куда пропала? Если это была попытка сбежать от меня, скажи — я сразу отстану. Отрицательно мотаю головой, отчаянно пытаясь цепляться за обрывки мыслей в сознании. Что мне ему говорить? Годрик, да какого фестрала все стало так сложно? — Я здесь не развлекаюсь, если ты вдруг забыл. Дурацкие организаторские обязанности не позволяют в полной мере насладиться твоей компанией, — улыбаюсь, но улыбка выходит слишком ненатуральной и быстро сползает с моего лица. Рой этого словно не замечает — по крайней мере, делает вид — и отзывается в своей игривой манере: — Мы легко можем это исправить. Если маленькая мисс Поттер жаждет моей компании, разве могу я отказать? Теперь это точно флирт. И я не просто его поддерживаю. Я его начала. Зачем, во имя Мерлина? Будто мне сложностей не хватает в жизни. Взгляд цепляется за большие настенные часы. Черт. Мне нужно взять себя в руки. Нужно уходить. Подниматься на импровизированную сцену, где сейчас играют музыканты, и произносить идиотскую речь. Я слегка поворачиваюсь, чтобы осмотреть зал, но это оказывается идеальный момент. Рука сама тянется к подносу проходящего мимо официанта и снимает пару бокалов. Отлично. Это то, что мне нужно. Поможет избавиться от напряжения и расслабиться. Мне определенно станет легче. Забыв, что я не одна, живо опрокидываю бокал, вливая в себя пузырящуюся кислую жидкость. Не позволяя себе задуматься, проделываю то же самое во второй раз, морщась и прижимая свободную ладонь к губам. Гадость какая. — Вероника? — удивленный голос рядом напоминает о том, что я полная идиотка. — Что-то случилось? Рой смотрит на меня своим пронзительным синим взглядом, и мне становится стыдно. Вовсе не такой мне хотелось предстать перед своим кумиром, но идти наперекор стечению обстоятельств не выходит. Что ж, не повезло. Но, может, это и к лучшему. К черту притворство. К черту маски. — Ты весь вечер пытался узнать, какая я на самом деле, — развожу руками и, шутливо поклонившись, пожимаю плечами. — Смотри, разочаровывайся, разрушай свои представления. В общем, наслаждайся. Желанная легкость кажется почти достигнутой, но немного не хватает. Словно нужно протянуть руку и схватить. Тогда все встанет на свои места. Не позволяя сознанию оценить мой поступок, выхватываю из пальцев пораженного Роя и его бокал, тут же опустошая его. Ухмылка расползается на губах против воли: — Надеюсь, еще увидимся, Рой. Если ты, конечно, все еще будешь этого хотеть, — не сдержавшись, подмигиваю Петерсу и возвращаю ему пустой бокал, спешно разворачиваясь. Очередной позорный побег, но мне плевать. Ноги заплетаются, пока я пробираюсь сквозь толпу волшебников к сцене. Тепло разливается по телу, но я все еще не чувствую спасительного опустошения. Эта мысль заставляет меня подхватить еще один бокал, но полностью осушить его не получается — рвотный позыв доступно дает понять, что алкоголя во мне уже больше, чем стоило бы себе позволить. Внутри зарождается желанная легкость. Я будто не иду, а парю над полом. Мысли перестают носиться в сознании, отступая. Теперь там пусто. Становится намного лучше. Остановившись возле сцены, подаю музыкантам знак, чтобы они не начинали следующую композицию, и, пока мелодия заканчивается, дрожащими пальцами вытаскиваю из сумочки картонку со своей речью. Ладно, будто мне впервые приходится нести чушь при полном зале свидетелей. Последний звучный аккорд затихает, и я уверенно поднимаюсь по невысоким ступенькам. Шум голосов, сбросивший маскировку музыкой, еще пару минут заполняет зал, но волшебники постепенно замечают меня на сцене и замолкают. В горле вдруг пересыхает, и я чувствую, что ладони потеют. Не то чтобы я боялась публичных выступлений. Направленные на меня взгляды просто сбивают с толку своей разной окраской — любопытные, доброжелательные, презрительные, высокомерные. Желудок сводит. Плевать. То же самое, что стоять перед нынешними студентами. Я понимаю, что если не начну говорить сейчас, то просто не заставлю себя потом, и это осознание вынуждает меня вскинуть руку, прошептать заклинание усиления голоса и подставить кончик волшебной палочки к своей шее. Улыбка моментально растягивает губы, но я не уверена, что мне удастся сохранить ее на все время речи. — Добрый вечер. Меня зовут Вероника Поттер, сейчас я учусь на шестом курсе Гриффиндора. Сегодня мне выпала огромная честь говорить от лица всех нынешних студентов Хогвартса, — горло сжимается, и я длинно выдыхаю. Шампанское ударяет в голову в самый неподходящий момент. Отчаянно пытаясь сконцентрироваться, поднимаю картонку с написанный речью, пытаясь отгородиться ей от волшебников в зале. Карточка в пальцах беспощадно дрожит, но я упорно продолжаю улыбаться: — Сегодняшний вечер особенный. Именно сегодня в стенах этого замка собралось сразу несколько поколений волшебников, но всех нас кое-что объединяет. Хогвартс был и остается домом для каждого мага, и неважно, сколько вам лет — двенадцать, двадцать семь или шестьдесят, — его двери всегда открыты для своих учеников, а стены этого замка хранят воспоминания о школьных деньках десятков поколений. Все мы любим Хогвартс и благодарны за невероятную возможность жить и учиться именно в этой школе чародейства и волшебства. Мерлин, как мой мозг вообще умудрился сгенерировать эту поразительную чушь? Тишина разливается по кабинету физически ощутимой волной. Мне бы порадоваться, что удалось привлечь внимание, но вместо этого на задворках сознания рождается паника. Приходится тяжело сглотнуть и уставиться на спасительную картонку. — Конечно, любая школа это, в первую очередь, люди. Все мы получаем свои знания у невероятно талантливых профессоров, которые не просто раскрывают нам тайны магии, но и готовы предложить помощь в любой непростой ситуации. Думаю, сегодняшний вечер — отличный повод поблагодарить наших замечательных профессоров за их непомерный труд, выдержку и поразительное терпение, — взрыв аплодисментов дает мне необходимую передышку. Дыхание сбивается, и я уже совершенно не понимаю, что говорю. Вижу, как Слизнорт улыбается и нарочито смущенно кивает. На вечере еще должна быть профессор Вектор, но я никак не могу заметить ее среди остальных. Восторги и благодарности все же стихают, а это значит, что мне следует вернуться к речи. Перевожу взгляд на картонку, и мне становится дурно. Буквы расплываются перед глазами, с трудом превращаясь в понятные слова. Руку сводит судорогой, и картонка дергается. — Но дело ведь не только в профессорах, верно? — пытаюсь улыбнуться, но выходит дергано и криво. — Каждый студент вносит свой неповторимый вклад в нашу школу, ее атмосферу и ценности. Хогвартс выпустил бесчисленное количество выдающихся талантливых студентов, и каждая такая история успеха — повод для гордости. Мы, все нынешние студенты, благодарны за ваше наследие. Вы и ваши истории — наш пример для подражания, почва для мечтаний и целей. Именно благодаря вашим примерам мы стараемся стать лучше, развиваемся и… В горле першит, и во рту пересыхает так сильно, что я не могу продолжить. Но самое ужасное в другом. Я не понимаю, что написано в моей карточке. Не могу разобрать ни одно чертово слово. Буквы просто расплываются, утратив очертания, и перед глазами пляшут причудливые черные пятна. Паника накрывает с головой. Понятия не имею, что делать. Помощи ждать неоткуда, и мне остается только надеяться, что наваждение отступит — нужно просто немного времени. Глупая отчаянная мысль, но другой у меня нет. Натянув на лицо улыбку, поднимаю взгляд и проклинаю себя за эту идиотскую затею. Сначала мне кажется, что просто невозможно различить чьи-то лица в толпе, обращенной ко мне, но оказывается, что невозможно на самом деле увидеть хоть кого-то, кроме Драко Малфоя. Взгляд натыкается на его лицо совершенно случайно, но в тот же миг все вокруг него размывается, теряя четкость. Словно и не нужно мне видеть кого-то другого. Может, не так уж это и далеко от правды. Не могу сказать, что именно окончательно выбивает меня из колеи. На первый взгляд, ничего особенного не происходит. Малфой стоит в своей привычной компании, он не смешался внезапно с толпой гриффиндорских выпускников и не завел душевную беседу со старостами Пуффендуя. Все такой же безупречный, спокойный и безукоризненно сдержанный, он просто сжимает в пальцах бокал, а у меня темнеет в глазах. В сером взгляде нет высокомерия или насмешки, даже напускных. Малфой смотрит на меня, повернувшись к сцене всем корпусом, и, хоть его лицо не выражает ничего, я не могу избавиться от ощущения, что он меня слушает. Каждое слово. Может, не с интересом, но внимательно. Память услужливо подкидывает в сознание недавние сцены. Я не могу ничего с собой сделать. Слишком отчетливо вспоминаю его мягкие горячие губы и жадные поцелуи, в очередной раз разрушающие все выстроенные границы. А потом наши взгляды встречаются, и, я готова поклясться, Малфой вспоминает то же самое. Мне становится душно. Невыносимо жарко. Я понимаю, что стою, как полная идиотка, даже не закончив предложение, но не могу понять, сколько прошло времени. Пытаясь спастись от туманной серости, уже струящейся под кожей, спешно отвожу взгляд, запоздало осознавая ошибку. Я видела Люциуса Малфоя много раз, но никогда — так близко к сыну. Они стоят практически вплотную, абсолютно одинаковые, безупречные до последней детали. Те же острые черты лица и идеально выверенные пропорции, алебастровая кожа без единого изъяна, ледяные серые глаза и тщательно уложенные платиновые волосы, разве что у Малфоя-старшего они длиннее. Эта поразительная идентичность окончательно подкашивает меня. Почти сбивает с ног. Поднимает со дна беспокойные мысли, от которых я всеми силами пыталась избавиться. Святые гиппогрифы, это слишком. Картонка с речью вываливается из пальцев. Да и черт с ней. Я сдаюсь. — … и слепо следуем навязанным стереотипам, надеясь на вашу похвалу и одобрение. Мы делаем все, чтобы вам угодить и правильно вписаться в созданный вами мир, но что выходит на деле? У нас нет даже права выбора. Мы можем не знать совершенно ничего о человеке, но, стоит услышать, какой факультет он окончил, и мы тут же дорисовываем ему кучу качеств, которые могут не иметь ничего общего с реальностью, — губы искривляются в усмешке, хотя я не вижу в происходящем ничего забавного. Напротив, кончики пальцев немеют от ужаса, но я не могу остановить рвущийся наружу поток речи. Волшебники совсем замолкают, погружая зал в абсолютную тишину, разбавляемую только моим голосом: — Я знаю, не вы придумали факультеты и эти правила. И, давайте начистоту, это нормально для школы. Гораздо удобнее, когда все можно разделить на черное и белое, на своих и чужих. Но даже в школе не должно быть настолько нерушимых границ, — в ушах гудит, и я почти не замечаю, как волшебники начинают недоуменно поворачиваться друг к другу, тихо перешептываясь. — Но вы ведь тащите все это за собой. Выстраиваете подобие школы, когда она заканчивается, и носите отличительные факультетские черты как непреложную истину, заставляя нас соответствовать этим негласным правилам. Вам бы добавить нам критичности, помочь разобраться, сказать, что все чуть менее однозначно, но вы только укрепляете эти представления, тут же пресекая любые попытки выйти за рамки. Конечно, в итоге нам и в голову не приходит посмотреть на человека под другим углом. А если и получится, то тебя обязательно примут за идиота. Медленно выдыхаю, покачивая головой. Это все бесполезно. Я только что опозорила и себя, и свою семью. Помутнение, заставившее меня выпалить эту чушь, принесло только унижение. Я вижу их взгляды. Чувствую на себе. Вежливые, недоумевающие, разочарованные, презрительные. — Разве недостаточно времени прошло, чтобы убедиться, — отчаянно начинаю, уже совсем не понимая, зачем что-то говорю, — среди гриффиндорцев может спрятаться предатель, а в одном из слизеринцев может оказаться львиная доля храбрости. Не все когтевранцы действительно блещут интеллектом, и не каждый пуффендуец отличается трудолюбием, — черт, я просто рою себе могилу. Да плевать. Плевать на все это. — Оглянитесь вокруг, — развожу руками. — Неужели главе спортивного комитета нечего обсудить с выдающимся игроком в квиддич? Неужели все дело в давней факультетской вражде? Это же идиотизм. Или почему… Палочка отрывается от моей шеи, но тут же во что-то упирается. Мужская ладонь опускается на мою талию, притягивая к корпусу, и я понимаю, что это Гарри. Его сложно не узнать. — Прошу прощения, что прерываю эту чудовищно поучительную речь, — Гарри улыбается, усиливая голос моей палочкой, а вот с моего лица улыбка обессиленно сползает, — но я просто не мог дольше оставаться в стороне. Дело в том, что этот внезапной поток нравоучений — моя вина. Классика нашей жизни. В любой другой ситуации я бы с готовностью оспорила заявление брата, но сейчас он держит меня крепко, а я не могу найти силы для достаточного сопротивления. Только прикрываю глаза и медленно выдыхаю. — Мы с Рони поспорили, что она сможет превратить свою речь в нечто подобное, и, кажется, моя сестренка немного переволновалась. Я целиком и полностью признаю свою вину и считаю своим долгом извиниться за этот глупый розыгрыш. Во мне рождается беззвучный смешок. Гарри снова меня спасает. Снова сглаживает углы, смывает позор и разряжает обстановку — по залу проносится вздох облегчения. Многие уже открыто улыбаются, понимающе кивая. Конечно. Кто станет сердиться на нашу очередную шутку? Гарри продолжает объяснения, плотно обхватив мою кисть с палочкой, но я с трудом понимаю, что он говорит. Взгляд замирает на Малфое, и мне хочется закрыть глаза и просто исчезнуть. Малфой не кривится и не смотрит презрительно. Хуже — на его губах плещется едва заметная ухмылка. Самое страшное — он все еще смотрит прямо на меня, не отводя взгляд и не пытаясь его скрыть. Понятия не имею, о чем он думает. Не знаю, смеется ли он надо мной. Я не хочу думать. У меня нет сил на бессмысленные предположения. — В общем, Рони хотела сказать, что традиции в Хогвартсе далеко не всегда понятны и очевидны, но мы бережно храним их и чтим. Это неотъемлемая часть нашей жизни… Я всегда знала, что Гарри гений. Судя по реакции, ему удалось все исправить. У меня бы ничего подобного не вышло. Видимо, мой талант — разрушать. Гарри улыбается напоследок и благодарит всех за внимание. Нас провожают бурные аплодисменты. Невероятно. Ему действительно удалось все уладить. Мне не удается даже коснуться ступенек — Гарри утаскивает меня со сцены, просто перенося вниз, словно с полки снимает, продолжая держать за талию, и именно в этот момент его голос раздается над моим ухом: — Ты не подумай, Рони. Я в восторге от твоей выходки и слушал бы твою гениальную речь до ночи, но у мамы было такое выражение лица, словно она сейчас заплачет, и мне пришлось… — слова утопают в возобновившемся с новой силой шуме. Хочу исчезнуть. Больше всего на свете я хочу просто раствориться прямо сейчас. Чтобы не пришлось разгребать последствия своего внезапного помешательства. Нет, ну какой нужно быть идиоткой, чтобы начать нести такую чушь. Мне точно не стоило так налегать на шампанское. Жаль, конечно, но я прекрасно понимаю, что отмотать время назад и избежать позора у меня не выйдет. Мне, конечно, не впервой расхлебывать последствия своих выходок, но ни за одну из них прежде не было так стыдно. Возобновившаяся музыка, голоса и смех стихают, будто их отрезает магическим барьером, я же словно пробуждаюсь ото сна, понимая, что Гарри вывел меня в коридор. Нехотя поднимаю голову, хотя не сложно догадаться, что меня сейчас ждет. По меньшей мере — выговор, и поделом, но самое страшное — мама может смотреть на меня разочарованно и расстроенно. Хватает мгновения, чтобы понять — она действительно расстроена. Наверняка волновалась за меня, пока алкоголь в крови толкал меня на безумства. Я даже почти не замечаю Сириуса, хотя сознанием отдаленно понимаю — он где-то совсем рядом. Я просто не могу смотреть куда-то, кроме мамы. Лицо у нее бледное, а в зеленых глазах сквозит неприкрытая тревога. Тонкие рыжие брови сведены, и может показаться, что она злится, но на самом деле мама явно взволнована. Дерьмо. Какое же дерьмо. Мама нервно заламывает руки, переплетая изящные пальцы, и возмущенного произносит: — Что это было, Вероника? Что ты там устроила? — она пытается быть строгой, но я прекрасно знаю, когда мама действительно злится, и это явно не тот случай. Она, скорее, растеряна и подавлена, и мне становится мерзко от собственной глупости. Лучше бы она кричала. Ругала меня по-настоящему. Вопреки закравшемуся в сознание чувству вины, слова из меня вырываются нарочито громкие и звучат с вызовом, хотя я даже не знаю, кому его бросаю: — А что, я разве сказала что-то запретное? Может, я не права? Может, мне уже и мнение свое нельзя озвучить? — метнув яростный взгляд на Гарри, возмущенно добавляю. — А ты чего веселишься? Вообще-то это была твоя речь, и не моя прихоть была ее у тебя отобрать. Гарри виновато разводит руками и усмехается: — Прости, Рони. Моя вина. Вовремя не разглядел в тебе борца с привычным укладом жизни. Он хмыкает, и я бы непременно треснула брата первым, что попадет под руку, если бы не мама. Она распрямляется и, сложив руки перед собой, окидывает меня строгим взглядом. Даже губы поджимает. Пожалуй, мне не стоило этого говорить. — Разумеется, нет, Вероника. Ты можешь говорить, что пожелаешь, и думать так, как считаешь нужным. Никто тебе этого не запрещает, и никто не посягает на твое мнение, — мама говорит спокойно, но я холодею от ее строгого тона. Она действительно разочарована, но причина не в моей выходке, а во фразах, брошенных сгоряча. — Однако это не повод портить мероприятие своим несвоевременным мнением. Ты, кажется, не на дебатах, и люди ожидают немного иного от праздничного выступления. Это совсем не подходящее время для подросткового бунта. Подросткового бунта? Вот как. Мама жалеет о сорвавшихся словах сразу — я вижу это в ее взгляде, — но отменить их, к сожалению, нельзя. Детская обида зарождается глубоко внутри, я не могу ее заглушить. Это несправедливо. Она не может так говорить. Только не она. Пытаясь как-то исправить неприятную ситуацию, мама делает шаг ко мне, доброжелательно раскрывая руки, словно собирается меня обнять, но я отстраняюсь от нее. Просто не могу проигнорировать ее фразу. Не могу отмахнуться от нее и сделать вид, что ничего не слышала. Дыхание становится прерывистым. Все эмоции, путаясь, наваливаются разом, закономерно прорвав сдерживающий их барьер. Мне так обидно, что хочется кричать, но вместо этого я делаю еще один шаг назад. Все происходит словно назло — ноги путаются, и мне удается удержаться в вертикальном положении только благодаря Гарри, который аккуратно перехватывает меня, несмотря на все грубости. — Вероника, — у мамы вытягивается лицо, и в глазах мелькает разочарованное осознание, — ты что, пьяна? Сколько ты выпила? — голос у нее падает, и мне кажется, что внутри что-то разбивается с оглушительным звоном. Доверие? Гордость? Понимание? — Нет, это совершенно неприемлемо. Поразительно неподобающее поведение, Вероника. Мне стыдно за тебя, — мама отрицательно мотает головой, и медный локон падает на ее лицо, а у меня шумит в ушах. — Честно говоря, наверное, это моя вина… — начинает Гарри, но я не слышу его слова. Голос брата словно звучит издалека, и впервые его попытки заступиться за меня и взять вину на себя не действуют отрезвляюще. Я не могу побороть внезапную злость, которая захватывает меня целиком. Губы поджимаются, и я чувствую болезненное покалывание, но только криво усмехаюсь, сводя брови: — Стыдно? — протягиваю так, словно впервые произношу это слово. — Знаешь, мне тоже, пожалуй, стыдно. Где, кстати, профессор Снегг, мам? Он же тоже выпускник Хогвартса. Почему он не на празднике? Не знаешь? Тишина захлестывает коридор, только мой подрагивающий голос оставляет отзвуки, отбиваясь от стен. Все слишком поражены внезапной сменой темы. Готова поклясться, Гарри винит во всем шампанское. Нет, можно подумать, она идеальная. Мама тоже совершает ошибки, потому что все мы их совершаем. Нечестно требовать от кого-то безукоризненного поведения, когда и за тобой водятся грешки. Мама удивленно моргает и облизывает губы, но я не позволяю ей ответить или хоть как-то защититься: — Ты даже не зашла к нему поздороваться? Не навестила старого друга? Как же так, мам? — смешок слетает с губ невольно, я окончательно теряю контроль над мимикой. — Должно быть, он сильно тебя обидел когда-то. Впрочем, видимо, не настолько сильно, раз ты заставляешь его ранним утром примчаться к тебе на работу, чтобы он разъяснил тебе что-то про мои зелья, а потом тратил все свое свободное время, чтобы обезопасить меня. Не сомневаюсь, он сделал что-то действительно ужасное, иначе ведь ты бы не стала поступать так чудовищно жестоко? Ты бы ведь не стала манипулировать старыми дружескими чувствами, правда? Это, кстати, подобающее поведение? Нормально так поступать? В глазах двоится, я замолкаю, выбившись из сил из-за своей гневной тирады. Ярость и злость, вытягивающие из меня слова, отступают, и я только сейчас могу адекватно оценить ситуацию. Строгость и недовольство напрочь исчезают из маминого взгляда. Она приоткрывает рот, но так и не произносит ничего, губы у нее дрожат, словно мама сейчас заплачет. Она отрешенно покачивает головой, а у меня сжимается сердце. Что я наделала, Мерлин? Зачем я это сказала? Зачем вообще влезла? Тишина такая кристальная, что я слышу, как сбивчиво мама дышит. Она смотрит на меня с сожалением, но я не могу понять, о чем она думает. Смотрю на дрожащие губы и проклинаю себя, хотя продолжаю молчать. — Так, принцесса, пожалуй, хватит. Пойдем, поболтаем о всяком, ты немножко выдохнешь, — тяжелая ладонь опускается на мое плечо и вынуждает развернуться. Сириус уводит меня вперед, а я думаю только о том, что с каждым шагом все сильнее отдаляюсь от мамы. Мне так много хочется ей сказать. Извиниться, оправдаться, но я не могу выдавить ни слова. С ней остался Гарри. Так, наверное, даже лучше. Мне едва удается передвигать ноги — они спотыкаются друг о друга и явно норовят утянуть меня на пол, — но Сириус ненавязчиво поддерживает меня, никак не акцентируя на этом внимание, и я ему очень благодарна. Я не вижу, куда мы идем. Глаза покрываются пленкой соленых слез, и все вокруг расплывается, утрачивая очертания. Я только интуитивно понимаю, что мы сворачиваем в коридорах, а потом останавливаемся. Сириус быстро наклоняется, большими пальцами стирая мои слезы, но толку в этом мало — новые влажные дорожки появляются моментально. Он недовольно выдыхает и опускается передо мной на корточки, обеими руками сжимая мои ладони: — Ну, давай, принцесса. Рассказывай все. Даже через слезы вижу, как крестный доброжелательно улыбается, и мерзкое ощущение стыда мгновенно липнет к коже. Я просто идиотка. — Я не хотела, Сириус. Правда. Я не хотела ничего такого говорить. Я не хотела… — слова прерываются всхлипами, и некоторые звуки теряются. Челюсти дрожат, ударяясь друг о друга, словно мне очень холодно. Крестный сжимает мои пальцы и кивает: — Разумеется, не хотела. Никто тебя не винит, Рони. Если долго держать в себе кучу эмоций, и не такое может вырваться. В его голосе действительно нет и намека на осуждение, и тепло от поддержки Сириуса растекается по рукам, помогая хотя бы контролировать вдохи. Он не сердится. Даже не осуждает. Только снова предлагает помощь, которую я совершенно не заслуживаю. Сириус ждет терпеливо и достаточно долго, позволяя мне выдохнуть и немного прийти в себя, но все-таки уточняет: — Вы поругались, да? Поссорились? Ты ему хоть врезала как следует? Мне требуется пара секунд, чтобы понять смысл вопроса. Сириус говорит о Малфое. Ну конечно, о ком же еще? Это даже забавно, но в конечном итоге все мои поступки сводятся к Малфою. На самом деле, ничего хоть сколько-нибудь забавного в этом нет. Когда один человек настолько властвует над твоим состоянием, это жутко. — Поругались? — глухо повторяю я, распрямляясь. У меня снова начинают дрожать губы, но я упрямо сжимаю их, сдерживаясь, хотя слезы душат. — Он меня бросил, Сириус. Бросил! — выдержка меня снова подводит, голос срывается. — Я ему открылась, а он просто избавился от меня. Знаешь, почему? — мне совсем не нужен ответ, но Сириус заинтересованно вскидывает мохнатые брови. — Потому что так будет лучше! Лучше! — смешок вылетает из груди, нервный и неестественный. — Кому лучше? Кому? Волна бессильной обиды толкает меня вперед, я яростно пинаю стену, больно ударившись пальцами, но не обращаю на это внимание. — Стена, конечно, ни в чем не виновата, но ты можешь сделать так еще парочку раз, если хочешь, — Сириус приподнимает уголки губ, но в его взгляде, как и в голосе, нет и намека на веселье. Он вполне серьезно предлагает мне выместить злость на стене, но я прекрасно понимаю, что это глупо. Отчужденно мотаю головой и не замечаю, как крестный оказывается рядом. Его ладони опускаются на мои плечи, голос становится низким, глубоким: — Отпусти, Рони. Перестань держать все это в себе. Так и спятить недолго. Это точно. Сириус совершенно прав, и быстрее, чем я успеваю как-то отреагировать на его слова, крестный тянет меня на себя, заставляя вжаться щекой в широкую грудь. Его пальцы гладят меня по голове, а ладонь второй руки чуть надавливает на спину между лопаток, предотвращая даже попытки отстраниться, голос звучит прямо над ухом — я чувствую, как подбородок Сириуса касается моего виска: — Поплачь, принцесса. Давай. Плачь, а я пока отгорожу тебя от всего остального мира. И я плачу, хотя мгновение назад обещала себе, что не пророню больше ни слезинки по Драко Малфою. Желание сдерживаться растворяется, и я позволяю себе потонуть в истерике, которая томилась во мне все это время, дожидаясь своего часа. В глазах щиплет, нос закладывает, дыхание сбивается, становясь прерывистым. Плакать в объятиях Сириуса не стыдно. Он действительно убережет этот момент от всего остального мира, и сам никогда не упрекнет меня за это. Я позволяю себе быть слабой и беззащитной, не переживая из-за этого. *** Сердце колотилось не в груди, а уже где-то в глотке. Малфой стоял и слушал. Каждое ее безумное слово. Каждый звук, слетающий с губ. Ловил, жадно впитывал в себя и омывался волнами паники, накатывающей на него с завидным постоянством. Хоть разум отказывался участвовать во всем происходящем, Малфой просто не мог избавиться от назойливого беспокойства. Он не понимал даже, что сделал не так, но ощущал, что вина все равно на нем. Что бы ни происходило в жизни Поттер, она держалась. Только его усилиями удавалось растоптать все ее старания. Паршиво. Салазар, как же все это паршиво. Ему не стоило отпускать Поттер, но разве ее удержишь? Они не перекинулись и парой слов, но он все равно умудрился все испортить. Да как так? Нужно было говорить. Все, что появлялось в его голове за эти дни. Все, что хотелось сказать. Нужно было найти Поттер, а не разговаривать с Паркинсон, и все ей объяснить. Даже в заполненном волшебниками зале. Да хоть на этой чертовой сцене. И плевать, что будет. Малфой не собирался стоять и утопать в сожалениях о том, чего не сделал. Момент уже упущен, и смысла в этом нет никакого, но больше он такого не допустит. Он воспользуется каждым чертовым шансом, который Мерлин ему подарит, чтобы доказать Поттер, что без нее в его жизни остается лишь пустота. Потому что это правда. Потому что она заслуживает знать, как много значит для него. Голоса взрослых были переполнены презрением и искрящейся ненавистью. Они обсуждали отвратительное воспитание Поттеров, проклинали все их жалкое семейство осквернителей, рассуждали о влияние грязной крови на некогда выдающийся магический род, но Малфой едва мог разобрать слова. Ему было все равно. Взгляд беспрерывно рыскал по залу, и в груди росла уже физическая потребность в Поттер. Нужно найти ее. Нужно на коленях вымаливать прощение, если это поможет ее вернуть. Все мысли Малфоя свелись к гриффиндорке. Сознание просто отказывалось концентрироваться на чем-то другом. Все вокруг казалось бессмысленными декорациями, не стоящими внимания. Когда в зал вошла Лили Поттер с сыном, Малфой не задумывался ни на мгновение. Он даже ничего не сказал. Не попытался как-то оправдать свои действия. Просто развернулся, не чувствуя тяжелого взгляда отца, вцепившегося в его спину, и двинулся к выходу, через несколько рывков оказываясь в коридорах. Тишина и прохлада подземелий сгустились вокруг Малфоя, но не смогли сбить его с цели. Он понятия не имел, где искать Поттер, но упорно шел вперед, ведомый беспочвенной непоколебимой уверенностью в том, что двигается в верном направлении. Конечно. Он всегда найдет Поттер. Так он говорил. Так он обещал ей. Малфой остановился перед развилкой в коридоре, и ноги тут же заставили его свернуть направо, а потом вдруг вросли в пол, отказываясь двигаться дальше. Два человека стояли в абсолютно пустом коридоре. Сириус Блэк обнимал свою крестницу, его широкая ладонь скользила по ее макушке, приминая торчащие локоны. Вся его поза и массивная фигура внушала спокойствие и уверенность. В таких объятиях точно можно было найти утешение. Блэк стоял лицом к Малфою. Серый спокойный взгляд скользнул по слизеринцу, но ничего не произошло. Кудряшки Поттер струились по спине, закрывая ее, создавая завесу, и подпрыгивали в такт ее движениям. Подол черного платья колыхался, аккуратно кружась вокруг острых коленок. Руки висели вдоль тела, прижатые к корпусу крепкими объятиями. Малфою показалось, что он попал в вакуум. В голове звенело от хрустальной тишины и отчаянного бессилия. Но, чем дольше он стоял, наблюдая за этой обезоруживающей картиной, тем сильнее обострялся слух, и до него начали долетать окружающие звуки. Сначала рваное сбитое дыхание. Спешные судорожные вздохи Поттер смешивались с жалобными надорванными всхлипами. Она что-то бормотала. Быстро, наверняка почти безотчетно, и слова не желали приобретать смысл, но Малфой все же смог разобрать: — Ненавижу. Ненавижу-ненавижу, ненавижуненавижуненавижу… Сердце болезненно стукнуло в грудную клетку. Конечно, это неправда. Конечно, она не думает так на самом деле. Не думает ведь? Малфой стоял, впитывая каждый новый звук ее голоса. Боль внутри плавила органы, разрасталась, вплетаясь в кожу, перерождалась в глухое беспросветное отчаяние. Так нельзя. Это неправильно. Так не должно быть. Тело отказывалась повиноваться и шевелиться. Сознание перестало выискивать аргументы и обороняться. Все, что Малфой делал, он делал только в попытке защитить Поттер, но это не оправдание. Малфой ошибся. Сильно, непростительно, фатально. Просчитался, не смог учесть все факторы. Но, Мерлин его дери, он всего лишь школьник. Озлобленный, уставший, напуганный. Имеющий чуть больше власти, чем остальные сверстники, но все еще ребенок. Ему придется вырасти. Повзрослеть в нереалистичные сроки, иначе все сгорит в адском пламени, а у него даже не будет достаточно сил, чтобы защитить то, что ему дорого. Чтобы защитить Поттер. Малфой смотрел на хрупкую содрогающуюся фигурку и тонул в отдаленных мыслях. Они все не должны были погрязнуть в этом мраке. Это несправедливо. Но, к сожалению, справедливость мало что решает. Губы сжались в плотную линию до болезненного покалывания. Осознание остро сверкнуло внутри. Слезы Поттер — то, что он не может выносить. Нет больше этого мрачного удовлетворения, ликования победителя, злорадства. Ничего нет. Только сосущая пустота и спертое дыхание. Резкая боль под ребрами. Душащее отчаяние и страх. И совершенно несвойственное желание отдать все, чтобы она просто улыбалась. Слезы Поттер — то, с чем он может бороться. То, с чем не станет мириться. Малфой поклялся, что приложит все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы ни одна слезинка больше не скатилась по ее щеке. Никому не позволит довести ее до такого состояния. Даже себе. В его сознании сложилась абсолютная уверенность, что решения, которые меняют твою жизнь, принимаются при особых обстоятельствах. В торжественной обстановке. Они взвешенные, обдуманные и непоколебимые. Малфой понял, что это не так. Он ничего особенного не почувствовал — ни волнения, ни благородного трепета, — но теперь знал наверняка, что все будет иначе. Мы открываемся по-новому, узнаем свои истинные возможности, только когда готовимся оберегать то, что нам дорого. Так говорила Нарцисса. Малфой ее не понимал. Теперь понял. Никакой чудодейственный план не появлялся в сознании. Малфой не пытался что-то продумать. Он даже не предполагал, что произойдет в следующее мгновение, но все равно двинулся вперед. Сделал несколько осторожных беззвучных шагов, сокращая расстояние. Серый взгляд, резанул по нему из-под выбившихся вьющихся прядей, но не смог остановить Малфоя, хотя сопротивление далось ему нелегко. Сириус смотрел на него пристально, испытывающе. Внимательно и осторожно следил за передвижениями. Малфой остановился, не дойдя до Поттер. Просто не смог преодолеть эту границу, не узнав ее реакцию. Он пересек весь коридор. Ей достаточно сделать один шаг. Поттер ничего не подозревала. Она продолжала бормотать проклятия и захлебываться слезами, но понемногу выбивалась из сил. Мир кружился перед глазами Малфоя. Он стоял, не находя в себе ни единой инструкции к действиям. Он не знал, что теперь делать. К счастью, ничего и не пришлось. Руки приподнялись интуитивно. Малфой позже сотни раз прокручивал в памяти этот момент, но так и не смог найти то самое мгновение. Он не видел, когда Блэк опустил обе ладони на плечи Поттер. Не видел, как он развернул ее, и не понял, что из-за лезущих в глаза волос и слез Поттер не могла оценить ситуацию. А потом Сириус легонько толкнул свою крестницу вперед. Руки Малфоя обхватили ее фигурку, но она и без того уткнулась лбом в его плечо. Поттер замерла. Застыла, прекратив содрогаться, и превратилась в каменную статую. Проклятия перестали срываться с искусанных губ. Блэк сделал пару размашистых шагов и, оказавшись у Малфоя за спиной, остановился на мгновение. Его рука опустилась на плечо Малфоя. Тяжелая. — Не разочаровывай меня, парень, — голос тихий, но твердый. Вибрировал в тишине так, что ощущался физически. Слова падали под ноги тяжелыми свинцовыми шариками. Не угроза, хотя звучит вполне себе угрожающе. Просто честное предупреждение. Малфою оказано поразительное в своей щедрости доверие, и он просто не может ошибиться. Не имеет права. Рука соскользнула с плеча Малфоя. Он не слышал шагов, но думал, что, пожалуй, крестный Поттер уже ушел. Впрочем, это не имело никакого значения. Здравым мыслям не удавалось задерживаться. Мир отступил на второй план. Не осталось ни коридора, ни горячих факелов, бликующих на стенах, ни вечера встречи выпускников. Ни факультетов, ни разногласий, ни предателей крови. Ничего. Лишь два человека, оказавшиеся непозволительно близко друг к другу, утратившие все разделяющие границы, лишенные всех защитных масок. Поттер окаменела. Она старалась не двигаться, перестала бормотать проклятия, но Малфой не был уверен, что она до конца понимала, что происходит. Рубашка на его груди постепенно намокала и липла к коже. Руки Малфоя зависли в миллиметре от спины Поттер. Он так и не решился ни прижать ее к себе, ни ослабить хватку, ни выпустить ее или отойти. Малфой выдохнул. Вот он. Его очевидный шанс. Сейчас он точно его не упустит. Сделает все, что можно. Правда, Малфой совершенно не понимал, что именно ему сделать. Всю боль, которую он причинил Поттер, не отменить никакими словами. Не исправить, не вернуть все к изначальной точке. Рука дрогнула, но Малфой напряг ее, прекращая постыдную дрожь в пальцах. Ребро ладони аккуратно преодолело завесу из черных кудрей и скользнуло по гладкой щеке, утирая влажную дорожку. Кожа у Поттер оказалась теплой, почти горячей от слез. Пальцы скользнули вниз, обхватывая острый подбородок, и потянули наверх, вынуждая Поттер поднять голову. Малфой не стал ждать, пока она посмотрит на него. Он знал наверняка, что изумрудная бездна в мгновение захватит его, лишая всех аргументов, не позволит сказать ни слова. Действовать нужно быстро. Пока он еще не попал в добровольный плен ее взгляда, складывая оружие. — Поттер, послушай меня. Просто выслушай, пожалуйста, — непривычное слово подозрительно легко слетело с языка. — Прости меня, — Малфой начал говорить и тут же нарушил собственные правила. У него не было и шанса. Нельзя было не смотреть на Поттер. Она наклонила голову набок, хотя ее подбородок все еще был в пальцах Малфоя. Алые губы припухли — она искусала их, пока плакала. Слезы продолжали прокладывать влажные дорожки на щеках, но Поттер перестала дышать часто и рвано. Вдохи выходили судорожными, но она старалась их контролировать. Яркая зелень сочилась из-под намокших дрожащих ресниц, обжигая. Поттер смотрела на Малфоя, не позволяя взгляду пропустить ни единой эмоции. Но, что куда важнее, она его слушала. Малфой набрал в грудь побольше воздуха, смутно ощущая какой-то подвох. С чего ему такое везение? Он не знал, что будет говорить. План даже приблизительно не желал складываться в сознании. Малфой смежил веки на секунду и позволил словам просто вырываться из него, отринув вечный контроль: — Я идиот. Настоящий кретин. Я ошибся, причинил тебе боль, но я действительно верил, что так будет лучше. Да, я был не прав. Но, клянусь, Поттер, я никогда не хотел с тобой расставаться. Ни на секунду. Ни на мгновение. Ты, — Малфой захлопнул рот, не сразу находя в себе силы продолжить. Собственные слова звенели в ушах, путаясь, — самое ценное, что у меня есть. Единственное, что имеет значение. Если ты дашь мне шанс все исправить, обещаю, я больше не повторю эту ошибку, — он замолк, переводя дыхание. Поттер молчала. Ничего не говорила и не делала. — Без тебя теперь все теряет краски. Я не могу так. Не могу без тебя. Ты — единственное, что удерживает меня на краю пропасти, — отчаянно добавил Малфой, снижая голос почти до шепота. Рука ласково коснулась острого плеча в поисках необходимого тепла. — Я не знаю, что там. Но я совсем не хочу туда падать, Поттер. Слишком искренне и честно. Малфой прежде и представить себе не мог, что скажет нечто подобное какой-то девушке. Никому. Слова, идущие изнутри, всегда нужно беречь и прятать. Это слишком личное. Во рту стало горько от всего сказанного. Малфой понял, что произойдет, за секунду до того, как это случилось, но ничего не предпринял. Даже не попытался как-то остановить Поттер или перехватить занесенную для удара руку. Только смиренно прикрыл глаза, впервые понимая, что это меньшее из того, что он заслужил. Голова дернулась ожидаемо и вполне предсказуемо. Звук удара разлился в сознании, вытесняя оттуда все оставшиеся мысли. Боль от пощечины скользнула по коже. Щека горела и пульсировала. Малфой не видел, но ощущал след от маленькой ладошки на своей коже. Хотелось расхохотаться в голос. Память услужливо подкинула момент, когда Поттер впервые позволила себе такую выходку. Малфой был готов прикончить ее тогда. Руки оторвать. Он опустил голову, с мрачным удовольствием замечая огонь в глазах Поттер. Слава Салазару, она перестала походить на пустую безэмоциональную куклу. Уголки губ дернулись, искривляя рот: — Давай, Поттер. Выплесни свою боль. Ударь еще раз, если тебе от этого станет легче. Странно. Внутри даже не вспыхнули противоречия, обычно раздирающие его на части. Словно Малфой впервые сделал что-то правильно. Поттер не смогла скрыть проскользнувшее изумление. Черные брови приподнялись, и она открыла рот, быстро выдохнув. Спешно облизнула пересохшие губы, вызывая в Малфое мгновенное желание удавиться. Он ожидал чего угодно. Нового удара, насмешки, издевок, порции отборной ругани или проклятий. Но, как всегда и случалось, когда дело касалось Поттер, не смог угадать. — Тебе придется очень постараться, чтобы заслужить мое прощение, — она даже не сказала, скорее, прохрипела. Прошептала на грани слышимости, добавляя Малфою поводов усомниться в реальности происходящего. Ему стало жутко. Ледяные мурашки скользнули по шее. Вдруг это все не на самом деле? Вдруг Поттер, безлюдный коридор, ее слова — просто плод его больного извращенного воображения? Вдруг он окончательно спятил, не выдержав груз происходящего, и сейчас утопает в своих безнадежных грезах? Видит и слышит не то, что происходит, а то, чего желает больше всего на свете? Да к фестралам. Пусть эта иллюзия никогда не заканчивается. Малфой останется в ней навсегда. Он собирался заявить, что будет стараться. Хотел сказать, что сделает все, чтобы заслужить прощение. Чтобы заслужить Поттер. Но Малфой не издал ни звука. Просто не успел. Поттер вскинула руки, еще мгновение назад безвольно висящие вдоль тела, и тонкие пальцы вцепились в воротник мужской рубашки. Она дернула их на себя, вынуждая Малфоя наклониться, и сама потянулась наверх, своими губами касаясь его губ. У Малфоя перехватило дыхание. Поттер могла сделать что угодно, но снова выбрала поцелуй. Она снова выбрала его. Удержать равновесие удалось с трудом. Малфой пошатнулся, вынужденно наступая на Поттер, оттесняя ее к стене. Она не пыталась углубить поцелуй, и Малфой не настаивал. Выставил вперед руки, ладонью отделяя ее затылок от столкновения со стеной, и бережно коснулся губами уголка рта Поттер, замирая в таком положении на пару секунд. Малфой ощутил влагу на своих губах и, не задумываясь, тут же слизнул крошечную капельку. Солоноватой привкус остался на языке. — Не хочу, чтобы ты плакала. Никогда, — большой палец аккуратно скользнул по гладкой коже. — Я сделаю все, чтобы ты не проронила больше ни одной слезинки. Слишком громкие слова. Слишком невыполнимые обещания. У Поттер будут поводы. Малфой знал наверняка. Но он пообещал себе, что он не станет причиной ее слез. Сердце колотилось в груди так сильно, что становилось больно. Пальчики Поттер все еще сжимали воротник рубашки, но Малфой чуть отстранился, ощущая пожирающий его жар. Острый ноготок соскользнул вниз, задевая кожу на шее, и мурашки растеклись от места ее случайного прикосновения. Малфой, разрываясь на части от сотни одновременных желаний, прижался к Поттер всем телом, отказываясь контролировать свои действия. — Я сделаю все, что ты захочешь. Все, чтобы тебе было хорошо. Слышишь, Поттер? Все, что ты захочешь. Ради тебя, — голос то падал, то хрипел. Слова беспорядочно слетали с языка, словно разом высвободились из сознания. — Любое твое желание. Любая просьба. Тебе нужно только сказать. Малфой отдаленно понимал, что его трясет. Тремор начинался на кончиках пальцев и растекался дальше, по рукам, перебирался на плечи и захватывал все тело. Губы беспорядочно скользили по лицу Поттер, жадно исследуя каждый миллиметр, сцеловывая слезы. Свободная рука бездумно металась от длинной тонкой шеи к хрупкому плечу, падая вниз, оглаживая очертания тела. Поттер молчала. Ничего не просила, хотя сейчас в ее руках была полная абсолютная власть над Драко Малфоем. Она только дышала чуть чаще, закусывала свои измученные губы и ловила каждое нетерпеливое прикосновение, словно соскучилась по ним ничуть не меньше. — Я больше не стану тебя обманывать. Не стану ничего скрывать, — продолжал он, даже не пытаясь остановить бурный поток слов. — Расскажу все, что захочешь, — губы коснулись ее скулы, снова собирая влагу. — Только спроси. Спрашивай, что хочешь, Поттер. Любой вопрос, — слова выходили рваными. Дыхание сбилось. Голова кружилась. От теплых долгожданных прикосновений. От запаха Поттер, мгновенно просочившегося в легкие. От ее горячих слез. От слов, которые так долго копились внутри, вставали поперек горла, душили и наконец-то вырвались наружу. Тонкие пальчики Поттер разжались ненадолго и ласково скользнули по шее Малфоя, заставляя его сдавленно выдохнуть. Мерлин, лучше бы ей никогда не знать, насколько серьезная власть оказалась в ее руках. Ребро ладони задержалось на линии челюсти, позволяя большому пальцу бегло огладить кожу, а затем обе ладони Поттер обхватили лицо Малфоя, вынуждая его поднять голову. Пришлось снова встретиться с Поттер взглядом. Глаза у нее покраснели. Малфой отчетливо видел сеть мелких полопавшихся капилляров. Веки припухли, и косметика размазалась, оставляя на коже черные разводы. Но все это было неважно. Не имело никакого значения. — Я не буду ничего спрашивать, Малфой. Не буду задавать вопросы, пытаясь вытащить из тебя хоть что-то. Больше не буду, обещаю, — Поттер говорила тихо, но так отчетливо, что каждый звук попадал четко в сознание. Не прикинуться, что не расслышал. Не притвориться, что не понял. — Но я всегда выслушаю все, что ты захочешь мне рассказать. Все что угодно. Я не буду осуждать. Ты можешь доверить мне любую тайну. Я хочу, чтобы ты это понимал. Ты понимаешь, Малфой? Малфой понимал смутно. Ему сложно было сосредоточиться на смысле слов Поттер. Он только смотрел, как двигаются ее губы, и думал о том, какие они мягкие. Горячие. Влажные. Податливые. Он кивнул. С трудом, но все же попытался вложить в свой взгляд осознанность. Конечно, он может ей доверять. Кому еще, если не Поттер? Она все еще здесь, с ним, никуда не исчезает и не пытается ударить побольнее в отместку. Если это не доказательство ее преданности, ее необоснованной веры в него, то он не знает, что это. — Не хочу ничего знать, — Поттер покачала головой, и уголки ее губ опустились, но всего на мгновение, — кроме того, что ты нуждаешься во мне, — она резко замолчала, словно испугавшись собственных слов, и попыталась отвести взгляд, но Малфой отчетливо понял, что в этот раз она так просто не сдастся. — Если это так, скажи это, Малфой. Скажи, что я нужна тебе, — кудряшки вздрогнули, когда Поттер воинственно вскинула голову, посылая Малфою пылающий взгляд. Она сейчас казалась такой уязвимой, что становилось жутко. Ничего не стоило взять и сломать золотую девочку. Проще простого. Только вот Малфой уже пообещал, что не будет ей врать. Пальцы аккуратно подцепили черную пружинку, заправляя ее за ухо. Легко коснулись выдающейся скулы, поглаживая бархатную кожу. Горячая. Словно у Поттер лихорадка. — Конечно, ты нужна мне, Поттер, — сердце застыло, пропуская удар, а потом заколотилось с новой силой. Малфой попытался улыбнуться. Ему удалось удивительно легко. — Ты — единственное, что мне действительно нужно, — он проговорил каждое слово, специально не торопясь выпалить все на одном дыхании. В зеленых радужках растворялась паника, и глаза Поттер приобретали новый чарующий оттенок. — Не знаю, как это вышло и как мы это допустили, но теперь мой самый большой страх — потерять тебя. Ни одного лживого звука. Только правда, которую они вместе усердно закапывали поглубже, надеясь, что это их спасет. Истина всегда поднимается на поверхность, сколько ни пытайся ее спрятать. Поттер улыбнулась. Открыто и искренне. Радостно. Только ему. Малфою показалось, что она сейчас попросит его повторить, и он уже приготовился тысячи раз произносить одно и то же, но Поттер только погладила его по щеке, одними губами отзываясь: — Спасибо. За такое не благодарят. Нельзя благодарить за такое. Не таким голосом. Не с этим чертовым невыносимым взглядом. У Поттер в глазах уже плясали хорошо знакомые Малфою огоньки. Очередное кострище, на котором сгорят все его мысли, потому что невозможно этому сопротивляться. Но он больше не станет. К чему этот фарс? Малфой хотел что-то сказать. Добавить что-то еще. Подарить Поттер еще немного радости, которую она заслуживает и которую Малфой так несправедливо у нее отбирал. Не исправить ситуацию, но дать надежду, что теперь все будет иначе. Он действительно хотел, но не смог. Слова вылетели из сознания, как только Поттер скользнула пальцами к его затылку, путая волосы, и подалась вперед, прижимаясь к нему всем телом. Невыносимо близко. Малфой старательно избегал этого, потому что уже знал наверняка — никакая выдержка, никакой безупречный контроль ему не помогут. Но Поттер снова свела все его старания к нулю. Несдержанный импульсивный поцелуй закончился так же внезапно, как начался. Поттер опустила голову. Ее нос коснулся линии челюсти, и Малфой, поддаваясь, приподнял подбородок, не успев даже подумать, к чему это приведет. Ее губы настойчиво скользнули по шее. Зубы слегка цепляли чувствительную кожу, но горячий язык тут же зализывал место укуса. Мерлинова мать, что она вытворяет? Малфой даже представить не мог, что Поттер сделает нечто подобное. Но она делала. А Малфой совершенно не был к этому готов. Каждое ее прикосновение отдавалось внутри горячим возбуждением, рассудок путался, дыхание сбивалась на короткие судорожные вдохи. Нет, с этим нельзя бороться. Невозможно сопротивляться. Малфой выпустил низкий хриплый звук и прикрыл глаза, запрокидывая голову, отдаваясь настойчивым движениям Поттер. Пальцы бездумно путались в черных кудрях, вторая рука скользнула по талии, но не смогла задержаться надолго, хаотично перемещаясь по телу, жадно цепляясь за открытые участки. Малфой так невыносимо долго ждал этого момента, представлял его в своей голове, что теперь не мог справиться с накатившей волной противоречивых желаний. Во рту пересохло. Тело инстинктивно прижалось к Поттер, вдавливая ее в стену. Хотелось оказаться еще ближе. Малфой упирался бедрами в горячее тело Поттер и стискивал зубы, стараясь сдерживать напор. Напряженные челюсти свело. Взгляд затуманился. Все застилал беспощадной испепеляющий жар. Безумие на кончиках пальцев. Руки Поттер оказались под его пиджаком. Ногти царапнули накрахмаленную рубашку. Пальцы скользнули к бедрам. Малфой почувствовал, как пошатнулся пол под ногами. Еще немного. Еще хотя бы пару мгновений. Растянуть это удовольствие. Остановись. Внутренний голос ворвался в абсолютно опустевшее сознание жутким отрезвляющим криком, но Малфой не смог моментально последовать его зову. Потребовался целый десяток секунд — настоящая вечность, — чтобы осознать его, но, когда руки Поттер опустились к брюкам, Малфой остро понял, что у него нет и мгновения. Он порывисто сделал шаг назад, с трудом разжимая онемевшие пальцы, и легко перехватил запястья Поттер, дергая их наверх и прижимая к своим губам. В зеленых глазах мелькнула паника, но Малфой не позволил ей развиться: — Останешься у меня на ночь? Да. Так правильно. Быстрый секс в пустом холодном коридоре, куда в любой момент может кто-то войти, — совсем не то, что заслужила Поттер. Она достойна лучшего. И Малфой приложит все силы, чтобы дать ей хотя бы часть. Поттер сощурилась, несколько бесконечных секунд рассматривая Малфоя. В расширенных зрачках плясал огонь ближайшего факела. Она подняла руку и неспешно вытерла область вокруг рта, подушечкой большого пальца очерчивая контур губ. Даже такой невинный жест заставил Малфоя нервно дернуть бабочку под воротником. — О-о-о, — хрипло протянула Поттер, приподнимая брови. На ее губах расползлась ухмылка. — Да ты, оказывается, можешь быть настоящим джентльменом, Малфой. Потрясающе. Издевалась. Да и пусть. Будто ему есть дело. — Я могу быть разным. Ты просто пока не знаешь, — в тон ей ответил Малфой, натягивая на лицо насмешку. Контролировать мимику удавалось с трудом. Поттер тщательно поправила платье, пробежалась пальцами по волосам, безуспешно пытаясь их пригладить, и заявила: — Уже не терпится познакомиться с твоей воспитанной и порядочной стороной. Дай мне минут пятнадцать, я вернусь. Малфой кивнул. Не нашелся, что ответить. Просто отшагнул в сторону, позволяя Поттер пройти, и проследил взглядом за удаляющейся фигуркой, пока та не скрылась за углом. Мысли с трудом формировались в сознании. Сердце колотилось в груди с такой силой, что Малфой отчетливо ощущал каждый удар. Он упорно пытался привести дыхание в норму, но легкие болезненно сжимались, требуя больше кислорода. Невероятно. Он действительно смог остановиться. Смог совладать с невыносимым грузом желания. Да, это было непросто, но все же. Мерлин, было в этом даже какое-то болезненное извращенное удовольствие. Подойти к исполнению своих самых неконтролируемых желаний вплотную и балансировать на грани провала. Наслаждаться возможностью, а не реальными действиями — новый талант, который Малфой открыл в себе совершенно внезапно. На губах застыла довольная улыбка. И все-таки невероятно — Поттер действительно готова его простить. Это самое правильное безумие, которое происходило в его жизни. Малфой не планировал никуда уходить. Единственное желание, которое теплилось в нем, растекаясь под кожей приятным предчувствием, — остаться здесь и дождаться Поттер. С места не сдвинуться. Сколько бы времени это ни заняло. Малфой твердо знал, что не позволит скуке и грузу бездействия поставить их хрупкое перемирие под угрозу. Страшно даже представить, что произойдет, если Поттер вернется, а его здесь не будет. Нет. Малфой ни за что не пойдет на такой риск. Пустые коридоры гулким эхом разносили шаги. Неспешные, вальяжные, тяжелые. Поттер не могла вернуться так рано. Да и походка ее совсем не подходила для таких звуков. Предчувствие редко подводило Малфоя, и он ощутил, что что-то не так, за пару секунд до того, как в коридоре появился его отец. Люциус Малфой уже накинул уличную мантию и размеренно шагал вперед, скользнув по сыну безынтересным взглядом. — Вот ты где, — брезгливо бросил он, все-таки останавливаясь рядом с Драко. Серый колкий взгляд устремился вперед, игнорируя сына. — Я ухожу. Это просто уму непостижимо. Позор для всего магического мира. Мерзость, — Люциус натягивал темные кожаные перчатки, с педантичной тщательностью поправляя ткань на пальцах. На лице застыло отвращение. — Кто бы мог подумать, когда грязнокровки и предатели крови объединяются, на свет порождается нечто еще более отвратительное. Давно пора указать им их место… Малфой ощутил резкий прилив тошноты. Предплечье обожгло новой вспышкой боли. Отец говорил о Поттерах. Он часто о них говорил, но сейчас Драко не мог слушать. Слова путались и утрачивали смысл. Беспощадная волна бессильной злости окатила с ног до головы, поэтому Малфой, потеряв ориентацию, пропустил критический момент. Он не заметил, как отец повернул голову, и не ощутил ледяной изучающий взгляд. Не видел, как губы Люциуса изогнулись в брезгливой гримасе, а черты лица заострились, выдавая отвращение. — Щенок, — прошипел Люциус. Драко вполне отчетливо ощутил угрозу. Годы жизни в одном доме с этим человеком научили его — попытки защититься бессмысленны. Он мог быть слизеринским старостой, признанным и уважаемым лидером своего факультета и обладать беспрецедентной властью в кругах сверстников, но рядом с отцом Малфой терял свои титулы, превращаясь в беспомощного мальчишку. Удар пришелся по лицу. Люциус Малфой никогда не мелочился — он хорошенько размахнулся и вложил в удар все свое разочарование и презрение. Драко ощутил во рту металлический привкус и тут же понял, что струйка крови стекает по подбородку. В голове загудело. Глупо, но Малфой поборол секундное неадекватное желание усмехнуться. Пощечина Поттер на этом фоне вполне могла сойти за нежное поглаживание. Малфой никому и никогда не позволял поднимать на него руку. Тем более, касаться лица. Ни при каких обстоятельствах. Но на отца, разумеется, это непоколебимое правило не распространялось. — Выродок, — выплюнул отец, с чувством проговаривая каждый звук. — Неужели нельзя было дождаться окончания вечера, а не позорить фамилию своих предков, путаясь с малолетними шлюхами. Жалкий мальчишка, избалованный настолько, что не можешь сдерживать свои животные порывы. Малфой стиснул зубы, выслушивая очередной поток грязи. Должно быть, на его лице отпечаталась помада Поттер, а он был слишком окрылен свалившимся на него счастьем, чтобы позаботиться об этом. Очередная ошибка. Очередной глупый просчет. — Твоя мать слишком печется о тебе. Это все ее пагубное влияние. Ее слабость и излишняя забота, — продолжал Люциус. Малфой невольно сжал кулаки и вскинул подбородок, прямо встречая гневный взгляд отца: — Не смей впутывать ее в это, — слова вырвались быстрее, чем Малфой успел взвесить и оценить возможные последствия. Салазар, да что с ним? Это все Поттер. Она слишком заметно на него влияет, лишая привычного хладнокровия. На лице Люциуса проскользнуло недоумение, но тут же скрылось за звериным оскалом. Драко подумал, что сейчас последует еще один удар или, может, даже парочка Круциатусов, но отец только презрительно усмехнулся, вскидывая белесые брови: — Надо же, щенок научился скулить? — он легко махнул рукой и добавил. — Я не собираюсь тратить на тебя время. Приведи себя в порядок. Ты не имеешь права так позорить фамилию, которую носишь. Люциус в последний раз окинул сына презрительным взглядом и двинулся в сторону выхода из подземелий. То, что все обошлось, не значило совершенно ничего. Малфой давно начал подозревать, что его отец — настоящий психопат. Жестокий, бесчувственный, опасный. В этом и вся проблема общения с психопатами. Ты никогда заранее не знаешь, чего от них ожидать. *** Хаос мыслей в голове определенно плохо влияет на мою способность ориентироваться в пространстве. Нужно как можно скорее найти маму, Сириуса и Гарри, придумать что-то, извиниться перед ними и вернуться к Малфою. Не хочу думать. Не хочу разбираться в том, что творю. Не хочу задаваться вопросами о том, почему сломя голову несусь к человеку, который причинил мне столько боли. Почему снова бросаюсь в омут, который обещает только очередной поток слез и страданий. Ответ на эти вопросы уже есть у меня. Он в безумном ритме сердца, подрагивающих кончиках пальцев и подкашивающихся коленях. Ответ в простой мысли, проскользнувшей в моей голове на жалкое мгновение. Как же хорошо, когда это Малфой. Когда его губы касаются моей щеки. Когда его руки опускаются на мою талию. Его голос проговаривает мою фамилию, а пальцы скользят по коже, вызывая внутри лихорадочную волну ликования. Именно Малфой. Только он способен вызвать во мне этот ураган эмоций, а я, кажется, безнадежно от них зависима. Все эти мысли, моральный выбор и внутреннее ощущение собственной безвольности беспорядочно мечутся в голове, разбавляя выжигающее удовольствие и пульсирующую эйфорию, но я точно знаю, что это пройдет. Стоит мне вернуться к Малфою, и голос совести замолкнет, а все вопросы исчезнут из головы. Все будет хорошо. Не навсегда, разумеется, но нет ничего вечного. Поэтому каждый приятный момент хочется ценить сильнее. Высокая фигура отталкивается от стены и вырастает перед моими глазами внезапно. Я так глубоко погрузилась в обрывки мыслей, что даже не смогла заметить, что я здесь не одна. — Как дела, принцесса? Я так понимаю, все наладилось, — широкая довольная улыбка и задорный блеск в серых глазах отгоняют от меня секундный испуг. Не успеваю осмыслить вопрос Сириуса, а он уже обнимает меня за плечи и шагает в сторону праздника, утягивая меня за собой. — Не переживай, я тебя прикрою. Скажем Лили и Гарри, что я забираю тебя на денек. Весь смысл происходящего постепенно начинает до меня доходить. Сириус был за ближайшим поворотом. Как долго он там был? — Ты что, все видел? — с ужасом поворачиваюсь к крестному, и на щеках появляется краска. Стыд заползает во все уголки сознания, напрочь вытесняя остальные мысли. Нервно оборачиваюсь к Сириусу, пытаясь найти в себе силы встретить его взгляд. Блэк усмехается, успокаивающе потрепав меня по голове: — Нет, конечно, Рони. Я и слышал далеко не все. Остался, только чтобы убедиться, что все в порядке, — его слова совсем не успокаивают. Вяло покачав головой, опускаю плечи и утыкаюсь взглядом в пол, смотря под ноги: — Считаешь, что я сама бы не справилась? — я не обижаюсь. Только внутренне подтверждаю мысли о своем безволии. Сириус молчит долго, и я не выдерживаю, снова поворачиваясь к нему. Крестный словно этого и ждал. Он щурится, окидывая меня внимательно взглядом, и пожимает плечами: — Вообще-то я приготовился спасать своего племянника. Он еще не понимает, что некоторых девушек бывает опасно злить. О, это точно не про меня. Если бы Сириус был прав, разве я принимала бы такие решения? В любом случае, у крестного получается вызвать во мне улыбку, и я благодарна ему за поддержку. До кабинета мы добираемся довольно быстро, и я тут же осматриваюсь, надеясь поскорее найти знакомые лица. Может, Мерлин мне благоволит, а, может, это часть нерушимых семейных уз, но маму и Гарри я замечаю почти сразу. Они стоят особняком от остальных гостей, в самой безлюдной части зала. Странно, конечно, что толпа желающих пообщаться испарилась, но я не могу задерживать на этом внимание. Мама, словно почувствовав что-то, поднимает голову и тут же сталкивается со мной взглядом. Гарри повторяет ее движения с секундной задержкой и тоже широко улыбается, вскинув руку и подзывая меня. Я не задумываюсь ни на мгновение. Срываюсь с места, торопливо пробираясь через толпу, и в следующую секунду уже оказываюсь в теплых объятиях мамы. Она прижимает меня к себе, улыбается, и длинные пальцы ласково приглаживают мои волосы, даря успокоение и уничтожая тревогу. Сдерживать подступающие к горлу слезы вины и стыда выходит с трудом. Я поднимаю голову, заставляя себя посмотреть прямо в добрые понимающие глаза: — Прости меня, мам. Я не хотела ничего такого говорить. Я так не думаю. Я вообще не должна была себя так вести. Прости, пожалуйста, — извинения всегда требуют больше внутренних усилий, чем остальные слова. Уж не знаю, почему так, но голос подрагивает и норовит сорваться, осознание и понимание собственной вины не помогают, а только усугубляют ситуацию. Мама наклоняется, обнимая меня еще крепче: — И ты меня прости, милая. Ты имеешь полное право злиться. Я вечно забываю, какие вы у меня уже взрослые. Не могу сдержать радостную улыбку, утыкаясь носом в мамино плечо. Удивительно, как рядом с близкими людьми растворяются все тревоги, страхи и проблемы. Моя семья — мой бесконечный источник сил и спокойствия. Это магия куда прочнее взмахов палочкой. — Лили, мы прогуляемся с Рони, если ты не возражаешь. Верну ее в школу утром, доведу прямо до двери. Сама понимаешь, ей нужно немного… — Сириус явно заготовил целую кучу аргументов, но необходимость в них отпадает. — Конечно-конечно, — мама распрямляется и касается моей щеки губами. — Отдохни, милая. Иногда нужно делать перерывы во всем. Поверить не могу, что это говорит моя мама! Благодарно коснувшись ее руки, отступаю назад, неловко махнув Гарри, и прошу напоследок: — Передай папе, что я его люблю. Мама улыбается легко и искренне и кивает, а я продолжаю купаться в безусловном семейном тепле, пока Сириус обнимает меня за плечи и мы вместе возвращаемся в коридор. Отойдя чуть подальше от кабинета, поднимаю взгляд на крестного: — Спасибо. За все, что ты для меня делаешь. И прости, что тебе приходится уходить с вечера раньше из-за меня, — нет таких слов, чтобы точно передать всю мою благодарность. Сириус усмехается, обнажая выдающиеся клыки: — Да брось, принцесса. Думаешь, я тут удовольствие получал от встречи со старыми знакомыми? Я пришел сюда, только чтобы повидаться с вами. С тобой и с Гарри. Давай, я провожу тебя до гостиной. Полагаю, тебе нужно еще кое-что забрать. Сириус прав, конечно. Не могу же я просто заявиться с Малфоем в слизеринскую гостиную и пойти в его комнату. Это слишком. До гриффиндорской башни мы добираемся без проблем, и я спешно закидываю в крошечную сумочку все необходимое, не забыв о мантии-невидимки и Карте. Иногда мне начинает казаться, что у меня паранойя, но лучше уж так, чем представлять, что Гарри решит от скуки развернуть Карту и увидит меня в слизеринских спальнях. Да еще и с Драко Малфоем. Мне приходится соврать Джинни и Гермионе, что я ухожу с Сириусом, но на этот раз заключить очередную сделку с совестью удается подозрительно легко. Пожалуй, это повод задуматься, но я не могу. Может, действительно пришло время отпустить происходящее. Бросить нелепые попытки объяснить все, выдохнуть и посмотреть, что из этого выйдет. Вместе с Сириусом мы добираемся до главного Холла. Уже возле выхода из замка он быстро наклоняются, оставляя на моем лбу легкий поцелуй, и на мгновение сжимает мое плечо: — Береги себя, принцесса. Не буду читать нотации. Ты сама все знаешь. Прощание дается мне непросто. Обнимаю крестного и киваю, а когда его фигура скрывается за тяжелыми высокими дверями, не могу сдвинуться с места несколько десятков секунд. Нет. Нельзя поддаваться бессмысленным тяжелым раздумьям и унынию. Это никогда не приводит ни к чему хорошему. Я должна радоваться тому, что мне удалось провести время с семьей. Пусть не так много, как хотелось бы, но пора научиться ценить и это. Кивнув своим мыслям, заставляю себя выйти из ступора и двигаюсь в сторону подземелий. Я определенно не уложилась в пятнадцать минут, и я прекрасно помню, что Малфой ненавидит ждать. Даже не пытаюсь сбавить темп и шагать размеренно и неторопливо — к фестралам все это притворство. Даже при таком количестве гостей Хогвартс кажется поразительно умиротворенным. Пустые коридоры и мерный треск факелов создают особую ночную атмосферу волшебного замка. Мне всегда нравились эти ощущения, но сейчас я не могу на них сконцентрироваться. Сердце то бешено колотится, норовя выпрыгнуть из груди, то замирает, предательски пропуская удар. Ладони чешутся. Мерлин, я когда-нибудь перестану волноваться перед каждой нашей встречей? Смогу когда-нибудь к этому привыкнуть? Сворачивая в коридор, где остался Малфой, я мысленно готовлюсь к потоку недовольств или очередной вспышке гнева, но ничего подобного не происходит. Малфой стоит, прислонившись лопатками к стене, его руки скрещены на груди, во взгляде нет даже намека на раздражение. Одинокий блик факела спадает на его лицо, и я сдавленно выдыхаю, шагая к нему. Привычные выдающиеся скулы, бледная кожа, заостренные черты лица, но есть кое-что еще. Я впервые отчетливо вижу эту перемену. Впервые с того момента, как мы вернулись в Хогвартс. Малфой изо всех сил пытается скрыть это, но я не могу не заметить. Он выглядит чертовски уставшим. Пожалуй, даже измученным. Болезненным. Годрик, я так погрязла в своих переживаниях, что даже не задумывалась, каково ему. Да, я совершенно ничего не знаю, может, мне и не нужно, но стоило хотя бы открыть глаза и увидеть, что у него явно не все в порядке. Я уже практически подхожу к Малфою, и он улыбается, заметив меня, отталкивается от стены и делает шаг навстречу, когда я удивленно замираю. Взгляд цепляется за алую точку на тонких бледных губах. Такое просто невозможно не заметить. Слишком яркая. Слишком большой контраст. Мерлин, это кровь? — Что у тебя с лицом? — взволнованно уточняю, бросив попытки хотя бы смягчить эмоции. — О чем ты? — безразлично притягивает Малфой. Он подходит ко мне, уничтожая оставшееся между нами расстояние, и забирает из моих рук мантию, расправляя ее и собираясь накинуть на мои плечи. Даже эта внезапная ласковая забота не сбивает меня с толку. Быстро поднимаю руку, бережно касаясь щеки Малфоя, и внимательно вглядываюсь в уголок его губ: — Это что, кровь? Откуда у тебя кровь, Малфой? — в голове тут же проносятся сотни возможных вариантов, но ни один из них меня не устраивает. Малфой перехватывает мое запястье и, на мгновение прижавшись щекой к моей ладони, опускает ее вниз, все-таки набрасывая на меня мантию: — А, ты об этом. Ты иногда бываешь очень импульсивной и неосторожной. Но мне это нравится, Поттер, — он усмехается, окинув меня откровенным взглядом. — Идем. Он пытается сказать, что это я сделала? Нет, это глупости. Я бы заметила. Желание оспорить заявление Малфоя сталкивается с осознанием. Он не хочет говорить. Я обещала не задавать вопросы. Я сама приняла такое решение. Надо с ним считаться. Уцепившись взглядом за алую точку, судорожно сглатываю, когда Малфой просто слизывает ее с уголка губы, уничтожая все доказательства, и киваю. Раз так, я не стану настаивать. Сделаю так, как он хочет. Натягиваю мантию на голову, исчезая из коридора, и двигаюсь за Малфоем, стараясь не шуметь. В этих отвратительных неудобных туфлях не так-то просто полностью скрыть свое присутствие. Я стараюсь держаться поближе к Малфою и, когда мы минуем портрет, попадая в слизеринскую гостиную, даже не чувствую привычной тревоги и паники. Знаю, наверное, это глупо и у меня нет никаких причин на такие мысли, но я чувствую себя защищенной рядом с Малфоем. По крайней мере, никто точно не причинит мне вред во враждебной гостиной. Единственный, кто представляет здесь для меня угрозу, это сам Малфой, но я уже смирилась с этим и мысленно приняла все риски. Я была уверена, что слизеринцы устроили очередную вечеринку и сейчас в их гостиной не протолкнуться, но студентов оказывается не так уж и много. Видимо, вечеринка постепенно подходит к концу. На столиках и возле них стоят пустые бутылки и бокалы. Музыка играет, но не так громко, как здесь бывает в разгар веселья. Несколько компаний слизеринцев еще остаются на кожаных диванчиках, но переговариваются вяло. Приглушенный свет скрывает парочки, не потрудившиеся уединиться. Неприятно. Здесь все словно пропитана грязью, лицемерием и необоснованным высокомерием. Не представляю, как они уживаются друг с другом. Стараясь даже не смотреть по сторонам, придвигаюсь ближе к Малфою, быстрее шевеля ногами, чтобы не отставать. Гостиная остается позади, мы оказываемся в длинном коридоре с рядом одинаковых дверей и останавливаемся возле одной из них. Я уже почти выдыхаю, когда из темноты доносится знакомый голос: — Малфой, есть минутка? По лицу Малфоя пробегает секундная напряженная тень, но он быстро берет себя в руки, уничтожая следы эмоций. Серый взгляд снова становится непроницаемым: — Что-то срочное, Монтегю? Грэхем вышагивает из темноты, а я невольно морщусь. Он выглядит потрепанным — явно перебрал с алкоголем, но в этом точно не мне его осуждать. Меня больше пугает его взгляд. Монтегю смотрит на Малфоя преданно, почти с обожанием, лихорадочный блеск в глазах сложно не заметить, но движения у него нервные и дерганые, а голос заискивающий. Мерлин, под чем он? Без наркотиков явно не обошлось. — Ты говорил, что хочешь знать о каждой мелочи, связанной с… Он не договаривает, а моя настороженность моментально исчезает. Я даже предположить не могла, что Малфой так отреагирует на слова Монтегю, который явно не в себе, но тот недовольно поджимает губы и быстро кивает. Пальцы обхватывают дверную ручку, и Малфой толкает дверь от себя, открывая проход. Не заходит туда и не приглашает Монтегю. Просто стоит и смотрит прямо на меня. Я что-то должна сделать? Он хочет, чтобы я прошла в его спальню? Не хочет, чтобы я слышала их разговор? Да, определенно. Но я упрямо стою на месте, словно ноги вросли в пол. Понимаю, что не права и заставляю Малфоя злиться, но не могу сдвинуться. Я остаюсь здесь. Малфой поджимает губы, и недовольство вспыхивает в серых глазах безжалостным пожаром, но он только приглашающе кивает Монтегю и проходит в комнату. Черт. Я едва успеваю вклиниться между двумя слизеринцами, проходя в спальню, и быстро сворачиваю в сторону, предотвратив столкновение с Монтегю. Было близко, а моя неспособность уверенно стоять на ногах только добавляет риски. Малфой лениво взмахивает палочкой, и под потолком вспыхивает несколько свечей, освещая комнату. Тени причудливо расползаются по изумрудном стенам. Я зачем-то внимательно осматриваюсь, отмечая уже знакомую обстановку — широкая кровать с массивными столбиками и тяжелым изумрудным пологом, шкаф, полки с книгами, письменный стол с идеальным порядком, — пока Малфой решительно проходит вперед и останавливается возле кожаного кресла, окидывая Монтегю выжидающим взглядом. Жутко. Они всегда так общаются друг с другом? Монтегю, впрочем, взгляд Малфоя не удивляет. Он спешно кивает себе же и начинает торопливо говорить: — Точно не знаю, что случилось. Я пытался подслушать разговор, но на спальне стояли заглушающие чары, — Грэхем виновато хмурится под насмешливым взглядом Малфоя, нервно одергивая края пиджака. — Паркинсон и Нотт, — спешно поясняет он, осознав, что забыл уточнить, о ком идет речь. — Она заявилась в гостиную под конец вечеринки и очень настаивала на приватном разговоре. Нотт, конечно, не упустил возможность выставить себя хозяином положения, но потом все-таки согласился. Они ушли в его спальню, так и не вернулись. Беспокойство зарождается во мне, скользнув в груди ледяной змейкой, но сознание отказывается анализировать факты. Да, Паркинсон много всего мне наговорила, но я действительно не собираюсь бояться ее угроз. Не позволю страху проскользнуть в мои мысли. Ни при каких обстоятельствах. Опомнившись, перевожу взгляд на Малфоя, но его лицо остается непроницаемым. Ему словно совершенно плевать. — Понятно, — отрывисто бросает он. — Хорошая работа, Грэхем. Продолжай в том же духе. Я не верю своим глазам. Монтегю буквально расцветает, восторженно кивая, и пугающая преданность в его глазах вспыхивает с новой силой. Мерлин, это всего лишь похвала от Малфоя. У них тут что, секта какая-то? Культ бесподобного слизеринского старосты? Пока я задаюсь вполне логичными и справедливыми вопросами, Монтегю кивает и, продолжая безумно улыбаться, пятится к двери, беспрерывно благодаря Малфоя. Нет, я была готова ко многим странностям, но это что-то на грани здравого смысла. Дверь за Монтегю закрывается с громким щелчком. Малфой расслабленно вытаскивает палочку, я узнаю по взмахам его руки запирающие и заглушающие заклинания. Не хочет, чтобы кто-то нас увидел. Это правильно, но внутри все равно собирается глупое недовольство. — Поттер, — Малфой убирает палочку и поворачивается, сверля взглядом именно то место, где я стою. Да как, ко всем фестралам, он это делает? — Снимай свою мантию. Мне нужно задать тебе парочку вопросов, — выждав пару секунд, он тяжело вздыхает и добавляет. — Не вынуждай меня делать это самому. Мне не нравится его тон. Есть в нем что-то неуловимое, но напряженное и властное. Я сюда не на допрос пришла. А зачем ты сюда пришла, Поттер? Предательская насмешка внутреннего голоса заставляет мою уверенность пошатнуться. Я все-таки стягиваю мантию, старательно складывая ее, только бы не поднимать голову и не сталкиваться с серым взглядом. — Выпьешь что-нибудь? — спокойно уточняет Малфой, расслабленно перемещаясь к каминной полке. Он что, издевается? — Пожалуй, мне уже хватит, — прислоняюсь плечом к стене, пытаясь найти хоть какую-то опору. Малфой окидывает меня изучающим взглядом и наливает в бокал огневиски, тут же делая уверенный глоток: — Ты разговаривала с Панси? Вот так просто? Без объяснений, без комментариев по поводу странного поведения Монтегю? Я очень стараюсь подавить вспышку раздражения, но ничего не выходит: — Вообще да, приходилось пересекаться. Мы все-таки на одном курсе учимся. Поразительная сдержанность. Малфой даже бровью не поводит. Он просто пропускает мой выпад мимо ушей и скрещивает руки на груди, уточняя: — После того, как ты от меня сбежала. В его голосе полная уверенность в своей правоте, а у меня не находится аргументов, чтобы оспорить его заявление. Сдавшись, нехотя киваю. — О чем вы говорили? — его спокойствие вызывает во мне недоумение. Никогда бы не поверила, что терпение — одна из благодетелей Драко Малфоя. Это даже звучит дико. — Тебя это не касается, — фраза должна прозвучать твердо, но в моем голосе явно не хватает уверенности. Мне нечего ему ответить. Нельзя передать суть нашего разговора с Паркинсон, не вдаваясь в детали, а повторять при Малфое все, что мы говорили, я просто не могу. Это точно не для его ушей. — Вот как? — Малфой усмехается, отставив бокал, и упирается поясницей в ребро письменного стола. — Позволю себе предположить, что вы говорили обо мне, а ты пытаешься сказать, что меня это не касается? — его насмешливый взгляд обжигает. Я чувствую это физически. Или, может, все дело в избытке алкоголя. — Поттер, что она тебе сказала? Нонсенс. Голос Драко Малфоя звучит доверительно, и внутри меня расплывается ощущение, что я действительно могу поделиться с ним чем угодно. Так не пойдет. — Тебя интересуют ее высказывания между угрозами или вообще все? — с вызовом вскидываю брови, но тут же понимаю, что облажалась. Дура. Лучше бы я просто молчала. Молчать — отличный талант. Платиновые брови хмурятся. Малфой наклоняет голову набок и поджимает губы, сосредоточенно вглядываясь в мое лицо: — Она тебе угрожала? Как именно? Если собрать все угрозы, сыпавшиеся на нас со стороны слизеринцев, то можно построить вторую Астрономическую башню. Придавать им значение — то же самое, что боятся предсказаний смерти моей семье. Только изведешь себя тревогой и пугающими мыслями. Мотнув головой, морщусь, стараясь унять рвущееся раздражение: — Меня не волнуют ее угрозы, Малфой. Я не собираюсь зацикливаться на них и вечно оглядываться по сторонам, ожидая внезапный удар в спину. Решительность звенит в каждом звуке, но на Малфоя мои слова никакого впечатления не производят. Он неспешного выдыхает и покачивает головой: — Зря. Поттер, я ведь спрашиваю не из праздного любопытства. Я хочу тебя защитить. Это что-то на грани бреда. Он всерьез заявляет, что собирается защищать меня от ревности Паркинсон? Во имя Мерлина, я не могу быть настолько жалкой в его глазах. Он просто не стал бы тратить на меня время. — От Паркинсон? — брови возмущенно приподнимаются, и слова выходят нервными толчками. — Серьезно, Малфой? Тебе не приходило в голову, что я сама могу справиться? Уж по крайней мере с ненормальной слизеринкой, которая не может принять, что ты ей не принадлежишь. Малфой прикрывает глаза и раздраженно дергает подбородком, делая шаг в мою сторону: — Ты не понимаешь, Поттер. Столько всего происходит… Я не могу это выносить. Не хочу его слушать. Зачем говорить какими-то намеками? Лучше просто промолчать или высказать уже все как есть. — Считаешь меня идиоткой, Малфой? Думаешь, я ничего не вижу? — губы яростно поджимаются, и я возмущенно размахиваю руками, сощурившись. Его спокойствие выводит меня из себя. И все, что он говорит. Я пытаюсь сделать решительный шаг навстречу, но выходит откровенно плохо. Потеряв опору в виде стены, тело отказывается держаться с той же легкостью. Ноги спотыкаются друг о друга, а каблук ненавистных туфель цепляется за край ковра. Я понимаю, что равновесие потеряно безнадежно. Малфою не нужно много времени, чтобы оценить ситуацию. Он дергается в мою сторону, но я отчаянно цепляюсь за деревянный столбик кровати. Пусть с трудом, но мне удается удержаться на ногах без помощи. Сама справлюсь. Хоть с этим, Мерлин. Малфой останавливается, словно чувствует, что я не готова адекватно реагировать на предложения помощи. Он расправляет плечи и спокойно уточняет: — Может, приляжешь? Кажется, ты немного устала. Я очень хочу огрызнуться. Пожалуй, я бы так и поступила и ни за что не последовала бы его совету, если бы не чувствовала, что мир кружится с удивительной скоростью, а ноги перестали быть моими союзниками. Черт. Похоже, Гарри снова оказался прав. У меня действительно какие-то проблемы с алкоголем или я просто хорошо провожу лучшие годы жизни? Я аккуратно перемещаюсь в сторону, предусмотрительно не выпуская столбик, и совсем неграциозно сваливаюсь на кровать. Сбрасывая с ног туфли, тут же облегченно выдыхаю — никогда больше их не надену. Возможно, мне хватило бы просто присесть, но гора шелковых изумрудных подушек кажется слишком заманчивой, и я сдаюсь. В полной тишине опускаю голову и отворачиваюсь набок, старательно расправляя юбку, натягивая ткань ниже. Глупость какая, Мерлин. — Что, интересно, заставило тебя перебрать с алкоголем на таком важном мероприятии? — насмешка в голосе Малфоя звенит, гулом отдаваясь в сознании. Я его не вижу, но слышу какие-то шорохи. — Не смогла справиться с радостью от твоего внезапного общества, — все-таки огрызаюсь, но силы на пререкания заканчиваются. Скосив взгляд, краем глаза замечаю, как Малфой снимает пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула. Длинные пальцы ослабляют бабочку, и это безобидное движение заставляет меня натужно сглотнуть. Что он делает? Он же не собирается раздеваться? Мерлин, он в своей комнате, почему бы ему этого не сделать? — Поэтому ты решила отомстить и снова заблевать мне туфли? — усмехнувшись, уточняет Малфой. Желание зажмуриться и провалиться в темноту оказывается невыносимым. Он никогда не перестанет напоминать мне об этой стычке в лесу. — Издеваешься? — все усилия уходят на то, чтобы не звучать жалко. Отворачиваю голову, бросив попытки следить за перемещениями Малфоя. — Вовсе нет, — тут же отзывается он. Голос звучит ближе, но шаги скрадывает мягкий ковер. — Просто хочу узнать о твоих планах заранее, чтобы подержать тебе волосы или принести стакан воды. Ответ Малфоя вызывает во мне волну теплого удивления. Я и подумать не могла, что он способен сказать нечто подобное. Но все здравые мысли вылетают из головы, когда я ощущаю, что он садится на кровать. На самый край, мы даже не соприкасаемся, но по коже все равно рассыпаются мурашки. — У тебя, похоже, большой опыт подобных ситуаций, — упорно пытаюсь подобрать достойный ответ, но язык отказывается двигаться, и на большее меня не хватает. Кровать даже не скрипит, но по комнате рассыпается нежный шорох от скольжения по шелковым простыням. Становится душно. Я чувствую, как Малфой ложится рядом. Тело напрягается, каждая клеточка загорается предвкушением, и я проклинаю себя за это чувство, но не могу с ним бороться. — Думаешь? — Малфой говорит намного тише, но я слышу его голос так отчетливо, словно он звучит в моей черепной коробке. — Считаешь, что я именно так веду себя обычно с девушками, перебравшими с алкоголем? Не могу выдавить из себя ни звука. Конечно, я так не думаю. Прекрасно могу представить, что происходит с такими девушками, если им везет натолкнуться на Драко Малфоя. Тишина поглощает все мысли. Во рту становится сухо. Малфой аккуратно придвигается ко мне, а я вслушиваюсь в ритм своего сердца, гулко стучащего в грудной клетке. Тепло его тела обволакивает, утягивая в безнадежную темноту. Длинные пальцы касаются моих волос, отодвигая их в сторону, и обводят контур ушной раковины. — Послушай, Поттер… О, святые фестралы, будто это так просто! Если бы Малфой хотел, чтобы до меня доходил смысл его слов, стал бы он прижиматься ко мне в этом безжалостном полумраке? –…то, что я хочу тебя защитить, не значит, что я сомневаюсь в твоих способностях сделать это самостоятельно. Я просто хочу хоть немного отплатить за то, что ты делаешь. Это ведь нормально — защищать то, что тебе дорого. Я все поняла. Малфой собрался свести меня с ума. У меня нет ни малейших сомнений. Я спятила и слышу то, что не смела даже представить. Он не может этого говорить. Просто не может. Малфой никогда бы не сказал ничего подобного. Его рука опускается на талию, прижимая меня ближе. Я чувствую, как его лицо зарывается в мои волосы. Слышу, как он глубоко вдыхает. Нос Малфоя касается кожи на моем затылке. Я не могу ничего ответить. Тишина захлестывает. В сознании разрастается абсолютная пустота. Малфой ничего больше не делает. Мерлин, почему? Внизу живота собирается тугой узел. Тяжелый, нетерпеливый. Мне душно. Становится безумно жарко, и дыхание сбивается. Я стараюсь этого не показывать, но выходят только нарочито размеренные вдохи. Бедра сжимаются плотнее, но это движение не помогает. Напротив, только все усложняет. Мое тело оказалось моим самым коварным предателем. Я бы хотела не чувствовать этого лихорадочного возбуждения, но не могу бороться с ним. Все, что мне остается — прикрыть глаза и попытаться прекратить цепляться за легкие, едва ощутимые прикосновения. Я слишком остро их чувствую. Каждое безжалостно обжигает и плотнее затягивает узел в животе. Дыхание Малфоя на моей шее. Его пальцы, бережно перебирающие кудри. Его ладонь на моей талии. Я чувствую, какая она теплая даже сквозь ткань платья. Но хуже всего другое. Малфой вжимается пахом в мои ягодицы, и я слишком ярко ощущаю, как натягивается ткань на его брюках. Это простое осознание уничтожает во мне остатки здравомыслия. Вышибает весь воздух из легких. Разливает под кожей нестерпимый жар. Тугой узел в животе пульсирует и разрастается, становясь болезненным. Боль стекает вниз, к бедрам, и концентрируется в паху, горячая, нетерпеливая. Я сильнее свожу ноги, но это не приносит облегчение. Мерлин, что со мной? Я никогда не чувствовала ничего подобного. Это вообще нормально или со мной что-то не так? Что это за новые игры? Бездушная изощренная пытка. Мы так долго не позволяли довериться друг другу, чтобы сойтись наконец в пустой темной комнате, но Малфой даже не пытается что-то предпринять. Не верю. Откуда в нем эта внезапная сдержанность? Она ему совсем не к лицу. Ну уж нет. Я не собираюсь позволять ему изводить меня своей одновременной близостью и бездействием. Решил поиграть? Хочет проверить, в ком из нас больше выдержки? Мерлин, я снова слепо впутываюсь в игру, даже не зная толком правил. Мысли плавятся под натиском захлестывающего желания, но я продолжаю бороться с собой. Плотно сжимаю губы, чтобы не проронить ни звука, и выгибаюсь, сильнее вжимаясь ягодицами в пах Малфоя. Победная улыбка рвется наружу — я слышу, как сбивается его дыхание. Секундный растерянный выдох и длинный вдох сквозь сжатые зубы. Мне удалось застать его врасплох, но это же Малфой. Он быстро берет себя в руки и возвращает контроль над дыханием. Не так просто. Преследуя свою бессмысленную цель, легко повожу бедрами из стороны в сторону. Ткань юбки постепенно задирается. Кажется, я дразню только себя, потому что все ощущения обостряются, жар становится невыносимым. Я бы даже поверила в это, но Малфой вдруг плотнее сжимает мою талию и прижимает меня к себе, не позволяя шевельнуться. — Поттер, что ты делаешь? — слишком вкрадчиво и вежливо. Я наверняка пожалею о том, что вытворяю. — Зачем? — горячее дыхание дразняще касается моей шеи. Как я должна ответить на этот вопрос? Я действительно должна на него отвечать? Должна сказать, что не могу выносить близость Малфоя, пока он ничего не делает? Признаться, что чувствую, как у меня намокает белье, вслух? Я даже мысленно не могу себе в этом признаться. — Зачем ты меня сюда позвал, Малфой? — поначалу мне кажется, что голос предательски дрожит, но потом я понимаю, что дрожит не только голос. У меня будто внезапно началась лихорадка. Малфой не выпускает меня. Даже не ослабляет хватку. А во мне совершенно не остается ни сил, ни желания на сопротивление. — Чтобы мы наконец-то смогли провести вместе время, — отзывается Малфой. Я не вижу, но знаю, что он усмехается. — У тебя есть какие-то конкретные предложения? Может, пожелания? Да он просто издевается. В самом деле. Прекрасно понимает, что со мной происходит. Если это попытка наказать меня за что-то, то я просто не понимаю, за что. Пытаюсь медленно выдохнуть, но дыхание опять сбивается, и я не выдерживаю. Дернув плечом, поворачиваю голову, тут же жалея об этом. Приходится перевернуться на спину, но самое ужасное в том, что мое лицо оказывается в пугающей близости от губ Малфоя. В серых радужках бликуют отблески свечей, а мне отчаянно не хватает кислорода. На лице Малфоя сохраняется умиротворенная безмятежность, но меня так просто не обмануть. Я знаю — физически ощущаю, –он чувствует то же, что и я. — Зачем? — вопрос выходит обиженный и жалобный. Да к черту. Если он продолжит в том же духе, я просто сойду с ума от испепеляющего желания. — Зачем ты так поступаешь? У Малфоя дергаются уголки губ. Он усмехается и нарочито взволнованно приподнимает платиновые брови: — Как так, Поттер? — его лицо приближается резко, и Малфой внезапно нависает надо мной, хотя не меняет положение. Ребро ладони касается моей щеки — слишком бережно и аккуратно, чтобы это было правдой, — и костяшки пальцев нежно поглаживают кожу. Не дождавшись ответа, Малфой все-таки добавляет, сжалившись. — Мне нравится, когда ты о чем-то просишь. Не представляешь, насколько очаровательной ты можешь оказаться в такие моменты. О, святые фестралы. В голове совсем пусто, не остается ни единой мысли. О чем я должна его попросить? Голова кружится. Я цепляюсь взглядом за губы Малфоя и никуда больше не могу смотреть. Не могу отвернуться. Не могу сконцентрироваться ни на чем другом. Его пальцы легко поглаживают ткань платья на талии. — Пожалуйста, — полушепот-полустон — все, на что меня хватает. Я теряю способность даже мысленно сформулировать просьбу. Малфой наклоняются еще ближе, лишая меня остатков рассудка. С интересом вглядывается в мое лицо и произносит, выждав пару секунд: — Ладно, — его губы двигаются так близко к моим, что я чувствую их фантомное соприкосновение. — Будем считать, что нам обоим повезло — кажется, я могу угадать твои желания. Я едва понимаю, что он говорит, но через мгновение все слова теряют смысл. Его губы все-таки касаются моих, а язык тут же проникает в мой рот, заглушая сдавленный стон. Пальцы Малфоя путаются в моих волосах, и я невольно подаюсь вперед. Необходимость что-то сказать, хоть как-то отреагировать на реплику Малфоя теряется в неспешных дразнящих прикосновениях. Все мысли концентрируются только на одном — нужно не забывать дышать. Кислород поступает в легкие рваными резкими толчками, пока Малфой прикусывает мою губу, тут же касаясь пощипывающей ранки языком. Я и подумать не могла, что настолько соскучилась по его близости. Вся истощающая бесконечная борьба последних недель кажется бессмысленной глупостью. Стоило ли уничтожать и изводить друг друга, если все это время можно было утопать в настойчивой нежности и ни о чем не думать? Рука Малфоя соскальзывает с талии, добираясь до края юбки, и легко проникает под нее. Его пальцы неторопливо перебираются на внутреннюю поверхность бедра, заставляя меня чуть развести ноги. Мучительно медленно, Мерлин. Малфой дразнит меня, вычерчивая на коже замысловатые узоры, и я ничего не могу с этим сделать. Тело отзывается на каждое его прикосновение, выгибаясь, и я жадно ловлю ртом воздух в перерывах между поцелуями. Чем выше поднимается его рука, тем сильнее завязывается узел в моем животе, а, когда пальцы Малфоя легко, словно случайно, касаются ткани белья, в глазах темнеет. Невольно дергаю тазом навстречу его пальцам и не сразу понимаю, что Малфой чуть отстраняется, прерывая поцелуй. Испуганно распахнув глаза, сразу же замечаю самодовольную ухмылку на губах Малфоя. Он щурится, и серые радужки темнеют, будто на небе сгущаются тяжелые грозовые тучи: — Во имя Мерлина, Поттер, зачем так издеваться над собой? Сказала бы сразу, что не настроена на разговоры. Я бы непременно захлебнулась в смущении, если бы могла ощутить его в полной мере. Сейчас же я явно на это не способна. Только пытаюсь зачем-то глотать рвущиеся наружу звуки. — Малфой, хватит, — слова дрожат и повисают в воздухе молящими нотками. — Пожалуйста… Продолжить свою нелепую просьбу у меня не выходит. Малфой легким движением отодвигает кружевную ткань, и его пальцы тут же соскальзывают внутрь. Быстро, без предупреждения. Мне не остается ни секунды, чтобы подготовиться, из груди вырывается сдавленный заглушенный стон. Малфой втягивает в легкие воздух вместе со мной, в унисон. Пока я задыхаюсь, пытаясь совладать с горячей волной долгожданного удовольствия, его пальцы быстро двигаются внутри, то сжимаясь, то расходясь, а подушечка большого аккуратно вычерчивает круг, с каждым разом надавливая чуть сильнее. Его губы хаотично скользят по моей шее, оставляя влажные следы и легкие укусы. Я теряю связь с реальностью. Мир кружится, теряя значение. Бедра бесконтрольно двигаются навстречу его рукам. Дыхание окончательно сбивается, в ушах звенит от собственного трескучего голоса. Колени подрагивают, и я напрочь теряю контроль над телом. Горячее дыхание опаляет мочку уха, и слова Малфоя заполняют все сознание: — Я ни на секунду не мог забыть, как это приятно, — голос у него становится ниже. Грудной, бархатный, пропитанный хрипотцой. Практически гипнотический. Звуки вибрируют на барабанных перепонках. — Как в тебе горячо, — на грани слышимости. Малфой говорит что-то еще, но я не могу различать слова. Щеки вспыхивают, а от его непрекращающихся движений на лбу выступает испарина. Неловкость вступает в неравную схватку с всепоглощающим удовольствием. От каждого слова Малфоя меня только сильнее бросает в жар. Мне хочется попросить его замолчать и умолять, чтобы он продолжал говорить. Я не могу договориться с собственным рассудком, и мысли растворяются в хриплом баритоне. Мне остается только бессильно кусать губы, отдаваясь волнам жара. Желание прикоснуться к Малфою, подарить ему хотя бы часть того удовольствия, в котором купаюсь я, не позволяет просто закрыть глаза. Рука вслепую соскальзывает на кровать. Холодный шелк покалывает кончики пальцев. Ладони натыкаются на гладкую ткань, и мне требуется пара секунд, чтобы осознать, что я дотянулась до бедра Малфоя. Дрожащие пальцы поднимаются выше, к паху, и я почти добираюсь до ремня брюк, но Малфой перехватывает мое запястье, отводя руку в сторону. Волна обиды и непонимание накрывает с головой, но ее почти сразу вытесняет очередная порция горячих мурашек — подушечка большого пальца надавливает сильнее, увеличивая темп, заставляя меня резко выдохнуть. Невозможно сохранить какие-то мысли в этом безумии. Веки дрожат, и я все-таки полностью закрываю глаза, проваливаясь в темноту, и бесшумно хлопаю ртом, пытаясь хотя бы дышать. Щеки пульсируют от жара и разливающегося по коже румянца. Я поворачиваю голову, надеясь спрятать лицо за волосами — мое вечное укрытие. — Тебе нечего стесняться, Поттер, — я готова поклясться, что его устами говорит Дьявол. Только зло может быть настолько завораживающим и притягательным. — Мне нравится видеть, как ты получаешь удовольствие. Это только сильнее заводит. Мерлин, какого фестрала? Почему каждое его чертово слово бросает мое тело в бесконтрольную дрожь. Пересохшие губы раскрываются, но я не могу издать ни звука, кроме грудных стонов. — Открой глаза. Посмотри на меня, Поттер, — Малфой выпускает мое запястье, и завеса из кудрей вдруг предательски исчезает, открывая лицо. Сердца мечется в грудной клетке, словно подстраиваясь под движения пальцев Малфоя. Я не могу сопротивляться его властному дурманящему голосу, но приходится сделать над собой усилие, прежде чем мне действительно удается открыть глаза. Лицо Малфоя оказывается ужасно близко — всего пара миллиметров. Я кусаю губы и старательно цепляюсь взглядом за любые детали — выбившаяся прядь платиновых волос, спадающая на бледный лоб, четкая линия скул, приоткрытый рот и тонкие губы, на которых — Мерлиновы фестралы! — отпечаталась моя помада. Плечо Малфоя ходит вперед-назад в том же ритме, что его пальцы, и я даже сквозь белую ткань рубашки вижу, как двигаются под кожей мышцы. — Посмотри на меня, — требовательно повторяет Малфой. Я выдыхаю, закусывая губу до боли, и послушно поднимаю взгляд. Все чувства обостряются. В ноздри тут же проникает запах влажного асфальта, знакомый ледяной парфюм и ненавязчивый аромат табака. От этой адской смеси в глазах темнеет. Уголки губ Малфоя приподнимаются. Он смотрит прямо на меня, и я вижу в его глазах, что он действительно наслаждается происходящим. Во мне просто не остается места на смущение. Оно растворяется, уступая внезапному приливу доверия, которое заполняет все сознание. Малфой улыбается, и, не отпуская мой взгляд, медленно произносит: — Ты красивая, Поттер. Всегда. Но сейчас — особенно. У меня дрожат бедра. Все тело содрогается. Связь с реальностью теряется, но я продолжаю смотреть в глаза Малфоя, перестав сдерживать стоны. Голова невольно дергается, и затылок упирается в мягкие подушки. Пара кудряшек прилипает ко лбу, а пальцы бесцельно комкают простыни, цепляясь хоть за что-то. Тело выгибается, конечности сводит. Голос заглушается из-за бессмысленных попыток вдохнуть. Грудная клетка быстро вздымается, но воздух не проникает в легкие, только поверхностно проскальзывая по стенкам гортани. Узел в животе скручивается до предела и вот-вот лопнет. Еще пара движений его пальцев. Еще мгновение. Пальцы Малфоя выскальзывают из меня, и он отстраняется. Мне требуется целая вечность звенящей тишины, чтобы осознать, что произошло. Обиженный взгляд скрыть не удается, но негодование не успевает поглотить меня. Даже отголоски возмущенных вопросов затихают в сознании. Малфой оказываются сверху, подминая меня под себя. Он быстро наклоняется, заглушая мое негодование, и его язык требовательно толкается в мой рот. Пальцы быстро скользят по платью, удивительно легко находя застежки и справляясь с ними, и спешно развязывают ленты на плечах. Я не хочу думать, откуда у него появился этот чудесный навык. — Давай избавимся от этого, — почти беззвучно предлагает Малфой, и я послушно поднимаю руки, помогая ему стянуть с меня платье. Легкий шелест падающей ткани смешивается с жадными вздохами. Малфой опускает голову, и его губы перемещаются на шею, цепляя чувствительную кожу, пока пальцы стягивают с плеч кружевные бретели. Ладонь второй руки сжимается на моей груди, отделяемая только тонкой тканью бюстгалтера. Его язык касается ямочки между ключиц, и мне кажется, что темнота вокруг сгущается, наступая со всех сторон. Руки тянутся к Малфою, цепляясь за накрахмаленную ткань рубашки. Дрожащие пальцы старательно просовывают пуговицы в прорези. Язык Малфоя очерчивает ключицу, а его ладонь опускается на грудь, отодвинув кружевную чашечку. Даже такое простое действие, как расстегивание рубашки, дается с трудом, но я не бросаю своих попыток, пока края ткани не расходятся. Ладонь нетерпеливо проскальзывает к открывшемуся торсу, и я коротко выдыхаю, ощущая под пальцами тепло кожи. Не могу справиться с бесконтрольным желанием прикасаться к нему. Малфой наклоняется, облегчая мне задачу, и обе ладони бездумно двигаются по его телу, восполняя безумно долгую потребность в прикосновениях. Мышцы под моими руками напрягаются, позволяя острее ощутить их. Добравшись до плеч Малфоя, аккуратно поглаживаю его шею, запуская пальцы в платиновые волосы на затылке. И тут же сдавленно выдыхаю — его губы добираются до груди, оставляя на коже влажные следы. Мне не хочется закрывать глаза, но ресницы безнадежно дрожат, перекрывая обзор. Единственное, что мне удается удержать в сознании — желание почувствовать Малфоя еще ближе, ощутить его кожу на своей, прижаться к нему так близко, насколько это возможно. Ближе, чем возможно. Не удержавшись, цепляюсь за края рубашки, пытаясь стащить ее вниз, но ничего не выходит. Малфой легко перехватывает мои запястья и заводит их за голову, не позволяя двинуться. У меня нет и шанса осмыслить этот жест — его губы возвращаются к моей груди, и мне остается только выгибаться навстречу быстрым требовательным поцелуям и хватать ртом жалкие крохи кислорода. Тело отчаянно извивается, отзываясь на каждое прикосновение, и бедра безотчетно подаются вперед, ближе к нему, только усиливая и без того зашкаливающее напряжение. Мне всерьез начинает казаться, что я не могу больше сдерживать его в себе. Кожа словно искрится, даже от случайных прикосновений остаются ощутимые отметины, и буквально каждая клеточка в теле пылает от обманутого предвкушения. Движения Малфоя с каждым мгновением становится грубее и требовательнее. Мне не удается сдержать шумный вдох, когда его пальцы слишком сильно сжимаются на груди, но легкая боль плотно смешивается с удовольствием, переплетаясь так, что не отделить. Малфой приподнимает голову, отстраняясь, но тут же возвращается, губами сминая кожу на животе. Его пальцы с нажимом скользят по моей талии, постоянно перемещаясь, задевая ребра, словно специально оглаживая каждое. Вереница влажных поцелуев опускается, и когда его язык оставляет очередной пылающий след внизу живота, в моих легких окончательно заканчивается воздух, а в голову врывается поток необъяснимой паники. Я слишком хорошо представляю, что он собирается сделать. Сейчас я точно не вынесу, если Малфой вдруг решит прекратить. Это самая изощренная пытка, о которой я когда-либо слышала, и я не понимаю, чем ее заслужила. Не представляю, откуда нахожу силы на это движение, но все-таки приподнимаюсь на локтях и, нашарив Малфоя в полумраке взглядом, с трудом разлепляю пересохшие губы, собираясь говорить первое, что придет в голову. Мерлин, да хоть умолять его перестать изводить меня. Малфой вскидывает голову, ощутив мое движение, и тут же усмехается, не позволяя мне издать ни звука: — Ничего не говори, Поттер. Я же сказал, мне нравится, когда ты получаешь удовольствие. Кстати, можешь перестать сдерживаться, — он окидывает меня горящим взглядом и добавляет уже тише. — Слышать мне тоже нравится. Да как он это делает? Святой Годрик, этому просто нет объяснений. Я послушно захлопываю рот. Когда пальцы Малфоя легко поддевают резинку белья, избавляя меня от остатков одежды, безвольно падаю в гору подушек, путаясь в волосах, и резко выдыхаю. Малфой уверенно разводит мои колени, устраиваясь между ними. Ладони неспешно проходятся по бедрам, соскальзывают на заднюю поверхность, а уже через мгновение пальцы грубо сжимаются на ягодицах. Быстрое движение перемещает меня чуть ниже. Я упорно пытаюсь свести ноги, не находя в себе сил побороть стыдливое смущение, и неловко ерзаю, но уверенная хватка Малфоя пресекает мои бессмысленные метания, не позволяя двигаться. Слишком ярко ощущаю, как нос Малфоя вскользь касается моей кожи, и на внутренней стороне бедра остается легкий укус. — Прекрати дергаться, Поттер. Это просто глупо, — я даже не уверена, что действительно слышу голос Малфоя. Его дыхание остается на коже неосязаемым прикосновением. В ушах гудит от невыносимого потока возбуждения. Я прекращаю дергаться, но не знаю, надолго ли меня хватит. Малфой опускает голову, а у меня темнеет в глазах. Его язык горячий, почти обжигающий, влажный, то напрягается, безошибочно находя самые чувствительные точки, то становится мягким. Во мне не остается ни единой мысли. Совершенно ничего. Только поглощающая темнота. Новая волна жара зарождается внизу живота, накрывая все тело лихорадочной дрожью. Я бессильно кусаю губы, но стоны все равно слетают с языка, растворяясь в полумраке, смешиваются с влажными звуками и тяжелым прерывистым дыханием. Не понимаю, почему тело меня совершенно не слушается. Бедра дергаются и двигаются навстречу Малфою, подстраиваясь под его темп. Поясница выгибается, и я бездумно хватаюсь пальцами за простыни, комкая их и натягивая. Стоны, которые я из глупого упрямство старалась сдерживать, перерастают в бесконтрольные вскрики, и тут я уже даже не пытаюсь бороться, просто утопая в смешивающихся звуках. Движения Малфоя становятся быстрее и настойчивее. Я снова теряю возможность вдохнуть. Жадно пытаюсь заглатывать воздух, но ничего не происходит. Ногти до боли впиваются в ладони. Инстинктивно пытаюсь свести ноги, но Малфой мне не позволяет. Под веками вспыхивают яркие цветастые пятна. Каждая клеточка в теле напрягается до предела. Кажется, еще мгновение, и все вокруг взорвется, расщепится на атомы, сотрется в пыль. Тело сводит неконтролируемой судорогой, лопатки соединяются, приподнимая корпус, а тугой безжалостный узел в животе распускается в мгновение. Я обессиленно обрушиваюсь обратно в груду подушек, чувствуя, как наслаждение растекается по всему телу, и с удивлением понимаю, что в горле першит. По виску стекает капелька пота, теряясь в растрепавшихся волосах, и я бесцельно пялюсь на серебристую кисточку одной из подушек, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд хоть на чем-то. В сознании разливаются отголоски приятных ощущений. Ориентация в пространстве абсолютно утеряна. Я не представляю, что происходит вокруг меня сейчас. Чувствую только, как Малфой подхватывает меня под колени, стягивая немного вниз, и разводят ноги шире. Запоздало ощущаю вес его тела и только сейчас чувствую прикосновение его кожи к моей. Никакой больше мешающей ткани. Ничего, что могло бы нас разделять. Малфой ничего не делает, хотя я знаю, что ему это дается нелегко. Кожей чувствую его напряжение, и все-таки поворачиваю голову, тут же встречаясь с внимательным серым взглядом. На нем все еще остается расстегнутая рубашка, но я совершенно пропустила момент, когда он снял все остальное. Нетерпеливая поза его застывшей фигуры распускает новую волну мурашек. Малфой ждет, внимательно вглядываясь в мое лицо. Я не понимаю, что должна сделать. В голове все еще поразительно пусто. В серых радужках проскальзывает немой вопрос, и я, сглотнув внезапно поступивший к горлу ком, настороженно опускаю подбородок — бессильная имитация кивка. Единственный жест, на который меня хватает. Видимо, этого он и ждал. Малфой толкается бедрами вперед, а я удивленно выдыхаю, услышав вылетевший из меня полустон. Мерлин, я совершенно забыла, каково это. Чувство наполненности накрывает с головой. Нервные окончания, несколько минут назад казавшиеся истощенными, отзываются с новой силой. Мне требуется пара минут, чтобы привыкнуть к забытым ощущениям, но дискомфорт и тупая легкая боль стираются, не вынеся натиска новых волн удовольствия. Малфой наклоняются, продолжая двигаться. Его ладони опускаются на мой живот, с нажимом поднимаются по ребрам, и пальцы сжимаются на груди. Снова слишком сильно, но я не чувствую боли. Горячие губы слепо утыкаются в мой подбородок, но тут же приподнимаются ко рту, заглушая звучный стон. Наконец-то получив хоть какую-то свободу движений, спешно касаюсь его груди, переводя ладони на спину. Мышцы под кожей напрягаются и расслабляются, повторяя темп его резких толчков. Я бездумно вожу руками по горячей коже, ощущая на подушечках пальцев жар. Наши бедра двигаются навстречу, подстраиваясь под ритм, создавая новый, синхронный. Малфой не повторяет моей глупости. Он не пытается сдерживать рвущиеся из него резкие хриплые стоны, и, Мерлин, я не слышала звука приятней. В его глазах горит настоящий огонь, и я всеми силами стараюсь не опускать веки — не хочу расставаться с этой картиной. Ладони спешно поднимаются, и я обнимаю Малфоя за шею, стараясь притянуть его ближе. Кончики пальцев зарываются во влажные волосы. Не удержавшись, прижимаюсь губами к его шее, прикусывая влажную кожу. Нам не стоило утопать во всех этих разборках. Мы потратили непозволительно много бесценного времени, которым следовало распорядиться совершенно иначе. Втягивая в себя солоноватую кожу, пытаюсь прижаться к Малфою еще ближе, когда он вдруг останавливается и, поразительно легко выбравшись из моей хватки, отстраняется. Я не понимаю, что произошло. Первая паническая мысль кричит о том, что я сделала что-то не так, и я испуганно приподнимаюсь на локтях, но все вопросы обрываются короткими репликами: — Перевернись на живот. Встань на колени, — тон, не терпящий возражений. Будто мне в голову действительно может прийти желание возразить. Скользнув быстрым взглядом по лицу Малфоя, старательно выполняю все, что он сказал, уперевшись ладонями в кровать, и только сейчас понимаю, как тяжело мне дается контроль над движениями. Тело отказывается выполнять элементарные действия. Замерев, напряженно задерживаю дыхание. Стараюсь даже не шевельнуться. Малфой не тянет время в этот раз. Он оказывается рядом моментально — чувствую, как его пах вжимается в мои ягодицы. Ладонь опускается на мои бедра и неспешно скользит наверх, очерчивая изгибы тела, а у меня во рту пересыхает от этих властных уверенных прикосновений. Трудно сконцентрироваться на ощущениях и понять, где именно сейчас рука Малфоя, пока его пальцы не оглаживают кожу, очерчивая лопатку. Его ладонь опускается на спину, надавливая на поверхность между лопатками. Я не ожидаю такого напора, и локти сгибаются, подкосившись. Я вжимаюсь грудью в гладкие простыни, пропустив напряженный выдох. Мне не сразу удается понять, чего от меня ждет Малфой, но я очень стараюсь подстроиться. Приходится еще сильнее прогнуться в пояснице, удерживаясь на коленях, и вытянуть руки вперед. Сначала мне кажется, что это ужасно неудобно, но привыкнуть удается поразительно быстро. Рука Малфоя поднимается, скользнув на заднюю поверхность шеи, и задерживается там на пару секунд, поглаживая кожу и рассыпая от места прикосновений стаи горячих мурашек. А потом вдруг надавливает на затылок, вынуждая меня вжаться лицом в гору подушек, и вцепляется в волосы, сгребая их в кулак и оттягивая. У меня не хватает времени отреагировать на этот грубый жест. Пальцы свободной руки сжимаются на моих ягодицах до боли, наверняка оставляя под подушечками отпечатки прикосновений, и Малфой толкается бедрами вперед, выбивая из меня все мысли. От нежности и аккуратности в его движениях не остается и следа. Грубые и резкие толчки ускоряются, а пальцы ожесточенно сминают кожу, но внутри все равно зарождается новая волна удовольствия. Я не могу контролировать вскрики, рвущиеся из меня наружу, но подушки скрадывают все звуки, приглушая их и пряча надрывные нотки. Слух обостряется, жадно ловя смесь быстрых влажных шлепков, хриплых отрывистых стонов Малфоя и едва различимого шороха шелка. Он исступленно вколачивает в мое тело, заставляя сильнее выгибаться и царапать ногтями простыни между жалкими попытками сделать вдох. Ускоряющиеся толчки выбивают из головы контраст между недавней нежностью и нынешней грубостью. Мне не на что жаловаться. Если выбросить из головы все предрассудки и признаться хотя бы себе, то станет очевидно, что сейчас я получаю не меньше удовольствия, чем с десяток минут назад. Ладонь Малфоя прекращает давить на мой затылок, и его пальцы выпускают волосы, но я даже не пытаюсь поднять голову, продолжая утыкаться лицом в подушки. Освободившись, его рука падает вниз, зацепив кожу на животе, и неторопливо поднимается по внутренней стороне бедра, подбираясь к промежности. Пальцы безошибочно находят самые чувствительные отзывчивые точки, бережно на них надавливая и аккуратно двигаясь то по кругу, то вверх-вниз. Святые гиппогрифы, да не бывает так хорошо. Во мне напрочь стирается ощущение времени и пространства. Удержаться на коленях удается только благодаря рукам Малфоя. Контраст между грубыми толчками и нежными прикосновениями сводит с ума. Где-то на задворках сознания вспыхивает радость, что подушки хоть отчасти приглушают мой голос, и я ошарашенно обнаруживаю, что бездумно кусаю гладкую ткань, чередуя необъяснимые всхлипы и лихорадочные вздохи. Пальцы Малфоя двигаются быстрее, надавливают сильнее, и я закрываю глаза, понимая, что губы беззвучно шевелятся, неслышно шепча какие-то глупости. Напряжение в теле нарастает, я просто не могу вместить в себя столько. Новая судорога проходится по телу, и вспышка горячего выжигающего удовольствия сбивает меня с ног, но Малфой не позволяет мне упасть. Я не понимаю, почему все это не заканчивается, но не могу даже осмыслить свой внутренний вопрос. Где-то на границе сознания слышу глубокие отрывистые стоны. Пальцы Малфоя сжимаются на моих ягодицах уже с двух сторон, а выпады бедрами становится жестче и быстрее. Резкие, рваные, безжалостные. Я просто закрываю глаза, пытаюсь унять продолжающуюся дрожь во всем теле, и жадно ловлю ртом воздух, пока не ощущаю, как внутри разливаются вязкое тепло. Кажется, что-то стекает по бедрам, но я не могу полностью доверять своим ощущениям. Да и, честно говоря, мне плевать. Малфой разжимает пальцы, выпуская мои ягодицы, и я обессиленно обрушиваюсь на кровать, все еще пытаясь привести дыхание в норму. В сознании расцветает абсолютная кристальная пустота. Я слышу, как Малфой сдвигается и опускается рядом. Пара рук обхватывает меня, прижимая к его телу. Все еще горячему, влажному и липкому от пота и жара. Дыхание у Малфоя сбитое и прерывистое. Он прижимается щекой к моим волосам, а губы оставляют невесомые поцелуи в области виска. Я часто ошибаюсь. Никогда нельзя заранее предугадать, к чему приведут твои решения. Да и, откровенно говоря, я редко задумываюсь о последствиях, совершая поступки импульсивно и следуя одной только интуиции. Но я знаю наверняка одно. О решениях, которые привели меня в эту спальню и бросили в руки Малфоя, я никогда не стану жалеть. Будь они хоть сотню раз ошибочными. *** В комнате было так тихо, что можно было услышать аккуратное выровнявшееся дыхание. Малфой прижимал к себе маленькое хрупкое тело Поттер и бездумно водил пальцами по ключицам. Губы вжимались в ее затылок, и он медленно втягивал носом воздух, вдыхая легкий ненавязчивый аромат пружинящих кудряшек. Плевать, как это называется. Малфой больше не будет бороться с этим чувством. Не будет его стыдиться. Это противоестественно. Нельзя испытывать стыд за то, что составляет огромную часть тебя. То, что приносит долгожданное умиротворение и безумное удовольствие, просто не может быть неправильным. Поттер упрямо натянула на себя одеяло, скрывая обнаженное тело. Малфой считал это необоснованной глупостью, но спорить не стал. Ему хотелось смотреть на нее. Всегда. Каждое бесценное мгновение, когда он может себе это позволить. Но сейчас пальчики Поттер бережно гладили тыльную сторону его ладони, иногда соскальзывая на запястье, и Малфой довольствовался хотя бы этим. Он провел не меньше четверти часа в спокойном безмолвном забвении, но казалось, что прошло не больше минуты. Малфой лежал и безотчетно думал о том, что сегодня кошмары его не потревожат. Просто не посмеют подобраться к нему, пока рядом остается Поттер. Малфой не смог заставить себя снять рубашку. Головой он понимал, что это глупо и неудобно — ткань смялась и неприятно липла к телу, да и Метка на его предплечье скрыта маскирующей магией, — но логика утратила власть над его действиями. Чуть приподнявшись, Малфой коснулся губами кожи за ушком Поттер и тихо выдохнул: — Я так скучал по тебе, — он почувствовал, как она напряглась под его руками, но все равно продолжил. — Не оставляй меня больше. Никогда, — сглотнул, прикрывая глаза, и добавил почти беззвучно. — Пожалуйста. Поттер шевельнулась, неловко поерзав, но все-таки перевернулась на другой бок, сталкиваясь с Малфоем лицом к лицу. Задумчивый зеленый взгляд скользнул по нему, и Поттер сощурилась, облизнув губы: — Даже если ты будешь меня отталкивать? Справедливо. Он заслужил каждое ее неприятное слово. Каждый недоверчивый вопрос. Малфой заставил себя не отводить взгляд, но это оказалось чертовски непросто: — Особенно если я буду тебя отталкивать. Поттер молчала, задумчиво покусывая нижнюю губу. По ее взгляду невозможно было что-то понять, и Малфой ощутил уже знакомую подступающую панику. Он просит у Поттер слишком многого. Вполне нормально и справедливо будет с ее стороны отказаться. Логично. Разумно. Он просит невероятного. И, что самое отвратительное, Малфой точно знал, что не сможет вернуть ей и половины. Во имя Салазара, никто не заключает такие глупые сделки. Поттер усмехнулась и чуть покачала головой: — Знаешь, думаю, я бы не смогла от тебя отказаться, даже если бы очень захотела, — маленькая ладошка выскользнула из-под одеяла и коснулась щеки Малфоя. — Удачно сложилось, правда? Мерлин, он совершенно не заслуживает такого счастья. Малфой быстро перехватил ее запястье и притянул тонкие пальчики к своим губам: — Ты знаешь, что ты просто чудо? — в сознании скользнул секундный ужас от легкости, с которой мысли вырвались наружу. Малфой напряженна замер, бездумно целуя костяшки ее пальцев. Поттер растерянно моргнула, а потом на ее губах расцвела беспечная радостная улыбка. Смех заполнил комнату. Чистый, звонкий, живой. Она смеялась только для него. — Нет, Малфой, брось, — Поттер смахнула с глаз несуществующие слезинки и, не заметив на лице Малфоя и намека на насмешку, постаралась придать себе серьезный вид. — Можешь почаще говорить мне об этом. Я постараюсь запомнить. Малфой улыбнулся. Его переполняло тепло и искренняя благодарность, смешивающаяся с умиротворяющей нежностью. — Ты сильно устала? — уточнил он, подушечкой большого пальца вычерчивая узоры на раскрытой ладони. Поттер замешкалась на секунду, мотнула головой: — Не особо. А что? Малфой знал, что она врала, но никто ведь не тянул ее за язык. Сдвинув руки вниз, он опустил ладони на бедра Поттер и потянул ее на себя, аккуратно разворачивая. Поттер, оказавшись сверху, на мгновение показалась растерянной. Одеяло стало бесполезным, и Малфой откинул его в сторону с мрачным удовлетворением. Взгляд жадно прошелся по женской фигуре, но просто смотреть было уже недостаточно. Поттер уперлась ладошками в его живот, чтобы удержать равновесие. На раскрывшихся бедрах расцветали следы слишком резких прикосновений, но Малфой не ощущал угрызений совести. Ему нравились эти отметины. Они буквально кричали, что Поттер принадлежит ему. Растрепанные черные кудри струились по плечам, спадая на грудь. Малфой поднял руки, откидывая их назад. Ладони легли на острые плечи, спустились вниз, обхватывая грудь. Поттер шумно выдохнула и дернула бедрами, усиливая собирающееся возбуждение. На ее щеках появился знакомый розоватый оттенок — Малфой смотрел слишком пристально и внимательно. — Только полный идиот может упустить такой подарок судьбы, — покачав головой, еле слышно произнес Малфой, надеясь, что Поттер не разберет, что он сказал. Разумеется, она все прекрасно расслышала. Черные брови слегка приподнялись, и Поттер беспечно пожала плечами: — Так не будь идиотом, Малфой, — заявила она. Малфой не сдержал улыбку. Он очень постарается не быть идиотом, но иногда это не так просто. Опередив его желание, Поттер наклонилась, накрывая губы Малфоя своими. Спокойно, неспешно, но от этого не менее чувственно. Сейчас им точно некуда торопиться. Малфой улыбнулся шире, чувствуя, как язык Поттер касается его губ, ее ладони обхватывают его лицо. Да, его ждет спокойная умиротворенная ночь, лишенная ужасных мыслей и кошмаров. Он провалится в глубокий размеренный сон и наконец-то сможет не просыпаться посреди ночи на сбитых простынях. Обязательно. Так все и будет. Только чуть позже.