Chasing Shadows
29 октября 2022 г., 18:06
Первое приятное утро за бесконечную долгую неделю. Ласковое, солнечное, вкрадчивое, пропитанное бережными прикосновениями. Оно началось с аккуратных пробуждающих поцелуев и переросло в нечто очень нежное и чувственное. Близость, совершенно неуместная вчера вечером, сегодня утром стала настоящим спасением. Без привычных грубостей. Никакой смеси боли и удовольствия. Чистое удовольствие. Только оно.
Правда, потом пришлось судорожно собираться и нестись в Большой зал, но это ерунда.
Я смогла отлично выспаться, несмотря на то, что мы даже не расстелили диван. Так и уснули — Малфой, положив голову на мои колени, а я, сжавшись в углу дивана.
Ничего не затекло и не болит. Да и сон был приятный. Спокойный и размеренный. То, что действительно было мне необходимо. Маленький островок безмятежности в океане мрачного хаоса.
Гарри деятельно размахивает руками, рассказывая новые игровые стратегии всем собравшимся за гриффиндорским столом. Дин даже оставляет завтрак, внимательно впитывая каждое слово нашего капитана. Джинни подбирается ближе и вдумчиво кивает, но не рискует подолгу задерживать взгляд на Гарри.
Надеюсь, они оба остынут и все наладится. Нельзя упускать свою судьбу из-за глупого недоразумения. Не верю, что все может закончиться вот так.
Хорошее настроение и долгожданная легкость пробуждают аппетит, и я с наслаждением откусываю тост с вишневым джемом, прикрывая глаза. Вкусный. Краем уха слушая все предложения Гарри, бездумно рассматриваю зал. Взгляд замирает, запнувшись о платиновую макушку. Волна нежности приподнимает уголки губ. Я просто не могу с этим бороться.
Малфой размеренно переговаривается с Забини и Монтегю, а потом отставляет тарелку и поднимает голову, мгновенно находя меня взглядом. Он не спешит отворачиваться, и через пару секунд уголки его губ едва заметно вздрагивают, посылая мне тайную улыбку через весь зал.
Крошечная шалость. Маленький подарок при всей школе. Большее, что мы можем себе позволить.
Но и это прекрасно. И этого достаточно.
Светиться от радости и прилива нежной благодарности посреди Большого зала, пялясь на Драко Малфоя за слизеринским столом, — не лучший способ скрывать нашу связь, поэтому я прячу улыбку за глотком кофе и опускаю взгляд в тарелку, отправляя в рот кусочек персика. Хорошее настроение никуда не исчезает и замаскировать его не так уж и просто. Нужно занять себя чем-то, иначе мое маленькое неоправданное счастье быстро станет достоянием общественности.
Попытка вслушаться в глобальные планы Гарри проваливается — я совершенно не могу осмыслить, что он говорит. Все сознание заполняется воспоминаниями о мягких губах, теплых рук и серых грозовых глазах. Придется искать другие способы отвлечься.
Вскинув голову, я внимательно осматриваю зал, избегая даже случайного взгляда в сторону слизеринского стола. Борьба с искушениями — не мой конек, так что не стоит испытывать себя.
Точно. Нужно найти Кевина и извиниться за вчерашнее. Я готова компенсировать пропуск занятия сегодня же.
Беглый взгляд по студентам не находит знакомую светлую макушку. Я пробую еще раз, смотря внимательнее, но снова безрезультатно. Удивительно, что Кевин сам еще не нашел меня, чтобы посетовать на очередной пропуск занятия.
Стоит все же разыскать его и извиниться. Быстро коснувшись локтя Гарри, я обещаю ему скоро вернуться, но он словно и не замечает, поглощенный разговорами о квиддиче, а я хмыкаю. Кое-что неизменно. Мой брат может отказаться от чего угодно, кроме любимой игры.
Я перешагиваю через скамейку, окидывая Большой зал более пристальным взглядом. Кевина все еще не видно, зато я замечаю его друзей. Небольшая компания третьекурсников сидит вместе, и я решительно двигаюсь к ним.
Остановившись за спинами четырех парней, склонивших друг к другу головы, заговорщицки перешептывающихся и сдержанно хихикающих, я невольно улыбаюсь, вспоминая наш третий курс. Один из самых спокойных и беззаботных. Мы так же шушукались с Гарри у всех на виду и давились хохотом, уверенные, что никто не поймет причин нашего веселья. Чудесное было время.
Любопытство толкает меня поближе, но подслушивать чужие разговоры невежливо, и я негромко покашливаю, привлекая к себе внимание.
Третьекурсники тут же оборачиваются. Самый высокий из них, вытянутый и щуплый парень с россыпью веснушек и огненной копной волос — Роберт, кажется, — широко улыбается и протягивает:
— Вероника? Привет.
Остальные тоже приветственно кивают, а потом начинают красноречиво переглядываться, безуспешно пытаясь спрятать улыбки и слетающие смешки. Они смотрят на меня со смесью удивления, доброй насмешки и веселого недоверия.
Ничего не понимаю, но на то они и третьекурсники. Самое подходящее время для необъяснимого веселья и беззаботной радости.
— Привет, ребята, — бросив попытки разгадать их переглядки, улыбаюсь, невольно перехватив радостное настроение. — Не знаете, где Кевин?
Коди Картер — парнишка с непослушными черными кудрями, похожий на милого мышонка, — красноречиво поигрывает бровями, но не торопится отвечать, а вот Сэм — самый близкий друг Кевина — все-таки отзывается через целый десяток секунд тишины:
— Так тебе лучше знать, Вероника, — сдержать улыбку у него не выходит, и Сэм бросает безуспешные попытки, радостно вздергивая уголки губ.
Не нравится мне это. Что за глупости? Что они там себе придумали? Или Кев им что-то разболтал?
Переступив с ноги на ногу, пытаюсь скрыть проскользнувшую неловкость, вежливо сводя брови:
— В смысле?
Если они не прекратят сверлить меня своими странными непонятными взглядами, я и впрямь начну смущаться. Этого еще не хватало.
Роберт проводит пятерней по волосам, зачесывая жесткие пряди наверх, и, оглядев друзей, объясняет за всех:
— Он же ушел с тобой потренироваться, а потом вы пропали. Мы не видели ни тебя, ни Кевина до утра, вот и подумали, что вы вместе…
Смущение пробивается легким румянцем на веснушчатых щеках, и Роберт опускает взгляд, неопределенно поводя подбородком.
Улыбка слетает с моих губ, а радостное настроение разлетается на куски, ледяными осколками впиваясь в подкорку. Я глотаю судорожный выдох, и голос садится:
— То есть? — приходится откашляться, чтобы вернуть контроль над голосовыми связками. — Он не вернулся в гостиную? В спальне он тоже не ночевал?
Я изо всех сил стараюсь спрятать напряженные нотки, но ехидное понимание и веселье постепенно сползают с лиц гриффиндорцев. Сэм хмурится и, сглотнув, с надеждой переспрашивает:
— Разве он был не с тобой все это время?
Идиоты. У них друг не вернулся в спальню, а они и бровью не повели.
— Меня не было вчера на квиддичном поле, — отрывисто выдыхаю, пока вдоль шеи расползается холодок.
Спокойно. Мы с Гарри столько раз не ночевали в своих спальник, что и не сосчитать. Годрик, мы с Гарри — совсем другая история.
Назойливый шум в ушах заглушает неуверенные вопросы. Я разворачиваюсь, оставляя растерянных третьекурсников, и шагаю к Гарри, убеждая себя не перейти на бег. Не хватало еще разводить панику.
Все в порядке. Кевин в порядке. Нужно просто в этом убедиться.
— На секунду, капитан, — не позволяя Гарри даже закончить фразу, дергаю его за рукав мантии, вытаскивая из зала.
— Что случилось, Рони? — брат едва поспевает за моим торопливым шагом и взволнованно заглядывает в мое лицо.
Я останавливаюсь возле подоконника и вытягиваю похолодевшую ладонь, требовательно тряхнув пальцами:
— Карту. Дай Карту, — слова хрипнут и царапают глотку.
Паника методично бьется в сознании, стремясь прорвать барьер. Я стараюсь не поддаваться и сохранять рассудок трезвым. Иначе ничего не сделать.
— Да что стряслось? — хмурится Гарри, но все же вытаскивает из сумки желтый потрепанный пергамент.
Я не могу ответить. Любые озвученные опасения словно обрастают реальной силой. Сейчас я найду Кевина, и мы вместе посмеемся над моей паранойей.
Выхватив из пальцев брата Карту, разворачиваю ее прямо на подоконнике и шепчу знакомую с детства формулу, игнорируя слоняющихся по коридорам студентов. Не до конспирации сейчас. Плевать на осторожность.
По пергаменту расползаются чернильные линии, быстро принимая очертания Хогвартса, и я жадно всматриваюсь в них, не дыша. Взгляд хаотично мечется по Карте, выискивая имя, но вечно спотыкается на других студентах.
Это все моя невнимательность. У меня просто не хватает терпения досконально рассмотреть каждый уголок.
Заново. Еще раз. Снова. Каждый коридор, каждый уголок, каждый крошечный темный альков.
Запнуться за чужую фамилию. Ничего не найти. Начать по новой.
Я твержу про себя, что все в порядке, но сердце уже норовит выломать ребра, а пальцы немеют, не слушаясь. Во рту пересыхает, и я натужно сглатываю.
— Да где он, Мерлин? — прикусив губу, зло расправляю Карту, но уже знаю, что это не поможет.
— Кто он, Рони? — Гарри наклоняется, разглядывая перемещающиеся точки, и его беззаботный вид вселяет в меня прилив ужаса.
Его нет. Кевина нет на Карте. Сколько бы я ни сверлила ее взглядом, он не появится.
Какого дьявольского гиппогрифа? Карта спятила и не работает.
Карта никогда не лжет, Мерлин.
Спокойно. Он может быть в Хогсмиде. Пробрался туда и потерял счет времени. Да я ведь сама показала ему парочку тайных ходов. Именно так.
Издевательский голос в черепной коробке твердит, что отрицание не поможет. Да нахер его.
— Вероника? — тихое неуверенное обращение за спиной заставляет меня вздрогнуть.
Дернувшись, резко оборачиваюсь, задев Карту и утянув ее на пол, и натыкаюсь на четыре испуганных растерянных взгляда.
— Что происходит? — робко спрашивает Сэм, нервно оттягивая рукава мантии. — Где Кевин?
В Хогсмиде. Кевин в Хогсмиде. Точка.
— Идите на урок, — рявкаю, напрочь утратив контроль над голосом.
Я его найду. Мерлином клянусь, я его найду живым и здоровым. А потом устрою такую трепку, что он пару недель и не заикнется о квиддиче.
Мысли проносятся в голове хаотичным вихрем, совершенно не помогая. Я пытаюсь медленно выдохнуть и успокоить дрожащие пальцы, но ничего не выходит.
Паника прорывается в сознание, сметая все на своем пути. Я сдаюсь. Не знаю, что делать, поэтому просто поддаюсь ее течению, бросаясь вперед. Оставляю Гарри, что-то выясняющего у Сэма, потерянных третьекурсников и раскрытую Карту, и несусь вперед, не жалея сил и не заботясь о мнении тех, кто сможет меня увидеть.
Ноги выносят меня из Хогвартса. Я ничего не вижу — картинка смазывается от быстрого бега — и выскальзываю через парадные двери, слетая по широким ступенькам.
— Вероника? — удивленный голос кажется смутно знакомым, но я не останавливаюсь.
Воздух в легких заканчивается слишком быстро, и по груди расползается палящий жар. Я не пытаюсь понять, бежит ли кто-то за мной — наверняка где-то неподалеку Гарри, — и упорно несусь к квиддичному полю, чудом не слетев кубарем с холма.
Даже когда школьные туфельки утопают в песке, а перед глазами маячат трибуны и игровые кольца, я не могу остановиться, отчаянно мечась по полю. Яркое солнца слепит, колени дрожат и рискуют вот-вот подогнуться.
В грудную клетку словно песка насыпали — каждый вздох — мука. Я не знаю, что делать. Не знаю, куда идти. На поле пусто, и я бездумно ношусь по площадке, пока ноги не отказываются подчиняться, не желая потакать бессмысленным порывам.
Нужно перевести дыхание. Восстановить глупо растраченные силы и продолжить поиски. Только где искать? Найти студента в окрестностях Хогвартса даже сложнее, чем испуганного нарла в лесу.
Шаги сзади поглощает песок, но голос, сбивающийся от неровного дыхания, все-таки достигает моего сознания:
— Вероника? Что стряслось? Нельзя нестись из замка сломя голову и игнорировать всех вокруг. Я оставил пост. Дьявол!
Я оборачиваюсь, едва узнавая молодого парня в мантии мракоборца. Руфус Шелби — папин ученик, только недавно получивший работу в мракоборческом центре. Он сверлит меня возмущенным кофейным взглядом и упирается ладонями в колени, хоть немного компенсируя свой огромный медвежий рост.
— Студент пропал. Третьекурсник. С вечера никто не видел, — отвечает появившийся в поле зрения Гарри.
Руфус дергает квадратном подбородком, и вся легкость исчезает с его лица. Он поджимает узкие губы и чеканит:
— Я вызову мистера Поттера и мистера Блэка. Вернитесь в замок. Оба. Живо.
Не хватало мне еще приказов от новоиспеченных мракоборцев. Пусть командует кем-нибудь другим и выполняет свою работу, а у меня есть дела поважнее отсидки в стенах школы.
— Еще чего, — раздраженно сплюнув, разворачиваюсь, собираясь идти вперед.
Понятия не имею, куда. Куда бы я пошла с квиддичного поля, если не в замок?
Проверить свою интуицию и придумать варианты мне не удается. Сильные пальцы сжимаются на моем предплечье, и я вынужденно торможу, так и не сделав ни шага.
— Вероника, пожалуйста, иди в школу. Ты должна быть в безопасности.
Единственное, что удерживает меня на грани истерики, — слабая надежда, что все поправимо. Что я смогу найти Кевина. У меня нет времени церемониться с тем, кто пытается лишить меня и этого.
Разум отключается, отдаваясь во власть рефлексов. Я резко разворачиваюсь, игнорируя мгновенную боль в предплечье, и кончик палочки убирается в грудь Руфуса:
— Нахрен школу. Нет никакой безопасности.
Боль прекращается, но Руфус не выпускает меня, только перехватывает поудобнее. Уголки его губ быстро приподнимаются, и он проникновенно наклоняет голову, заставляя русую челку упасть на широкие брови:
— Собираешься драться со мной, Вероника? Серьезно? — снисхождение отчетливо прорисовывается в каждом звуке.
В самом деле, я ему не соперник. Никому не соперник.
Сознание жадно цепляется за любую возможность не думать о Кевине, и я щурюсь, пожимая плечами:
— Меня папа учил всю жизнь, а тебя только три года, — глупый фарс, необоснованный и нелепый, но сейчас я готова выгрызать свободу передвижений, если потребуется.
Мне нужно найти Кевина. Остальное — пустое.
Руфус наклоняет подбородок, приподняв свободную ладонь, и сводит брови:
— Нападение на мракоборца при исполнении — не лучший способ помочь, — он пытается воззвать к голосу разума, но тщетно. Едва ли хоть кто-то способен на это сейчас.
Ноздри яростно раздуваются, и у меня дергается уголок рта:
— Напиши жалобу моему отцу, он разберется.
В кофейных глазах мелькает сожаление и осуждение. Руфус облизывает губы и протягивает почти умоляюще:
— Я не могу позволить тебе рисковать, Вероника. Я должен защищать учеников.
Он тяжело вздыхает и собирается продолжить, но за его спиной вырастают четверо друзей Кевина. Запыхавшиеся и раскрасневшиеся, они испуганно переводят взгляды с меня на мракоборца и Гарри. Сэм сжимает руки в кулаки и вопрошает, нервно повышая голос:
— Да что происходит?
Годрик, я ведь велела им идти на занятия!
К черту. Сейчас их появление даже кстати.
Воспользовавшись моментом, выдергиваю руку, чуть не рухнув назад, и киваю на гриффиндорцев, пожимая плечами:
— Так защищай. Третьекурсникам точно стоит быть в замке.
Едва ли в мракоборческом центре рассказывали, что делать с кучкой непослушных детей, напуганных и сбитых с толку. Руфус растерянно оглядывается, но ему не сладить со всеми сразу, а применять силу к студентам он не станет. Повезло, что сегодня дежурит именно он. Кто-нибудь постарше сгреб бы нас в охапку и за шкирку отволок в замок.
— Я вызываю мистера Поттера. Ни шагу с поля, — беспомощно заявляет он и оборачивается к друзьям Кевина.
Пусть делает, что пожелает. Я не обязана подчиняться его приказам. Главное, что теперь я свободна.
— Осмотрим окрестности? — серьезное лицо Гарри вырастает передо мной. — Я пойду в сторону озера, — он не дожидается ни ответа, ни благодарности и, коснувшись моего плеча, поддерживает во мне почти рухнувший барьер, отделяющий от панической истерики. — Мы его найдем.
Прямая спина брата удаляется, и я провожаю его взглядом. Гарри всегда знает, что делать. Он точно не поддается слабостям. Ничто не помешает ему помочь тем, кто в этом нуждается.
Мне бы хоть каплю его стойкости.
Мотнув головой, выгоняю все лишние мысли и беспомощно осматриваюсь. Куда бы я отправилась, если бы пришла позаниматься полетами, но так и не дождалась своего наставника?
Мерлин, пусть у меня хотя бы сейчас проявится ведьминская интуиция.
Я закрываю глаза и медленно вдыхаю, жадно прислушиваясь к подсказкам подсознания. Секунда, десять, сорок. В ответ по черепной коробке разливается кристальная тишина, и я яростно стискиваю кулаки, дергаясь в случайном направлении.
Если Мерлин не желает давать подсказки, то я обойду всю территорию Хогвартса. Буду идти, пока не найду Кевина. Сколько бы это ни продлилось.
Лишенная догадок и здравых мыслей, я просто брожу по окрестностям квиддичного поля. Пытаюсь ускориться, но ноги отказываются двигаться быстрее. Ногти царапают кожу ладоней, и маленькие пощипывающие ссадинки помогают удержаться на краю пропасти. Я твержу про себя, что нужно убрать палочку, но продолжаю сжимать нагревающееся древко.
Глупость какая. Ни при одном из раскладов она мне не понадобится.
Поднявшись на ближайший холмик, я осматриваюсь, но и здесь никого нет. Под ногами тихо шелестит высокая трава. Кусты сирени распустили нежные голубые цветки неподалеку от высокой массивной яблони. Аромат пыльцы смешивается со сладким медовым запахом, даря ощущение весны и тепла, и совсем не сочетается с моим состоянием.
Уставившись на белые цветочки на дереве, я бездумно шагаю к яблоне, попросту не зная, что еще делать, но так и не дохожу. Носок туфли цепляется за что-то, и я теряю равновесие, устало сваливаясь в траву.
С языка так и не срывается вспыхнувшее в голове испуганное ругательство. Я наклоняюсь, пытаясь отыскать причину своего падения. Ладони, вслепую шарящие по траве, натыкаются на что-то длинное и гладкое.
Я сжимаю пальцы и поднимаю руки, уставившись на обломки метлы. Моей метлы. Древко сломано примерно посередине, и я недоверчиво касаюсь пальцами острых торчащих щепок, огладив лакированный конец.
Рот заполняется слюной, и я шумно сглатываю. Стараюсь ровно дышать, но грудная клетка вздымается и опускается с дикой скоростью. Пальцы белеют, вцепившись в обломки метлы, и я откидываю их в сторону. Порыв ветра перебрасывает волосы со спины на плечи. Я не могу понять, откуда шум — то ли ветви яблони колышутся оглушающе громко, то ли кровь в ушах гудит.
Я хочу подняться, но не понимаю, зачем. Да и не получается ничего.
Бросив даже пытаться, на коленях перебираюсь вперед, наугад выбрав направление. Длинные травинки ласково оглаживают бедра над школьными гольфами.
Взгляд мечется по зеленому покрывалу, выискивая любую мелочь, но я все равно замечаю черную ткань мантии, только едва не опустив на нее колено. По краям тянется красно-желтая полоска, и на горле словно сжимаются гнилостные когтистые пальцы.
Шелест листвы, короткие переливы птиц, шум ветра и непрерывное копошение насекомых исчезают, растворяясь в абсолютной тишине. Я словно попадаю под купол, не пропускающий ничего извне, и утрачиваю связь с реальным миром.
Зубы впиваются в нижнюю губу, закусывая, на языке отдается медный привкус. Я подаюсь вперед всем корпусом, раздвигая траву.
Ужас смешивается с отрицанием, обездвиживая. Я вижу изорванную на спине мантию и светлые каштановые пряди на затылке. Воздух исчезает из легких, разогнав болезненную волну, сотрясающую все тело. Сердце спотыкается и пропускает удар, никак не желая возобновлять ритм. Так долго, что за грудиной печет и мне начинает казаться, что я сейчас умру.
Я не умираю. Вскидываю руки, с трудом поднимая их, словно пространство вокруг становится вязким и плотным. Пальцы вцепляются в плечи, комкая грязную мантию, и переворачивают тело рывком.
Колючий тошнотворный ком впивается в горло. В ушах разносится оглушительный писк, а в сознание моментально вонзаются детали-осколки, навсегда врезаясь в память.
Вьющиеся светлые волосы слиплись, падая на окровавленный лоб. Вздернутый нос сломан. Пугающе бледная кожа покрыта ранами и царапинами и испачкана в темных багряных пятнах. Запекшихся, походящих на корку. Ворот белой рубашки разорван и усыпан алыми кляксами. Распухшая полоска бледных губ больше никогда не изогнется в доброй милой улыбке. Ноги вывернуты под неестественным углом, и брючина на левой разодрана. Из дыры проглядывается что-то плотное и острое.
Мир перед глазами плывет. Голова кружится и исступленно мотается из стороны в сторону. Желудок скручивается.
— Нет-нет-нет, — губы беспрерывно двигаются, но я не слышу слова. — Кевин! Эй, Кев!
Отрицание толкает меня вперед, заставляя наклониться и вцепиться в плечи Кевина. Ладони касаются открытых участков, и я нервно отдергивая их. Кожа у Кевина ледяная, а тело кажется одеревеневшим.
— Нет, не может этого быть, — невнятный лепет стекает с языка.
Я вцепляюсь в плечи Кевина, потянув его на себя. Тело оказывается слишком тяжелым, и я вынужденно наклоняюсь сама. Шквал ужаса смешивает неверие, боль и панику в единый неразделимый порыв, и я отчаянно сотрясаю Кевина за плечи, пальцами пытаясь стереть кровь с его кожи:
— Да очнись же ты, Кев! Приди в себя! Пожалуйста, Мерлин, открой глаза! — я не слышу свой крик и не знаю, когда он перерастает в нечленораздельный вой.
В горле начинает першить, и каждый требовательный звук царапает глотку.
Я отказываюсь принимать происходящее. Схватив палочку, бормочу все известные мне исцеляющие заклинания. Кисть с палочкой ходит из стороны в сторону, пальцы сводит судорогой, а губы дрожат, путая слова, но я не останавливаюсь.
Они не работают. Чары не действуют. Ни одно заклинание.
Отбросив бесполезную деревяшку, я снова вцепляюсь в окоченевшее тело и продолжаю звать Кевина, зная, что он не ответит.
Что-то дергает меня сзади, но оттащить меня так легко не выйдет. Я намертво вцепляюсь в Кевина, прижимаясь к нему, и упорно пытаюсь брыкаться и вырываться.
Никто не смеет отнимать его у меня. Никто не помешает мне попрощаться.
Очередной рывок разделяет нас, и я слепо сжимаю пальцы, цепляясь за все подряд. В руках остаются длинные травинки.
Яркие, зеленые, блестящие на солнце от запекшейся крови.
Во рту пересыхает от укола осознания, а потом все поглощает тьма.
***
Холодная пустая уборная. Завывание ветра за окном. Густая вязкая кровь, переливающаяся за бортики раковин. Я неподвижно стою, наблюдаю, как алое море подбирается к моим коленям, поднимается до груди и пачкает подбородок. Не пытаюсь бежать и сопротивляться, даже не набираю в грудь воздух. Не жду неизбежного и сама погружаюсь с головой.
Недостаток кислорода разрывает грудь вспышкой боли. Тело содрогается в агонии, и я открываю глаза.
Мягкий желтый свет от свечей падает на узорчатый красный ковер. На деревянном журнальном столике дымится фарфоровая чашечка на блюдце, рядом стоит пузырек с мерцающим зельем. Под моей щекой чье-то колено, и пальцы ласково и монотонно гладят меня по волосам.
Это все просто сон. Четкий понятный сон. И тогда у меня есть шанс все исправить.
Я знаю, что это не так, иначе уже неслась бы на квиддичное поле. Никому не под силу изменить уже случившееся, но я знаю кое-что, способное повлиять на будущее.
Рывком поднявшись, сбрасываю с себя шерстяной мягкий плед и пытаюсь совладать с цветастыми мушками перед глазами. Движение отдается мгновенной болью в затылке и затекших мышцах.
— Рони? Мерлин, наконец-то, — Гарри придвигается, сгребая меня в охапку, и отстраняется, держа меня за плечи и оглядывая. — Прости за чары. Я не хотел тебе навредить, но иначе оттащить тебя не вышло.
Растрепанные черные волосы. Усталый зеленый взгляд, пропитанный виной и горечью. Бледная кожа и напряженные челюсти. Мой брат выглядит паршиво. Наливающийся на скуле синяк — видимо, моих рук дело.
Теперь понятно, что произошло.
Опустив взгляд, я замечаю, что у меня дрожат руки, на через секунду осознаю, что все тело бьет лихорадка.
Неважно. Все это не имеет никакого значения.
Гарри не собирается меня выпускать. Предусмотрительно, но бессмысленно.
Затекшие ноги едва слушаются, но я поднимаюсь, вырываясь из рук брата. Ориентироваться в пространстве выходит плохо. Я натыкаюсь на угол письменного стола, роняя причудливую фигурку с вращающимся звездами, цепляюсь носком туфли за края ковра, но все-таки выбираюсь из кабинета Дамблдора под встревоженные вопросы Гарри.
Он торопливо двигается за мной, пытаясь выяснить, в чем дело, но мне нечего ему ответить. Бьющееся в висках открытие ведет меня вперед, с каждым шагам вынуждая ускоряться, хотя я смутно понимаю, куда иду. В коридорах дыхание сбивается, и я все-таки срываюсь на бесцельный бег. Лихорадочная дрожь усиливается, подгоняя меня в неизвестность.
Когда скребущееся под ребрами отчаяние усиливается, становясь невыносимым, я дергаюсь вперед, за угол, и замираю.
Картинка расплывается, смазывая коридор, — перед глазами все еще пляшут цветастые искры. Все, что я могу разглядеть в бликах факелов, — все, на чем фокусируется зрение, — ровная спина в министерской мантии, длинная шея и беспорядочная черная копна волос.
— Папа! — крик выходит сдавленным и царапает горло, но я повторяю его и бросаюсь вперед. — Папа!
Папа оборачивается, стоит первому звуку слететь с моих губ. Мрачное лицо светлеет проблеском облегчения, лохматые брови расслабляются, и на губах появляется вымученная, но родная улыбка. Папа раскрывает объятия, позволяя врезаться в его грудь с разбегу, и спешно гладит меня по спине, быстро проговаривая:
— Слава Мерлину, милая. Ты в порядке? Как себя чувствуешь? — ворох заботливых взволнованных вопросов взметается вокруг меня, ограждая от остального мира.
Больше всего на свете мне хочется остаться в крепких теплых объятиях, дарящих ощущение абсолютной безопасности, вдыхать аромат мускуса, шафрана и сандала и позволить наконец горячим слезам течь по щекам, потому что плакать в папиных руках — вовсе не зазорно. Вместо этого я рывком отстраняюсь, отказываясь сразу от всего, и сжимаю в руках края министерской мантии, спешно лепеча:
— Я все поняла. Все поняла. Что все это значит. Я разобралась в идиотских снах, — от нетерпеливого придыхания слова крошатся и проглатываются.
Папа моментально серьезнеет и, перехватив меня за плечи, наклоняется, пытаясь вклиниться в бессвязный поток:
— Рони, милая, подожди, — он мрачнеет, опуская подбородок. — Не говори ничего.
Ни просьбы, ни изменившийся в секунду серьезный тон меня не остановят. Я вообще не уверена, что способна остановиться и замолчать:
— Море крови. В школе. Понимаешь? Вот к чему все это было.
— Тише, милая, — папа прикладывает палец к губам и беспомощно оглядывается, вынужденно скосив глаза в сторону.
Я впервые вижу на его лице проблеск то ли паники, то ли страха, но слова льются из меня уже против воли:
— Мы утонем в крови. Понимаешь, что это значит? Мы все. Это не просто так. Это…
Широкая шершавая ладонь зажимает мне рот, и я давлюсь проглоченными звуками. Бескомпромиссная сила отрывает меня от пола, прижимая к теплой груди. Совсем как в детстве.
— Привет, принцесса. Уделишь мне немного времени? — хриплый голос раздается совсем тихо, а потом усиливается, обращаясь уже не ко мне. — Нам нужна пара минут. Я должен убедиться, что она в порядке. Справишься, Джеймс?
Папа кивает и, одарив меня секундным виноватым взглядом, отворачивается. Только сейчас я понимаю, что рядом с ним стоят люди, но не успеваю разглядеть их. Слышу только чей-то скрипящий голос:
— Разумеется, мы все понимаем. Такое потрясение, да еще и оглушающие чары потом.
Я не свихнулась! Я не сумасшедшая и прекрасно понимаю, что говорю. Сумасшедшие здесь только те, кто не хочет относиться к моим словам серьезно.
Мне хочется брыкаться и вопить об этом неразумным взрослым, но теплая ладонь все еще зажимает рот, да и поворот отрезает от меня компанию волшебников.
Мерлинова мать, какая идиотка. Будто папе проблем не хватает.
Меня перестает бить крупная дрожь, когда ноги касаются твердой поверхности и бережный толчок заставляет опуститься на широкий подоконник. Сириус приваливается плечом к стене и устало откидывает с лица вьющиеся пряди, разрешая:
— Теперь говори.
Усидеть на месте не удается. Я вскакиваю с подоконника, сжимая и разжимая холодные пальцы. В голове куча мыслей, но я выплевываю только:
— Я не сумасшедшая!
Сириус размеренно кивает и серьезно отвечает:
— Я знаю. И Джим знает. Не сердись на него, он пытается защитить тебя. Просто задумайся, что могут решить другие, услышав твои любопытные заявления.
Прописка в Мунго обеспечена.
Желание доказывать очевидные вещи во мне растворяется, уступая место мрачной обреченности и вине. Потупив взгляд, я перебираю пальцами края рукавов и с трудом шевелю губами:
— Да, прости. Не знаю, что на меня нашло.
Тяжелый вздох вырывается из груди Сириуса, и теплая ладонь опускается на мою макушку, вынуждая уткнуться в его грудь:
— Тебе не за что извиняться, принцесса. Все в порядке, — крестный отстраняется, не позволяя мне потонуть в бесконечной умиротворяющей заботе. — У нас мало времени, так что…
У меня покалывает кончики пальцев. Такие слова никогда не несут ничего хорошего.
Вскинув голову, перебиваю Сириуса, надеясь, что ошибаюсь:
— Мне снова придется говорить с людьми из Министерства? С теми же?
Еще до ответа крестного все становится предельно ясно. Надежда разбивается под виноватым серым взглядом, и у меня опускаются руки. Я не вынесу снова вежливое безразличие Терстоуна и его идиотские вопросы. Только не сейчас. Только не когда дело касается Кевина.
В глазах начинает печь, но слезы не скатываются.
Пальцы Сириуса сжимают переносицу, растирая кожу, и он дергает головой, встряхнув вьющимися прядями:
— Понимаю, что видеть их снова тебе совсем не хочется, — слишком аккуратный подбор выражений — паршивый знак. — Мы пытались этого избежать, но ты нашла оба тела. Это вызывает вопросы.
Мне бы испугаться, но я не чувствую страха. Бояться за себя сейчас — последнее, на что я готова. Это просто смешно. Какие вопросы? Обвинят меня в несчастных случаях?
Ожидаемая реакция не наступает, и Сириус недоверчиво хмурит брови, но времени на разборки действительно нет.
— Хорошо, — вздыхает он. — Ты помнишь, что произошло?
Это шутка какая-то? От таких воспоминаний не избавиться.
Всплывшие в голове картины изувеченного тела выталкивают из меня гневный шепот:
— Я знаю, что произошло. Кевина убили.
Озвученная вслух правда впивается в подкорку, выворачивая наизнанку. Меня словно что-то толкает между лопаток, и я еле удерживаюсь на ногах, уничтоженная и раздавленная.
Мрачная тень опускается на лицо Сириуса. Он дергает подбородком, но все-таки смотрит прямо на меня и выпускает шквал вопросов:
— Кто? Когда? Как? Какой мотив? У тебя есть доказательства?
Жестокий способ показать несостоятельность моих заявлений. Распахнув рот, я отшатываюсь от крестного, с ужасом протягивая фразу, которую никогда не должна была ему говорить:
— Ты мне не веришь.
Сириус гневно поджимает губы и шагает на меня, не позволяя увеличить дистанцию между нами. Серые глаза сужаются, но он смягчает голос, устало качая головой:
— Я верю, принцесса. Но поверят ли они? Чего ты добьешься? Твои слова против отказа Министра принимать реальность.
Все, что я скажу, — не больше, чем пустой звук. Все, чего я добьюсь, — палата в Мунго. Все не может быть так. Не должно.
Руки опускаются, и плечи горбятся, словно я могу так спрятаться от мира. Как можно принять такое?
— Что мне делать? — беззвучно уточняю, бросив на Сириуса короткий умоляющий взгляд.
Пусть он скажет. Даст какие-то инструкции. Объяснит, как бороться, когда обреченность придавливает к земле. Я не умею.
Задумчивое покачивание головой не сулит внятных ответов. Сириус тяжело вздыхает и наклоняется, всматриваясь в мое лицо:
— Я не стану тебе ничего запрещать. Говори то, что считаешь нужным, но думай, к чему это приведет. Я в любом случае буду на твоей стороне и поддержу.
Почему, Мерлин? Именно сейчас, когда я нуждаюсь в подсказке и готова просто подчиниться, мне дают свободу действий.
Видимо, этот выбор нужно сделать в одиночестве, но я совсем не чувствую в себе готовности для таких решений.
Вяло кивнув, опускаю голову, а Сириус обнимает меня за плечи, увлекая к кабинету Дамблдора, и касается губами моей макушки:
— Все будет хорошо, принцесса. Вот увидишь.
Боюсь, хорошо уже ничего не будет, но спорить с крестным не собираюсь.
Перед дверями кабинета Сириус тормозит, взглянув на меня с немым вопросом, и я киваю, делая вид, что готова. Подготовиться к такому на деле невозможно.
В кабинете напряженная тишина сразу становится очевидной. Гарри сидит рядом с папой на диванчике и нетерпеливо барабанит пальцами по красному бархатному подлокотнику. Папа сверлит тяжелым взглядом Терстоуна, а тот, сидя в мягком кресле напротив, как ни в чем не бывало отхлебывает чай из белой фарфоровой чашечки. Его помощник — Уорфик — застывает безликой статуей рядом, не смея шевельнуться. Один только Дамблдор хоть чем-то занят. Директор сидит за письменным столом, заваленном кипой бумаг, и что-то задумчиво выводит на пергаменте.
Это вполне может быть письмо для родителей Кевина. Получить такое известие совой — жестоко. Никто вообще не должен получать такие письма.
— Добрый вечер, мисс Поттер, — Терстоун оживляется, завидев меня, и отставляет чашечку на блюдце с неприятным лязгом. — Как чудно, что Вы все же почтили нас своим присутствием. Без Вас попросту невозможно воссоздать полную картину. Как Вы себя чувствуете? Уже лучше?
Будто у меня действительно был вариант проигнорировать их ненавязчивое приглашение.
От неискренней заботы в голосе меня передергивает. Мерлин милостивый, он был рядом с папой, когда я ворвалась в их беседу со своими заявлениями? Это настоящий кошмар. На их месте я бы снова проверила меня на наркотики.
Едва ли мне лучше, но я все же неопределенно повожу плечами, неуверенно присаживаясь рядом с братом:
— Я готова ответить на Ваши вопросы.
Не готова, Мерлин. В голове — настоящая каша, и я все еще плохо представляю, как стоит поступить и что говорить. Только избежать допроса не удастся.
Терстоун улыбается приторно и склизко, и его усики двигаются вместе с губами:
— Замечательно, мисс Поттер. Расскажите, как Вы обнаружили тело.
Тело. Слово, брошенное вскользь, ударяет по сознанию всполохами болезненной агонии. Внутренности скручиваются, и я сжимаю челюсти, изо всех сил стараясь держаться и не нагрубить министерскому сотруднику.
Ужимки Терстоуна неуместны. Я не вижу в происходящем совершенно ничего замечательного.
Быстрый вдох. Медленный выдох. Ни одной эмоции на лице. Только ногти до боли царапают ладони.
— Я не увидела Кевина за завтраком. Спросила его соседей, они сказали, что он не появлялся с вечера. Мы должны были полетать вечером, но я не смогла прийти, поэтому решила, что искать лучше на поле. Возле поля и нашла.
Голос стихает и на последней фразе проваливается, но больше — ни одного скачущего звука. Можно гордиться собой.
Терстоун кивает, продолжая улыбаться. Мне хочется плеснуть ему в лицо дымящийся чай, но я только сцепляю руки в замок, разглядывая побелевшие пальцы.
— Насколько мне известно, — начинает Терстоун, облизнув тонкие сморщенные губы, — Вы довольно бурно отреагировали на новость о пропаже мистера Мейсона и даже нарушили приказ мракоборца, отказавшись вернуться в замок. Это так?
Вот что их интересует? Серьезно? Может, меня за это еще и накажут?
Чем быстрее мир катится в пропасть, тем сильнее реальность походит на сюр.
— Кевин — мой друг, — запнувшись о собственные слова, не позволяю сознанию зацепиться за оговорку, и, кусая губы, поправляюсь. — Был моим другом.
Снисхождение растекается по лицу Терстоуна приторной гримасой. Он нарочито понимающе сводит брови и по-свойски проговаривает, наклонившись:
— Бросьте, мисс Поттер. Какая дружба может быть между третьекурсником и старшекурсницей? Можете говорить прямо, мы все понимаем.
Черта с два.
Чудо, что я не двигаюсь с места и побеждаю желание яростно размахивать палочкой, высвобождая копящийся накал эмоций.
Вдох-выдох. Посчитай до десяти. Задумайся о последствиях.
Волна раздражения проходит по телу, и я закидываю ногу на ногу, подавляя ее. Папа подается вперед, но ему не стоит вмешиваться. Я и без того создала достаточно проблем. Справлюсь сама.
— Видно, Вы окончили не Гриффиндор и плохо представляете, как у нас все устроено, — голос пустой и ровный, взгляд бездумно сверлит точку между редких бровей Терстоуна. — Мы семья. И курсы тут ни при чем.
В тишине кабинета смешиваются торжество правды, невысказанная гордость и насмешка. Перо в руках Дамблдора замирает на мгновение, а потом возобновляет свою скрипучую мелодию. Папа бегло касается моего плеча, но и секундного жеста хватает, чтобы подарить мне капельку поддержки. Гарри с готовностью кивает, подтверждаю мои слова. Сириус только невесомо наклоняет подбородок, но в его глазах сверкает искреннее одобрение.
Только толку от моих слов немного. Они ничего не исправят. И Кевина не вернут.
Вежливое покашливание разрушает момент, и Терстоун живо переводит тему:
— Рядом с телом погибшего обнаружили обломки Вашей метлы. Можете это объяснить?
Годрик, дай мне сил. Что еще ему нужно объяснить?
— Как я и сказала, мы должны были полетать. Я занималась с Кевином полетами. У меня была хорошая метла, мне не жалко поделиться, — объяснения с каждым звук даются все сложнее.
Поразительно, как меняется восприятие. В другой ситуации я бы оплакивала утрату Молнии — своего чудесного верного напарника в полетах, — а сейчас мне плевать. Я отдала бы все метлы на свете за возможность прийти на поле и увести Кевина в замок. Я бы отдала что угодно.
Заинтересованный наклон головы предвещает очередной идиотский вопрос, и Терстоун полностью оправдывает ожидания:
— Разве новичкам не опасно летать на таких метлах? Не стоило начать с модели попроще?
Папа стискивает челюсти так, что слышно скрежет зубов, а Гарри недоверчиво сводит брови. Я же вынуждена бороться с внезапным неадекватным желанием расхохотаться.
Пусть они поищут специалиста, который согласится подтвердить эти бредни. Я им такого удовольствия не доставлю:
— Чем новее модель, тем лучше система безопасности. Было бы чудно, если бы все могли учиться на таких метлах.
Темные глаза-бусинки впиваются в мое лицо, сверкнув неприкрытым недовольством. Правый уголок верхней губы Терстоуна дергается, но он быстро берет себя в руки и не оставляет попытки:
— Если Вы занимались с мистером Мейсоном, то должны быть в курсе его подготовки, так, мисс Поттер? — не представляю, к чему он клонит, но все же киваю. Нет смысла отрицать очевидное. — Мистеру Мейсону не стоило садиться на метлу в одиночку, как думаете? Это было не вполне безопасно, верно?
Гарри сжимает мою ладонь, но я молчу. Папа презрительно щурится, и его слова едва долетают до меня:
— Вы всерьез полагаете, что подобную оценку можно требовать от студентки?
Я не слушаю, что он говорит. Не понимаю, что отвечает Терстоун. Только смотрю на Сириуса, пропадая в дождливой серости. Он не двигается. Не подает мне ни единого знака. Никаких инструкций.
— Кевин отлично летал, — язык все решает за меня, и я прикрываю глаза, перестав контролировать слова. Все замолкают в секунду. — Не думаю, что он мог просто упасть с метлы. Разве что с чьей-то помощью.
Дамблдор отрывается от письма, взглянув на меня из-под стекол очков. Пальцы Гарри сильнее стискивают мою кисть. Папа прикрывает глаза, а Сириус приподнимает уголки губ, но все это неважно.
Единственный звук в кабинете — потрескивающий огонь в факелах, и тишина нарастает, захлестывая. Темный взгляд беспощадно сверлит меня, но я стойко встречаю его, заставляя себя не отворачиваться.
— Что Вы хотите этим сказать, мисс Поттер? — поморщившись, уточняет Терстоун, даже не пытаясь скрыть пренебрежение.
Думай, чего ты этим добьешься. Время спонтанных глупостей и необдуманных поступков прошло. У меня нет на это права. Из Мунго никому не помочь.
— Ничего, кроме того, что Кевин отлично летал, — пожимаю плечами и откашливаюсь, пытаясь прочистить зудящее горло. — Чисто теоретически, конечно, от падения никто не застрахован. И с лучшими случаются осечки.
Мои слова ничего не изменят. Ничего, кроме успокоения совести, но я отказываюсь от этого. Я сказала все, как есть. Кевин не падал с метлы, но от случайного падения никто не застрахован.
Годрик, оправдываться перед собой — безумие.
Я не воин против решения министерских сотрудников. Я не эксперт, который действительно может дать оценку. Я просто хочу, чтобы все закончилось.
Торжество Терстоуна физически ощутимо. В груди мечется, выламывая ребра и царапая легкие, отрицание, и я пытаюсь свыкнуться с ним.
— Ясно, — короткий кивок и довольная улыбка взращивают внутреннее сопротивление. — Вы сказали, что собирались заниматься полетами с мистером Мейсоном. Правильно я понимаю, что на поле Вы так и не пришли? — дождавшись моего подтверждения, Терстоун с готовностью уточняет. — Почему?
Потому что я идиотка. Безответственная и безмозглая.
— Я занималась. Потеряла счет времени, а потом уже было поздно — Кевин должен был ждать меня не дольше получаса, — сухой обстоятельный ответ дается легко. Чем скорее я скажу все, что он хочет, тем быстрее смогу уйти и не смотреть на его невыносимую рожу.
Широкая улыбка растягивает узкие губы. Терстоун откидывается на спинку кресла, складывая пальцы домиком:
— Вот как? А профессор Снегг сказал, что Вы были с ним на дополнительных занятиях до самого отбоя.
Не могу понять, чему радуется этот министерский кретин. Словно поймал меня на лжи. Разве?
— Раз профессор Снегг так говорит, значит, так и было. Разве я сказала что-то другое? — безучастно пожимаю плечами, перестав искать в происходящем смысл.
Какая разница, где я была и чем занималась? Я понимаю, что вопросы Терстоуна — идиотизм, но даже разозлиться толком не могу, апатично разглядывая перо, записывающее каждое мое слово.
Терстоун недовольно хмыкает:
— И что за занятия могут быть в выходной день до самого отбоя? Едва ли это педагогично…
— Углубленное зельеварение. Профессор Снегг любезно согласился мне помогать, — не удержавшись, перебиваю, испугавшись, что очередное ценное замечание не вынесу.
Как может министерский сотрудник просто сидеть и всерьез допрашивать студентов, когда в школе творится Мерлин знает что? В голове не укладывается.
Возмущенный моим поведением, Терстоун откашливается и вежливо улыбается:
— Покинув кабинет профессора, Вы сразу отправились в свою спальню? — дождавшись моего вялого кивка, он задает уже порядком раздражающий вопрос. — Кто-нибудь может это подтвердить?
Слава Мерлину, что в таких ситуациях запрещено использовать сыворотку правды. Столько всего любопытного могло бы раскрыться.
— Не думаю, — пожав плечами, из последних сил выдавливаю из себя слова. — Девочки уже спали, я старалась их не будить.
В засыпающих по отбою в выходной старшекурсниц верится с трудом, но мне плевать. А вот Терстоун быстро потирает ладони, заявляя:
— Все три Ваши соседки утверждают, что видели, как Вы вернулись.
Мерлин милостивый, да это же заговор. Все сговорились, чтобы ввести в заблуждение уважаемого главу отдела магического правопорядка. Немыслимо.
— Значит, мне не удалось вернуться тихо, — пожимаю плечами, но подозрительный пронзительный взгляд Терстоуна продолжает сверлить меня. Гнетущая тишина раздражает. Я не понимаю, чего он ждет и что хочет услышать. Терпение, продиктованное безнадежной отчужденностью, схлопывается, и я не выдерживаю. — У Вас есть еще какие-то вопросы? Может, нужна моя кровь, волшебная палочка, расписание занятий, библиотечная карточку? — голос вздрагивает, и я задыхаюсь, нервно подавшись вперед.
Терстоун не кажется ни оскорбленным, ни озадаченным. Он учтиво поджимает губы и качает головой:
— В этом нет необходимости, мисс Поттер.
Да неужели?
Запал исчезает так же внезапно, как и появился, и я устало выдыхаю:
— Тогда я могу быть свободна?
Вдумчивый кивок обнадеживает и предвещает скорое освобождения. Терстоун поднимается из кресла, заявляя:
— У нас еще остались некоторые вопросы для обсуждения, коллеги. Мы пройдемся по школе, а у вас как раз появится время попрощаться.
Уорфик легко щелкает по перу, заставляя его опуститься в портфель, и мужчины выходят. Святые фестралы, какой широкий жест. Наверняка они ожидают слезливых благодарностей и восхищений их чувством такта.
Еще один хлопок двери сбивает меня с толку, и я испуганно вскидываю голову, выискивая источник звука. Это Дамблдор скрылся в соседней комнате, оставляя нашу семью наедине. Дурной знак.
Соображать сложно, и я бездумно поднимаюсь на ноги, мечтая поскорее попасть в спальню. Во мне нет ни вопросов, ни споров, ни заявлений. Огромная бесконечная пустота, высасывающая силы.
— Детка, ты куда? — бережное прикосновение к локтю меня останавливает.
Папа оказывается рядом и взволнованно вглядывается в мое лицо, но я только неопределенно повожу подбородком:
— Хочу прилечь. Я немного устала.
Точно. Немного устала. Так это и называется.
Пауза порождает желание развернуться и лететь в гостиную. Я бы так и сделала, если бы всерьез опасалась папиных слов, но едва ли может произойти что-то хуже того, что уже происходит.
Поправив очки на переносице, папа наклоняется, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и начинает:
— Послушай, милая. Мы с мамой поговорили и решили, что вам с Гарри нужно немного отойти от происходящего. Слишком много серьезных потрясений навалилось, — он замолкает, но, не получив никакой реакции, продолжает. — Заберем вас домой. Для начала на пару дней, а там как захотите. Что думаешь?
Я думаю, что это глупо настолько же, насколько глупо заявлять, что в Хогвартсе безопасно. Проблема в том, что дома не безопаснее. Больше нигде не безопасно. Лучше бы принять это, а не тешить себя иллюзиями.
Едва ли папу устраивает тишина в ответ. Он нежно касается моего виска, заправляя за ухо кудряшку, и добавляет:
— В этом нет трусости. Никто не станет осуждать. Вы ближе остальных столкнулись с происходящим, это не проходит бесследно. Я знаю, что вы смелые и сильные, но у всего есть предел.
Папа вздыхает, оборачиваясь в поисках поддержки. Сириус неопределенно передергивает плечами, а вот Гарри твердо кивает. Ясно. Значит, с ним уже все обсудили и решили.
— Я остаюсь, — мотнув головой, повторяю. — Я никуда не поеду.
В другое время я бы возмущалась, искала аргументы и злилась, но сейчас не могу. Даже пару коротких реплик удается выдавить с трудом.
Усталый выдох папы порождает во мне новую волну вины, и он аккуратно произносит:
— Боюсь, это не предложение, милая.
По сознанию проносится звук, подозрительно похожий на смешок. Что же они, силой меня потащат, в самом деле?
Все это вполне могло бы вылиться в крупную ссору с криками и слезами, но я кое-что знаю о своей семье. Они хотят защитить нас. Думают, что так будет лучше. Родители всегда прислушиваются к нашему мнению. Даже если это ошибка, то это наша ошибка.
— Пап, — попытка продумывать фразы проваливается, и я просто высвобождаю поток слов, — я люблю тебя и знаю, что вы волнуетесь, но я остаюсь. Ты бы остался. Я не собираюсь сбегать, — качнув головой, поднимаю подбородок, впервые за сегодня прямо встречая взволнованный родной взгляд. — Со мной все будет хорошо. Нужно только немного отдохнуть.
Папа смотрит на меня долго и пристально.
— И я тебя люблю, милая, — наконец отзывается он, бережно целуя меня в лоб.
Не нужно больше никаких слов. Я не сомневаюсь, что он поймет. В конце концов, мы с Гарри стали тем, кем стали, именно благодаря родителям.
Сириус беззвучно усмехается и раскидывает руки, заключая меня в прощальные объятия. Щетина колет щеку, и хриплый голос звучит словно в голове:
— Я горжусь тобой, принцесса.
Только вот поводов нет. Ни единого.
Мы с Гарри добираемся до гриффиндорской башни в полной тишине. Только на лестничном пролете возле портрета Полной Дамы он бросает, не глядя на меня:
— Мама будет сердиться. Потом расстроится. Сильно.
Так и будет. Но есть вещи, в которых нельзя уступать.
— Она тоже поймет, — отзываюсь, зная наверняка, что мама тоже осталась бы на нашем месте. Иначе и быть не может.
Гарри кивает и, обронив пароль, берет меня за руку, переплетая наши пальцы, а я не чувствую привычную волну облегчения.
Портрет сдвигается, открывая проход, и я бы многое отдала, чтобы никогда не видеть того, что внутри. Скорбная тишина в месте, где всегда царит атмосфера веселья и тепла. Можно придумать картину хуже?
Никакого смеха. Ни один человек не говорит в полный голос. Да никто вообще практически не говорит, хотя в гостиной собралась большая часть факультета. Дин с Симусом не слушают квиддичный матч и не собирают вокруг себя толпу младшекурсников. Они молча сидят в углу, уперевшись локтями в колени, и мрачно переглядываются. Лаванда растирает покрасневшие глаза, сидя рядом с Вейн и Патил, а Маклагген утешающе обнимает ее за плечи. На его лице нет привычной самовлюбленной улыбки. Гермиона никого не поучает и ничего не читает. Она обнимает плачущую первокурсницу и бросает короткие взгляды на хмурого Рона. Джинни опускается на корточки перед группой гриффиндорцев, тихо ободряя их, и я с ужасом нахожу среди них Сэма. Он поджимает дрожащие губы и борется со слезами.
Гриффиндор переживает утрату вместе. Даже скорбеть бок о бок с товарищем проще. В тяжелые времена мы всегда ищем утешение друг в друге.
Только я его не нахожу.
Стоит нам появиться в гостиной, как десятки пар глаз обращаются к нам, но мне нечего им сказать. Гарри молча кивает и наклоняется ко мне, что-то шепнув, но я не слышу.
Не могу перестать глазеть на Сэма. Он вскидывает голову и смотрит прямо на меня, не отрываясь. Не кричит, не бросается с обвинениями. В его взгляде нет даже осуждения, но он вспарывает грудную клетку, вытаскивая наружу все тщательно упрятанное, сталкивает меня с каждой отодвинутой на задворки сознания мыслью. Мне больше некуда прятаться.
Гарри обнимает меня за плечи и утягивает к лестнице. Ноги автоматически поднимаются по ступенькам, и, оказавшись в пустой спальне брата, я послушно опускаюсь на кровать, забираясь поглубже. Взгляд сверлит пространство впереди, но вижу я вовсе не комнату с разбросанными вещами. Высокую траву, слипшиеся от крови волосы и изодранную мантию.
Я не перестану видеть эту картину никогда. Она затаится в сознании и будет всплывать перед глазами каждый раз, когда я решу, что могу жить дальше.
Не могу. У Кевина такой возможности больше нет. Почему у меня должна быть?
Кровать скрипит, и матрас проседает, когда Гарри опускается рядом. Родные руки обнимают меня и притягивают к брату, позволяя свернуться клубочком и уткнуться лбом в теплую грудь.
Не могу больше терпеть. Не могу держаться. Мысли сейчас просто раздавят меня.
— Гарри, я…
— Замолчи, — моментально отрезает он, сжимая меня крепче. — Не смей думать так, Рони. Ты ни в чем не виновата. Ты не могла знать.
Могла, Мерлин! Что за идиотские шутки подсознания? Зачем мне снилась эта гребаная трава? Как это вообще можно было понять? Куда делись понятные и четкие сны? К дьяволу эти намеки и шарады, они мне не по силам.
— Ты ведь предупредила, чтобы Кевин не ждал долго, — продолжает Гарри, с трудом справившись с именем. — Ты ведь занималась. Задержалась на занятиях.
Моргана, я не могу это слушать. Чем я занималась? Перебирала волосы Драко Малфоя и наслаждалась призрачным спокойствием? Я не имела никакого права так поступать.
— Я должна была прийти на поле, — фраза клокочет и глохнет, и я давлюсь ей, пытаясь высвободиться из хватки брата, но безуспешно.
Гарри порывисто отстраняется и, вцепившись в мои плечи, заставляет меня подняться и встретить его взгляд. Выговаривает каждое слово четко и отрывисто:
— И что, Рони? Что бы было? Мы понятия не имеем, что произошло, — Гарри стискивает челюсти и понижает голос. — Знаешь, что могло бы измениться? Мы нашли бы два тела вместо одного. О таком варианте ты подумала?
Годрик, мой брат даже не допускает мысли, что я способна кого-то защитить. К драклам. Может, и не способна. Но я могла хотя бы выиграть немного времени, позволить Кевину убежать. Если не остановить того, кто это сделал, то хотя бы задержать. Неужели я и на это не гожусь?
Кое в чем, впрочем, Гарри прав. О таком варианте я не думала. Только о том, что утром могли бы найти одно тело, но другое. Я бы все отдала, чтобы занять место Кевина. Это справедливо.
Слезы душат, царапая глотку всхлипами, но я не могу заплакать. Так и задыхаюсь, хлопая ртом, пока Гарри не прижимает меня к себе, стискивая, и тихий шепот касается моего уха:
— Не вини себя. Кевин бы этого не хотел.
Умирать Кевин тоже не хотел. Он не заслуживал такой участи. Никто не заслуживает.
Не знаю, сколько времени мы сидим так, обнявшись и покачиваясь из стороны в сторону, но плавящую изнутри боль это не уменьшает. Не отгоняют ее и зажегшиеся на пологе созвездия.
Я закрываю глаза, не сомневаясь, что не смогу уснуть, но сознание заволакивает темнота — последствия заклинания. Под закрытыми веками вспыхивает улыбчивое лицо с сияющими голубыми глазами. Кевин смеется, смущается, рассказывает про отработки и много улыбается.
Сквозь сон, едва ощутимо, я чувствую, как по щекам все-таки стекают горячие слезы.
***
Самая мучительная ночь в моей жизни прошла без кошмаров. Неожиданно.
Хотя я не уверена, нельзя ли назвать кошмарами улыбчивое лицо твоего друга, которого накануне ты находишь измученным и изувеченным.
Послевкусие паршивое и не проходит ни под какими уговорами. Да не то чтобы я пытаюсь от него избавиться. Я заслужила каждое мгновение невыносимый тупой боли за грудиной просто из-за того, что решила остаться в Выручай-комнате в тот вечер.
Мерлин, глупое ничего не значащее решение. Каждый ежедневно принимает по сотне таких. Как оно могло привести к таким чудовищным последствиям?
Сомневаюсь, что кто-то рассчитывал на мое появление на занятиях сегодня, но Гарри в записке сказал, что все уладит. Еще он оставил завтрак, к которому я не притронулась.
Я просидела в комнате, безуспешно пытаясь привести себя в порядок, выкурила столько, что теперь меня тошнит, но договориться с рассудком и решить, как жить дальше, не смогла.
Мысли снова и снова возвращаются к поляне неподалеку от квиддичного поля, и любой проблеск разума поглощает бездна мрака. Оставаться в комнате Гарри становится невыносимо.
Я спускаюсь в гостиную, безлюдную и молчаливую, но и здесь задержаться надолго не выходит. Каждый дюйм, каждая деталь комнаты хранит в себе память о Кевине, и смотреть на пустой диван, где мы вместе смеялись несколько дней назад, слишком мучительно.
В этом кресле я рассказывала Кевину о морочащей закваске, а он сидел за столом и тщательно записывал, погрызывая кончик пера. За эту бархатную подушку с золотыми кисточками, сейчас валяющуюся на диване, Кевин нервно схватился, спрашивая, может ли пойти с нами в Хогсмид.
Конечно, он мог, Годрик. Будь моя воля, я бы водила его в Хогсмид хоть каждый день.
Воспоминания выгоняют меня из гостиной, лишая последнего приюта, и я бесцельно брожу по пустым коридорам, стараясь не приближаться к кабинетам, пока чей-то голос за спиной меня не останавливает:
— Простите, мисс. Не могли бы Вы подсказать, как добраться до кабинета директора?
Я еще не оборачиваюсь, но уже знаю, что меня ждет. Мужской голос, опустошенный и ломкий, пропитывает каждый звук скорбью. Говорить так способен только тот, кто потерял самое ценное и дорогое в своей жизни.
Позорный порыв бежать прочь удается подавить с трудом. Мне приходится зажмуриться до боли под веками и впиться ногтями в ладони. Только вдохнув и выдохнув, я оборачиваюсь, тут же получая подтверждение всем своим догадкам.
Не нужно быть гением, чтобы моментально заметить сходство. Вытянутый мужчина в водолазке прячет взгляд под светлой вьющейся челкой, а миниатюрная женщина с повязанной на голове косынкой утягивает в бездну убитым голубым взглядом. Каждая черта Кевина находится в появившейся передо мной паре, и мне хочется рухнуть перед ними на колени, умоляя о прощении.
Едва ли это поможет. Только напугает их.
Бегло осмотревшись и поняв, где мы, выдавливаю из себя сбивчивое объяснение:
— Вы почти дошли. Пройдете по коридору до упора, свернете налево, и впереди будет фигура горгульи, а за ней винтовая лестница.
В горле пересыхает, и я не могу пошевелиться, пока мужчина кивает:
— Спасибо.
Родителям Кевина не за что меня благодарить. Мерлин милостивый, это просто какая-то издевка.
Они разворачиваются, собираясь уходить, и от этой картины во мне рождается неоправданная паника. Спазм сжимает глотку, но вместо всхлипа из меня вылетает избитая фраза:
— Соболезную вашей утрате.
Годрик, сдались им мои соболезнования.
Мистер Мейсон останавливается и, помедлив, благодарно кивает, поджимая дрожащие губы, а его жена вдруг сужает глаза, окатывая меня долгим изучающим взглядом:
— Погоди, это же ты. Точно ты, — она порывисто шагает ко мне, а я готовлюсь принять все обвинения, но они так и не звучат. — Действительно. Ты дружила с Кевином? — она вытаскивает из сумки деревянную рамку с колдографией, и я глотаю рвущиеся наружу слезы.
На карточке Кевин улыбается и смеется, а потом смущенно краснеет, когда я обнимаю его и чмокаю в щеку. Я помню этот момент. Кевин был с нами на вечеринке у костра, хотя обычно третьекурсников туда не берут.
Чудесная была ночь. Пока не появился Нотт и я не узнала тайну Малфоя.
Миссис Мейсон судорожно стискивает края рамы и порывисто протягивает колдографию мне, сбивчиво бормоча:
— Тогда, пожалуй, лучше пусть это будет у тебя. Пусть останется с тобой. Кевин, наверное, хотел бы этого, если вы дружили. Вы ведь дружили?
У меня не остается путей к отступлению. Рамка врезается в грудь, и мне приходится принять ее, прижимая к себе, чтобы не смотреть на колдографию. Выжидающий взгляд миссис Мейсон мечется по моему лицу, умоляя подарить ей еще хоть немного информации о жизни сына, и вытягивает из меня неловкий лепет:
— Мы… Я… Да, мы дружили. Правда, познакомились только в этом триместре. Случайно столкнулись в коридоре и начали общаться. Честно говоря, выходило не так часто, как хотелось бы, я учусь на шестом курсе, а Кевин был на третьем, но в свободное время мы всегда пытались встретиться, — я не могу остановить свою бессвязную речь, хотя даже не представляю, зачем несу этот бред. Быстрый выдох не помогает собраться с мыслями, но я осознаю, что не представилась. — Я Вероника Поттер, шестой курс, Гриффиндор.
Обычно, когда дети заводят общение с ребятами постарше, родители заявляют, что они связались с плохой компанией. Интересно, можно ли про нас так решить? Судя по тому, чем все закончилось, компания мы просто дерьмовая.
Погрязнув в бессмысленных размышлениях, я не обращаю внимания на повисшую паузу. Мистер Мейсон скорбно сводит брови. У миссис Мейсон вытягивается лицо, и она беззвучно хлопает ртом, пока наконец не изрекает севшим голосом:
— Поттер? Это твою метлу нашли рядом?
Кончики пальцев покалывает мороз, и тело каменеет, а боль и сожаления растекаются в груди, заполняя каждый уголок. Виновато опустив голову, я едва двигаю губами:
— Да. Я давала ее Кевину полетать, чтобы, — язык не поворачивается заговорить о безопасности, и я бросаю фразу, не закончив. — Но обычно, правда, под моим присмотром. Кевин интересовался квиддичем, а я пыталась помочь ему научиться. Все…
Все не должно была так закончиться.
Мне не хватает сил произнести вслух эту фразу. Чертов квиддич тут совершенно ни при чем.
Я не могу двинуться. Цепляюсь взглядом за серый камень под ногами, обреченно склонив голову в ожидании праведного материнского гнева. Что бы миссис Мейсон ни предприняла, она имеет на это право. Я готова к любым ее действиям — пусть кричит, обвиняет меня в своем горе, хоть с кулаками бросается. Если это хоть на мгновение притупит ее боль или поможет выплеснуть эмоции, я вынесу. Я все это заслужила.
— Твоя метла сломалась, — протягивает отчужденный бесцветный голос. — Придется покупать новую.
Мерлин, я все-таки спятила. Ожидаемо.
Недоверчиво вскинув голову, напарываюсь на лихорадочный голубой взгляд. Миссис Мейсон подается вперед, моментально цепляясь за любую возможность переключиться, и выпаливает:
— Мы все возместим. Сейчас. Секунду, — она судорожно хватает висящую на плече сумочку, шумно копаясь в ней. — Ох, черт. У нас нет этих ваших денег. Сколько стоит такая метла? Сколько это в фунтах?
Я невольно отшатываюсь, мотнув головой, и испуганно прижимаю к груди колдографию, вцепившись в нее обеими руками:
— Нет-нет, что Вы, ничего не нужно. Пожалуйста, — испуганные звуки срываются с языка, но не останавливают миссис Мейсон.
Она вытягивает шею, пугая меня еще сильнее абсолютной убежденностью в глазах, и трясет головой, разбрасывая по плечам каштановые локоны:
— Нет, так не пойдет. Это ведь ценная вещь. Мы возместим. Сейчас, только…
— Не надо, пожалуйста. Это ни к чему. И мне не нужна метла, — мои тщетные попытки даже не слушают.
— Глупости! — закипает миссис Мейсон. — Ты ведь наверняка играешь в этот ваш кивдич. Сейчас, секунду. Да что же это! — она обреченно встряхивает сумку, выпустив истеричный вскрик, и требовательно оборачивается к мужу. — Ну сделай же что-нибудь, Гарольд! Выпиши чек мисс Поттер. Помоги мне! Что ты стоишь столбом?
Я исступленно мотаю головой. Истерика постепенно передается и мне, словно по воздуху. Голос скачет и срывается:
— Ничего не нужно, прошу. Я ничего у Вас не возьму. Отец купит мне метлу, если в этом возникнет необходимость, — добавляю уже в полном отчаянии, не представляя, куда сбежать и что делать. — Хватит, пожалуйста.
— Прекрати, дорогая. Успокойся, — мистер Мейсон нежно перехватывает жену за плечи, прижимая ее к себе и обездвиживая.
Беспокойные деятельные руки миссис Мейсон предпринимают еще пару попыток пробраться в сумочку, но, потерпев неудачу, сдаются. Она всхлипывает в крепких объятиях мужа, а у меня шумит в ушах от нежелающей отступать паники.
Что это было, Годрик? Какого гиппогрифа?
Мне не удается толком даже дыхание перевести, когда миссис Мейсон поворачивается и бесцветно произносит:
— Я все время говорила ему, что этот ваш кивдич до добра не доведет, а он болтал о нем без умолку. Я говорила, чтобы не лез в это. Говорила, что это не его. Куда ему летать? Куда тягаться с теми, кто занимается этим с пеленок? Он меня не слушал. Все твердил про девочку, которая играла в команде его факультета. Говорил, что хочет стать, как она, — миссис Мейсон все говорит, не замолкая и не замечая, как я бледнею. За грудиной колет и что-то болезненно обрывается. — Восхищался ей. Влюбился, наверное.
Колючий ком упирается в горло. Это несправедливо. Жестоко и несправедливо. Кевин такого не заслужил.
Я вскидываю голову, упрямо задрав подбородок, и сквозь душащие слезы выдавливаю:
— Кевин чудесно летал. У него был настоящий талант. Воздух его любил, а трудолюбие и отсутствие жалости к себе могли бы…
— И где он сейчас? — жестко обрывает миссис Мейсон, кусая губы и заламывая руки. — Ты еще юная, Вероника, и не понимаешь. Не все рождены, чтобы летать. Нельзя идти против своей природы.
Что за чушь? Какой, к драклам, природы?
Щеки вспыхивают возмущением, и я шагаю вперед, выпаливая быстрее, чему успеваю подумать о последствиях:
— У Кевина был талант. Я занималась с ним и знаю, что он летал лучше многих. Он никогда не упал бы с метлы просто так.
Твою мать! Зачем вообще я вышла из спальни? С чего решила, что имею право искать избавление от скорби в походах по замку? Идиотка.
— Что? — одними губами переспрашивает миссис Мейсон. Растерянность и недоверие на ее лице стремительно сменяются неуместным торжеством. Глаза округляются, и брови поднимаются, изогнувшись. — Я знала! Я ведь говорила, Гарольд. Материнское сердце не обманешь. Я знала, что что-то здесь не так. Говори.
Что мне ей сказать, Годрик? Что мне дважды приснилась трава?
Я бы с радостью сказала ей все, что она пожелает, но у меня нет того, что она ждет. У меня вообще ничего нет. Только бесконечные догадки и размытые домыслы.
Отшатнувшись, я отрицательно дергаю подбородком и едва выдавливаю:
— Простите, мне нужно идти.
Куда, к фестралам? Разве что сброситься с Астрономической башни, чтобы никому больше не причинить вред своей речью.
Трусливый побег проваливается. Миссис Мейсон вцепляется в мое предплечье мертвой хваткой. Пальцы у нее ледяные, а ногти больно впиваются в кожу даже сквозь рукава рубашки.
— Ты ведь что-то знаешь. Расскажи мне, Вероника. Я имею право знать, — отчаяние звенит в каждом звуке, напитываясь слезами. — Расскажи, если Кевин был тебе другом.
Нижняя губа дергается, выпуская всхлип, и я вгрызаясь в нее, но боль не отрезвляет. Пульс колотится в висках, и мысли в голове путаются, сплетаясь в единый неразделимый клубок.
Если Кевин был мне другом? Это нечестно, но о какой честности и справедливости может сейчас идти речь?
Мне нечего ей сказать. Нет ничего, что облегчит ее боль и подарит успокоение. Что бы я ни сказала, Кевина это не вернет.
— Мне действительно нужно идти. Простите, — севший голос отказывается слушаться и хрипит.
Я дергаюсь назад, вырываясь из рук миссис Мейсон, и не нахожу в себе сил даже взглянуть ей в глаза напоследок, бросаясь к ближайшему повороту.
— Постой! Ты должна сказать…
— Оставь ее, дорогая. Идем, — последнее, что я слышу от родителей Кевина.
Перед глазами все плывет. Дыхание сбивается. Я понятия не имею, куда несусь. Коридоры сменяют друг друга, мельтеша перед глазами. Свернув за угол и выбившись из сил, я вжимаюсь лопатками в стену, пытаясь перевести дыхание. Дрожь, распространившаяся по всему телу, тянет меня вниз, и я сползаю по стене, оседая на пол.
Я должна была сказать. Я должна была прийти. Я должна была предвидеть. Должна была лучше заботиться о Кевине.
Должна-должна-должна.
От слез печет в глазах, тело содрогается от судорожных всхлипов вперемешку с поскуливанием. В ушах пищит, и я не понимаю, почему так больно. Откуда такая жуткая мучительная волна боли?
Руки тянутся к голове, сжимая виски и путая волосы, и я отдаленно слышу звук бьющегося стекла. Колдография выпала. Черт.
Я пытаюсь поднять ее, но пальцы не слушаются, напарываясь на осколки. Кровь капает на снимок, смешиваясь со слезами, и я задыхаюсь, постепенно переставая понимать, где нахожусь и что происходит.
***
Никогда прежде ни одно желание не имело над ним столько власти. Все, чего Блейз хотел, — идти по коридорам до того момента, пока не найдет свою жертву, а потом наслаждаться, впитывая ее слезы и крики.
Ненормальное, маниакальное, жуткое. Желание пульсировало в сознании, планомерно разрушая все защитные барьеры. Блейз не понимал, как все еще держался. В ушах настойчиво шипел змеиный голос, призывающий прекратить муки, попробовать власть над другими и насладиться ее вкусом.
Повезло, что пик безумия пришелся на урок Снегга, если тут вообще можно говорить о везении. Слизеринский декан хоть и не подавал виду, что понимает состояние своих студентов, но отсутствие Забини на уроке не отметил.
Блейз метался по коридорам, не находя выхода из ловушки сознания, замирал, не зная, как совладать с голосом в голове, и мысленно умолял немедленно прекратить эту пытку, но Мерлин оставался глух ко всем его просьбам. Время то сжималось, то растягивалось. Забини давно уже потерял ориентацию и был готов признать, что окончательно свихнулся.
Не всхлип, а судорожный заглушенный рев, добравшийся до сознания, только подтвердил опасения. Не веря в реальность происходящего, Блейз слепо побрел на звук, фокусируясь на нем. Это не спасало, но помогало держаться на плаву.
В скрючившейся на полу коридора фигуре он не сразу узнал Поттер, а потом голос в голове издевательски расхохотался. Только ее сейчас не хватало. Забини не был готов к встрече с Поттер после вчерашних новостей.
Нужно было развернуться и уходить, но он не смог. Поттер содрогалась всем телом, захлебываясь рыданиями, и задыхалась, жалобно скуля. В сознание пробилась единственная мысль — он должен помочь. Проблеск здравомыслия в пучине мрака и безумия. Забини жадно ухватился за него, надеясь, что это поможет побороть нестерпимую жажду крови.
До Поттер было всего несколько шагов, но Блейз преодолевал их целую вечность. Она не заметила его появление. Она вообще ничего не видела и не понимала сейчас. Уязвимая, беззащитная. Рука потянулась к палочке.
Забини одернул себя, мотнув головой, цепляясь за мысли о помощи.
— Эй, Поттер, — голосовые связки не слушались, слова хрипели. Блейз откашлялся, попробовав еще раз. — Что с тобой? Что случилось?
Никакой реакции. Она даже не слышала его, словно не было никого рядом.
Блейз нервно огляделся по сторонам. Что бы дальше ни произошло, лишние зрители им ни к чему. Его вообще не должны видеть рядом с золотой девочкой, а она едва ли хотела, чтобы кто-то заметил ее в таком состоянии.
Короткий выдох не помог собраться с мыслями, но сознание обрисовало ближайшую перспективу. Из коридора лучше уйти.
Забини наклонился, пытаясь поднять Поттер на ноги, но потерпел позорное поражение. Тело сопротивлялось, словно не понимая, почему он пытался помочь, а не навредить, да и сама Поттер подниматься не желала. Она дернулась, брыкаясь, и только через десяток секунд Блейз понял, в чем проблема. Поттер потянулась за какой-то вещью на полу.
Наклонившись, Забини заметил разбитую рамку с колдографией, но рассмотреть снимок не успел. Поттер вцепилась в простой деревянный багет, вгоняя осколки в ладони, и прижала рамку к себе.
Острый запах железа вскружил голову, оседая в глотке. Блейз окаменел.
Кровь. Грязная, как пабы в Лютном переулке. Мерзость, Салазар.
Проскользнувшая в голове мысль ударила по сознанию хлеще пощечины, вбивая в подкорку вину. Он так не думает. Не хочет так думать.
Поттер приняла все их грязные секреты. Она сделала достаточно, чтобы возненавидеть себя, пытаясь помочь им. Она не заслуживает такого отношения.
Острое ощущение несправедливости перевесило. Голос в голове затих, уползая на задворки сознания до лучшего момента. Блейз прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной — точнее, воем Поттер, — но тут же дернул головой, возвращаясь в реальность.
Действовать стало проще. Забини поднял Поттер на ноги, игнорируя ее сопротивление, и втолкнул в ближайшую дверь.
Повезло. Они оказались в крошечной комнатке, предназначенной для хранения наглядных пособий. Шкафы, тянувшиеся вдоль стен, и несколько столов были заставлены маленькими макетами животных, перьями, свернутыми плакатами и методичками.
Поттер врезалась в стол и осела на него, продолжая содрогаться. Она открывала рот, пытаясь глотнуть воздух, но вместо этого задыхалась. Грудная клетка пугающе дергалась, вздымаясь. Блейз всерьез испугался, что она сейчас просто рухнет замертво. Нужно было остановить истерику.
Забини шагнул к Поттер и попытался отнять ее руки от груди. Бесполезно. Она только сильнее обняла разбитую рамку, и Блейз успел разглядеть колдографию. Поттер и Кевин, ее маленький погибший друг, таскавшийся за ней с поражающей преданностью. Паршиво.
Где она это взяла? Что вообще произошло? Как она оказалась в коридоре?
Не сдаваясь, Забини потянул рамку на себя. Осколки посыпались под ноги. Не эффективно. Разжимая дрожащие пальцы Поттер и высвобождая колдографию, он покачал головой:
— Мерлин, почему ты все время в крови? Это просто немыслимо.
Вопрос остался без ответа и едва ли вообще достиг адресата. Лишившись колдографии, Поттер сжала пальцы в кулаки, погружая осколки еще глубже в кожу, но словно не замечала этого. Сделать вдох ей так и не удалось.
Что делать? Как можно остановить это безумие? В голову не приходило ничего, кроме оглушающих чар.
Развернуться и уйти. Это не его проблемы. Он увел ее, спрятал от посторонних глаз. Кто он такой, чтобы делать что-то еще?
Салазар, здесь должен быть Малфой. Или ее брат. Кто-нибудь из ее бесчисленных друзей. Хоть кто-то, кто представляет, что делать в таких ситуациях.
Но Малфоя поблизости не было, да и Поттер остался на уроке. Не было вообще никого, кроме Забини, а Поттер продолжала захлебывается слезами, рискуя испустить последний вздох.
Какая нелепая смерть для золотой девочки.
Блейз беспомощно оглянулся, но чуда не произошло и за его спиной никто не появился.
Ладно. Что бы они сделали? Что бы сделал Малфой? Влепил пощечину? Попытался поговорить? Обнял бы?
Как все это может помочь, Салазар?
Новые идеи не появлялись, и Забини обреченно шагнул к Поттер. Пусть кто-то только заикнется, что он сделал недостаточно. Он сделал лучшее из того, что мог.
Схватив запястье Поттер, он потянул ее руку к себе, разжимая пальцы, и достал палочку, методично вытаскивая осколки из ладони. Последовательное повторение заученных формул не позволяло отвлекаться на сомнения. Блейз снова и снова извлекал осколки, залечивал порезы и разглядывал алые разводы на ладонях.
Вид крови увлекал ход мыслей в другую сторону. Просто красные пятна. Такие же, как у него, если разрезать кожу. Нет в них ничего грязного и отвратительного. Вовсе не в крови дело. В другом укладе жизни, манерах, привычках, мышлении. Кровь — всего лишь грубый символ.
Рыдания стихли, сменяясь редкими судорожными всхлипами, и Забини осторожно вскинул голову, не прекращая движения палочки. Поттер ошеломленно смотрела на него красными опухшими глазами. Губы и пальцы у нее все еще дрожали, но во взгляде проскользнуло узнавание.
— Легче? — не отрываясь от дела, спросил Блейз. — Дышать можешь?
Он не ждал ответа и предпочел не загадывать, что случится дальше. Поттер могла выкинуть что угодно, но только устало качнула головой и просипела:
— Я даже не знала, что Кевин был маглорожденным. Представляешь?
Блейз не представлял. Как можно? Их же невооруженным глазом видно. Повадки, манеры, речь, привычки. Те, кто постарше, хотя бы пытаются маскироваться, а с младшими все с первого взгляда ясно.
Озвучивать свои мысли Забини благоразумно не стал, но Поттер ответ и не интересовал:
— Его мама даже не знала, как называется колдография. Странно, правда? — она устало повела бровью и исправилась. — Нет, я понимаю, что она таким не пользуется, но ее сын заканчивал уже третий курс. Почему она не запомнила такое простое слово?
Вариантов у Блейза было слишком много, поэтому он не озвучил ни одного. Его мать едва ли стала бы утруждать себя, запоминая хоть что-то из слов Блейза. Поттер, похоже, даже предположить подобное не могла, и он решил не шокировать ее еще сильнее.
— Ладно, колдографии, но квиддич, — отрешенно протянула Поттер, потирая переносицу свободной рукой. — Кевин мечтал научиться играть и попасть в сборную, а она коверкала слово так, словно впервые слышала.
Она замолчала, позволяя Блейзу сопоставить пару простых фактов. Поттер столкнулась с родителями Кевина? Дерьмово. Как она умудряется собрать на себе все возможные неприятности?
Забини довольно осмотрел очищенную от осколков ладонь. Подушечка большого пальца шевельнулась, поглаживая кожу и погружаясь в кровавый развод. Блейз не планировал делать ничего подобного, но осмыслить свои движения не успел.
Поттер сжала дрожащие пальцы, не позволяя отдернуть руку, и подалась вперед, задирая голову:
— Почему Кевин со мной общался? Почему так тянулся?
Блейз осекся, недоверчиво наклонив подбородок. Едва ли Поттер сейчас была способна лукавить, но что тогда? Действительно ничего не замечала?
Салазар, как такое возможно? Как можно так потрясающе разбираться в зельеварении, имея мозгов не больше, чем у соплохвоста. Как можно не понимать очевидных вещей?
Пауза настораживала. Поттер не собиралась продолжать свою прерывистую нескладную речь. Ответить Блейзу все-таки придется.
Почему вообще он участвует в этом странном разговоре?
Стараясь подбирать слова, Забини расправил плечи и уклончиво отозвался:
— Тобой сложно не очароваться. Особенно, когда ты на Гриффиндоре. Особенно, когда только начинаешь разбираться в магической реальности.
Мерлин милостивый, он действительно это сказал? Безумие.
Поттер отпрянула, нервно дернув головой, и Блейз испугался, что спровоцировал новую волну истерики, но все обошлось. Непривычно бледные губы поджались, скрывая дрожь, и отчужденный вопрос вырвался из Поттер:
— Это было так очевидно со стороны?
Салазар ее разберет, что именно она имела в виду и что хотела услышать в ответ. Забини со своими-то проблемами едва разобрался, да и помощь оказал уже достаточную. Облегчать ее совесть не было ни возможности, ни сил, поэтому он неопределенно пожал плечами:
— Одного гриффиндорского слабоумия недостаточно, чтобы с палочкой в руках защищать тебя от старшекурсников. Извини уж.
Поттер закрыла глаза. Всхлипы стихли окончательно, хотя Блейз ждал, что они возобновятся с новой силой.
Бледная, все еще дрожащая, с опухшими веками и растрепанными волосами, Поттер выглядела такой несчастной, опустошенной и раздавленной, что Забини не выдержал.
Фестралы его раздери, он на такое не подписывался. Но слова уже слетели с языка:
— Слушай, Поттер, я понимаю, что это не в твоем духе и все такое, но ты ни в чем не виновата.
Как они оказались в этой точке? Когда вдруг он решил, что утешать и ободрять золотую девочку — хорошая идея? Абсурд.
Поттер отняла руки от лица, и, сузив глаза, мрачно сплюнула:
— Да неужели? Ты не должен меня успокаивать, поэтому тебе гораздо проще откинуть все эти вежливые формальности, — она опустила уголки губ, не справляясь с удержанием искусственной улыбки. — Если отбросить всю это чушь и посмотреть объективно, ты поймешь, что у меня немало поводов себя винить. И это ты еще не обо всем знаешь.
Да и фестрал с ней. Пусть думает, как считает нужным. Ему-то какое дело?
Схватив со стола рамку с колдографией, Поттер шагнула к выходу и, опережая вопросы, заявила:
— Я в порядке. Спасибо за помощь.
Да какой уж там. Нужно быть последним идиотом, чтобы поверить в этот фарс. Поттер олицетворяла противоположность порядка, но спорить с ней Блейз не собирался.
Она уже подходила к двери, когда он развернулся и, вопреки собственным планам, бросил:
— Может, ты и права. Но ни муки совести, ни вина твоего друга не вернут.
Протянутая к ручке кисть дрогнула, помедлив. Поттер замерла, но всего на мгновение, а потом хлопок двери разделил их, возвращая жизнь в привычное русло.
Забини уперся поясницей в ребро стола, пытаясь осмыслить случившееся и решить, что и как ему говорить Малфою. Стоит ли вообще? Драко наверняка хотел бы знать обо всем в мельчайших деталях. Это важно. Нельзя просто молчать о таком.
Что-то внутри противилось очевидному правильному решению. Забини не понимал, почему. Делиться тем, что произошло в крошечной комнатке, не хотелось совершенно ни с кем. Даже с Малфоем.
Уже выходя, он отчетливо понял, что не скажет Драко ни слова.
***
Тишину можно было бы назвать волшебной, если не знать ее причины. Только ветер тихо качает ветви деревьев и шелестит травой и ручей журчит по склонам. Даже из Запретного леса не долетают звуки. Словно сама природа разделяет скорбь Хогвартса и из солидарности утихает, позволяя попрощаться.
Я вскидываю руку с палочкой вместе с остальными, и в этом поразительно синхронном жесте столько мрачного очарования, что дыхание перехватывает. С кончика палочки срывается яркий луч, разбрызгивая по черничному небу сотни крошечных белых искр. Они застывают на черном полотне, смешиваясь со звездами, и одномоментно устремляются к реке, оседая на стремительной водной глади. Белые точки превращаются в крошечные огоньки, и течение уносит их, пляшущие на ветру, но непотопляемые.
Торжественная магия. Завораживающая. Магия, пропитанная болью и сожалениями.
Говорят, церемонии прощания нужны живым, а не погибшим, но какой в этом толк? Джинни не прекращает хмурить рыжие брови. Симус не разжимает кулаки. Сэму не становится проще дышать. Огромная черная дыра в моей груди не перестает поглощать все хорошее, оставляя лишь пустоту.
Профессора начинают собирать младших, чтобы вернуться в Хогвартс, а я стою, не смея повернуться, и провожаю взглядом уплывающие огоньки.
Я бы смотрела на них вечно, лишь бы не видеть ничего другого.
Поляна постепенно пустеет. Я знаю, что нужно идти, но не могу двинуться. Ноги словно прирастают к земле, призывая меня остаться на холме навсегда. Заманчиво.
Джинни быстро касается моего плеча и шагает в сторону Запретного леса. Гарри увлекает меня за ней, и к нам присоединяются Симус с Дином, Рон с Гермионой и Полумна с Невиллом.
Кратчайший путь до замка отсюда — через Запретный лес. Младшекурсников сюда не поведут, но нам бояться нечего. Тем более всем вместе.
Макушки высоких многовековых деревьев заслоняют звездное небо, лишая нас единственного источника света. Кто-то зажигает кончик волшебной палочки. Под ногами хрустят залежи иголок и старых гниющих листьев. Пахнет грибами, древесиной и сыростью.
Перед нами идет компания пуффендуйцев. Сбоку, чуть поодаль, — Терри Бут, Роджер Дэвис и Энтони Голдштейн с друзьями. Студентов полно, но никто не смеет издать ни звука, пока насмешливый голос не прорезает пространство. Тихий — мы не должны его услышать, — но из-за всеобщего молчания легко различить каждый звук.
— Не понимаю, что за глубокий траур из-за какого-то грязнокровки? Кто вообще сказал, что им можно летать на метле? Закономерность.
Если где-то и существовала грань, удерживающая от падения в бездну, я давно ее переступила.
Что-то щелкает в голове, отключая сознание. Время замедляется. Я вижу, как гневно искривляется рот Джинни. Как Рон сжимает кулаки и Дин замирает. Как Гарри тянется к палочке, но вдруг переключает внимание на меня.
В глазах темнеет. В голове проносится яростный рев крови. Я не знаю, что происходит.
Не помню, как разворачиваюсь. Не представляю, как избегаю хватки брата. Как он со своими отработанными инстинктами ловца умудряется не поймать меня. Не думаю. Не чувствую ничего, кроме ярости, раздирающей изнутри и требующей выхода. Немедленно.
Вычислить говорившего легко. Эйвери не успевает захлопнуть свой грязный мерзкий рот, и на его лице сохраняется брезгливое недоумение — искривленные уголки губ и приподнятые брови.
Мне не нужна палочка. Начистоту, я даже подумать о ней не успеваю.
Не помню, как преодолеваю расстояние между нами. Не бегом. Это какой-то необъяснимый рывок сквозь пространство.
Кровь стучит в ушах, и сердце колотится в безумном приступе, а я влетаю в Эйвери, не отдавая ни малейшего отчета своим действиям. Кажется, мне удается сбить его с ног. Удар от падения вышибает из легких воздух, но не останавливает. Руки действуют инстинктивно, без подсказок сознания. Колотят, царапают, рвут и кромсают, ничего не различая.
Я ничего не слышу. Едва замечаю несколько коротких вспышек сзади и сбоку, а потом меня ослепляет белым.
Луч приходится ровно в грудь, выпущенный почти вплотную. Меня отбрасывает назад стремительной волной магии. Тело беспомощно взлетает в воздух, и я врезаюсь спиной в широкий шершавый ствол.
Больно. Так больно, что картина перед глазами плывет и я не могу вдохнуть. Голова кружится, смешивая все вокруг в единое неразделимое месиво. Я пытаюсь потянуться к палочке, выскользнувшей из пальцев и улетевшей в траву, встать, сделать хоть что-то, но тело не слушается.
Все поглощает темнота. По ощущениям не дольше, чем на мгновение. Когда ко мне возвращается способность видеть, я даже не успеваю толком испугаться. Красный луч летит прямо в меня, но с треском разбивается о защитный барьер.
Слава Годрику, что у меня есть Гарри. Не представляю, что бы со мной было без него.
Я отчужденно пялюсь на свои безвольные руки, угадывая на коже алые разводы. Снова.
Это не моя кровь. Черта с два.
Злорадство дергает наверх уголки губ, но больше я ничего не могу сделать. В ушах звенит, и затылок болезненно пульсирует.
К фестралам. Это не боль даже. Ни в какое сравнение с тем, что происходит со мной последние два дня.
Вставай, Поттер. Вставай немедленно. Разберись хотя бы, что происходит, а не вынуждай друзей защищать тебя.
Ни встать, ни осмотреться, я так и не успеваю. Перед лицом вырастает протянутая рука с длинными изящными пальцами, предлагая ухватиться за нее, и мне становится дурно.
Не веря глазам, я поднимаю голову, так и не вкладывая пальцы в протянутую ладонь.
Да быть этого не может. Я, должно быть, слишком сильно ударилась головой. Иных объяснений нет.
***
Рефлекторно. Инстинктивно. Все случилось без участия истощенного сознания. Малфой просто не успел взвесить все последствия и оценить масштаб катастрофы, но отступать уже было некуда.
Обстоятельства навалились на него скопом, лишая привычной способности все просчитывать, обдумывать и оценивать. Лишили его сути.
Сначала смерть девчонки и спровоцированные ей приливы безумия от Метки. Письмо от отца. А потом Малфой узнал о смерти Кевина. Святой Салазар, он даже помнил, как звали маленького пажа Поттер.
Они не виделись даже украдкой с того утра. Почти два дня. И это сводило с ума. Малфой готов был делать ставки, что прикончит его быстрее — несмолкающие в голове призывы к убийствам или мысли о том, как там Поттер.
Кевин был ее другом. Малфой слишком хорошо успел ее изучить, чтобы успокаивать себя мыслями о том, что она справится.
Справится, разумеется, рано или поздно, но какой ценой?
Малфой смотрел на нее всю церемонию прощания, а потом, когда они шли позади, наблюдал за подскакивающими черными кудряшками, но все равно не понял, как Поттер оказалась возле разговорившегося Эйвери.
Все превратилось в импульс. В инстинкт.
Поттер откидывает к дереву, кто-то кричит ее имя, лес озаряет вспышка. В нее летит красный луч, а Малфой уже стискивает палочку, вычерчивая формулу защитных чар.
И все. Он защитил ее, но облажался. Глобально. По-крупному.
К счастью, одно Малфой знал наверняка. Чтобы быть лидером, нужно уметь пользоваться каждым своим промахом, маскировать ошибки и извлекать максимум пользы из самой паршивой ситуации.
О пользе речи уже не шло, но Малфой собирался идти до конца.
Слизеринцы вскинули палочки. Гриффиндор приготовился дать отпор и отомстить за свою золотую девочку. Одно мгновение до очередного взрыва хаоса. Малфой этого не допустит.
Он шагнул вперед, поворачиваясь лицом к своим однокурсникам и открывая спину врагам. Безумие, на которое он раньше никогда бы не пошел. Или гениальный обезоруживающий ход? Гриффиндорцы, пропитанные утрированным чувством чести, благородства и балладами о доблести, никогда не станут нападать со спины.
— Стоять, — рявкнул Малфой, взглядом останавливая рвущихся в драку слизеринцев.
Те едва могли контролировать себя, но все же замерли, не решаясь нарушить прямой четкий приказ. Во взглядах, одинаково распаленных жаждой крови, читалось недоумение, но ослушаться никто не смел.
Один только Нотт понимающе усмехнулся, но некому было это заметить.
Позже. Он все объяснит. Обставит свои решения в выгодном свете. Но сейчас есть дела поважнее.
— Не время и не место для драк, — отрывисто заявил Малфой, поворачиваясь к гриффиндорцам и повышая голос так, чтобы услышали все.
Жуткая картина. Это уже не отдельные волшебники, а единый обезумевший от ненависти и вражды организм, готовый уничтожать и крушить. Тяжелое дыхание, стиснутые челюсти, сжатые в пальцах волшебные палочки и пылающие взгляды. Напряженная застывшая поза и волны ненависти.
Все, как один. Нет больше ни Поттера, ни Малфоя, ни Уизли, ни Забини. Только Гриффиндор и Слизерин.
Сложно поверить, что Малфою действительно удалось остановить лавину конфликта, но он уже достаточно рискнул и был готов продолжать. Что бы ни случилось дальше, ему подходит любой вариант.
Когда Малфой двинулся к дереву, Поттер живо дернулся в его сторону из толпы гриффиндорцев, но замер, недоверчиво следя за каждым движением. Правильно. Лучше ему не влезать и никого не провоцировать лишний раз.
Чем ближе Малфой подбирался к Поттер, тем труднее давались шаги, словно само пространство густело, не подпуская слизеринского старосту к гриффиндорской принцессе.
Что ты вытворяешь, придурок? Остановись, пока не поздно. Это безумие. Худшее из твоих решений. Самое необдуманное. И последствия могут быть чудовищными.
Малфой не остановился. Он дошел до Поттер и, боясь передумать, протянул ей руку. Сердце замерло, и панический ужас прорвался в сознание. Пальцы дрогнули, но заметить это могла только Поттер.
Ей едва ли было хоть какое-то дело до секундной дрожи. Она застыла, сверля слепым взглядом протянутую ладонь. Не двигалась, ошеломленно приоткрыв рот. Наверняка думала, что спятила. Да Малфой думал точно так же.
Взгляд оценивающе скользнул по ее фигуре, растянувшейся на подстилке из еловых веток. Кажется, Поттер в порядке.
Секунды превратились в вечность, капая на сознание и усиливая волнение, но Малфой ничего не предпринимал, выставив руку. Он чувствовал прикованные к ним взгляды и проклинал свою затею. Никто не шевелился, боясь пропустить что-то важное. Весь лес замер в ожидании, затаив дыхание.
Пожалуйста, Поттер. Пожалуйста, Мерлин тебя раздери!
Она встанет сама. Показательно поморщится и отвернется. Бросит очередную колкость, и все вернется на круги своя.
Малфой все равно окажется в выигрыше, но почему тогда все внутри трепещет от одной мысли, что она отвергнет его немое предложение помощи?
От сгустившейся тишины заложило уши. У Малфоя пересохло во рту, и он натужно сглотнул, окончательно теряясь в безумной реальности.
Когда он уже смирился с неизбежным, кожу обожгло теплом. Пальцы Поттер впились в его ладонь, оцарапав длинными ноготками, и Малфою потребовалась секунда, чтобы потянуть ее наверх, помогая подняться.
Поттер смотрела на него, не моргая. Не отпускала. Не бежала к своему факультету. В темной зелени нельзя было распознать ни единой эмоции или мысли.
Пауза слишком затянулось уже давно. Они не могли стоять вот так, посреди Запретного леса, на глазах у всех факультетов, и держаться за руки.
Ему противно касаться предательницы крови. Ей мерзко от одного присутствия поблизости высокомерного слизеринца.
Непреложное правило. Почему их руки еще сцеплены?
Возможности для риска исчерпались. Не было иного выхода.
Малфой повторил это про себя несколько раз, и безумная мысль прошила сознание.
Разве? Всегда есть выбор. Притянуть ее к себе. Обнять. Утешить. Поцеловать.
Пусть смотрят. Пусть хоть сам Салазар смотрит. Может катиться в пекло со своими упреками и осуждениями.
Поттер разжала пальцы. Малфой отдернул руку, рефлекторно тряхнув ей и секундным жестом вытерев ладонь о мантию. Она заметила. Не могла не заметить, но не шелохнулась. Даже болезненная гримаса не задержалась на лице. То был блик от света волшебной палочки.
— Приношу извинения за несдержанность моего факультета, — холодно произнес Малфой, хотя хотелось на коленях вымаливать у Поттер прощения за случайный рефлекторный жест. — Это было неуместно.
Эйвери ответит за это. Салазар, какого фестрала он должен получать за его тупость?
Тишина в ответ закручивала нервы в узлы. Поттер сверлила Малфоя взглядом, словно и не было вокруг целой толпы студентов.
О чем она думает, Мерлин? Почему молчит? Когда научилась прятать все свои мысли, прежде вспыхивающие в каждом взгляде, движении губ и дрожании ресниц? Что это за чертова непроницаемая маска?
Невыносимо. Если Поттер не желает отвечать, то это ее выбор. Нельзя просто стоять и бесконечно подставлять свою репутацию под удар. Малфой не мог себе этого позволить. Еще несколько молчаливых минут бездействия могут разрушить все, строившееся долгие годы, и руины погребут под собой не только его.
— Гадко и низко, а не неуместно, — слабо проговорила Поттер, но в опустившейся на Запретный лес тишине ее слова услышал каждый. — За такое не извиняются и не прощают.
Изумрудный взгляд скакал по лицу Малфоя, утаскивая в бездну. Поттер словно пыталась сказать ему что-то еще, но он не мог разобрать ни единого намека.
Она хочет продолжения конфликта? Не может отступить? О чем она просит, влезая под кожу своим чарующим внимательным взглядом?
Малфой не понимал, но наклонил подбородок и поджал губы, вежливо проговаривая:
— Я бы предпочел не усугублять. Не стоит устраивать побоище в подобных обстоятельствах.
Все, Салазар. Он сделал все, что мог. Еще один, даже самый крошечный, шаг ей навстречу будет расценен как безоговорочная капитуляция, а этого он допустить не может.
Решение за Поттер. Или разойтись мирно, или разжечь очередную искру вражды.
Неуверенный короткий кивок вселил в Малфоя приступ облегчения. Жар прошел от макушки вниз волной, но он даже не шелохнулся, а Поттер презрительно сощурилась, раздраженно добавляя:
— Это ничего не меняет.
Святая наивность, Мерлин. Словно одна остановленная драка способна искоренить взращенную с детства ненависть и многолетнюю вражду. Либо Поттер абсолютно не понимает, что происходит между ними, либо Малфой может искренне позавидовать ее оптимистичному настрою.
— Разумеется, — он сухо кивнул, позволив себе последний внимательный взгляд на лицо Поттер.
Она хотя бы понимает, что это она с ним сделала? Ее влияние, ее существование, ее безопасность. Без Поттер даже представить такую ситуацию было невозможно. Не существовало других сил, способных подтолкнуть Малфоя на такое безрассудство.
Ни секунды больше. Нельзя было стоять и смотреть на золотую девочку дольше.
Малфой двинулся вперед, даже не оборачиваясь. Факультет последует за ним и без очевидных приказов.
Ноги несли его прочь, потакая желанию поскорее избавиться от непонимающих взглядов. Малфой сам не понял, как это произошло. Он шел вперед, попросту не видя иного пути, и растянувшийся ряд гриффиндорцев, еще несколько минут назад готовых разорвать его, расступился, образуя подобие коридора. Весь Слизерин прошел вслед за ним, и Малфой не мог отыскать в памяти ни единого похожего момента.
До Хогвартса они добрались в полной тишине. Никто не смел задавать вопросы или высказывать недовольства. Малфою впору было продумать свои следующие действия, но он наслаждался пустотой в сознании, позволяя себе короткую передышку.
Разберется. Он со всем разберется по ходу. А как иначе?
Уже в замке, спустившись в подземелья, Малфой обернулся, выцепляя Забини и Монтегю, и бросил:
— Соберите всех. Я буду через пару минут.
Они только кивнули. Даже Блейз не стал ничего спрашивать, хотя беспокойство то и дело проскальзывало в его взгляде.
Малфой отделился от факультета и свернул за угол, толкнув дверь в мужскую уборную. Сейчас здесь никого не должно было быть, но, только убедившись в этом, Малфой подошел к белой раковине и позволил себе выдохнуть.
Маска слетела с лица. Из зеркала на него смотрел совершенно незнакомый человек. Испуганный, растерянный, не понимающий, что делать и куда идти.
Хотелось покоя. Полного абсолютного спокойствия.
Ладони упирались в холодные гладкие бортики, и Малфой наклонился над раковиной, чередуя длинные вдохи и медленные выдохи.
Что дальше? Что вообще будет дальше? С ним, с Поттер, с ними? С Хогвартсом? С миром вокруг?
Если Мерлину это известно и он до сих пор не обрушил на них свой праведный гнев, может, не все так плохо?
Глупости. Хуже некуда. Утешать себя надуманными надеждами — значит позволить реальности застать тебя врасплох. Малфой не имел права на такую роскошь.
Вода ударила в керамическую поверхность, и Малфой плеснул прохладой в лицо. Ледяные капли упали на шею, обжигая холодом.
Пальцы вцепились в вентиль, закручивая. Все. Нельзя и дальше жалеть себя и утопать в пространных мыслях.
Малфой распрямился, привычно зачесывая волосы набок. Поправил галстук. Оттянул манжеты рубашки. Безукоризненный облик слизеринского старосты вернулся к нему, тщательно маскируя сомнения и страхи.
Пусть кто-нибудь попробует усомниться в его решениях. Он легко напомнит любому, чем это чревато.
Остановиться перед портретом и выдохнуть, собираясь с мыслями, Малфой себе не позволил. Он всегда собран. Он всегда найдет, что сказать факультету.
Стоило ему появиться в гостиной, как разговоры и напряженные перешептывания стихли. Малфой мрачно оглядел однокурсников.
Надо отдать Блейзу и Монтегю должное — в гостиной не осталось посторонних. Всегда заполненная студентами и подтверждающая человечность змеиного факультета, сейчас она опустела, превращаясь в величественное мрачное помещение. Точь-в-точь, как зал в поместье Малфоев, где порой проводили собрания Пожирателей Смерти.
Малфоя передернуло от мелькнувшего в сознании сравнения.
Слизеринцы смотрели на него вопросительно, но все еще преданно. Хороший знак, хоть на лицах некоторых все-таки и проскакивала смесь недоумения и растерянности.
Остановившись возле камина, вокруг которого на кожаных диванчиках и устроились слизеринцы, Малфой задумчиво стукнул пальцами по каминной полке и размеренно начал:
— Я говорю об этом в первый и в последний раз. Предупреждений, споров и уговоров больше не будет, — он сузил глаза, обводя мрачным взглядом однокурсников. — Мне хотелось бы верить, что каждый из вас понимает, в каком мы положении. Нам повезло, что в Министерстве есть волшебники, осведомленные о нашем состоянии. Они прикладывают немало усилий, чтобы защитить нас и отвести след, но это не значит, что все министерские сотрудники поголовно верят в официальные версии. Пока что это не составляет существенной угрозы, но это не повод испытывать судьбу.
Он лениво повел бровями, довольно отмечая, с каким вниманием публика впитывает каждое слово. Недоверие растворялось, хотя Малфой только начал свою речь. Обнадеживающе.
— Вы прекрасно знаете, что другие факультеты всегда готовы списать на наш счет все неприятности и неприглядные дела, пусть некоторые из них и изображают нейтралитет, — насмешливо сплюнул Малфой, подпитываясь ответными согласными кивками.
Действовало всегда безотказно. У Слизерина нет друзей. Только временные союзники, с которыми заключен не мир, но перемирие. Каждый об этом знал.
Малфой скрестил руки на груди и наклонил подбородок, доверительно проговаривая:
— Сейчас не время привлекать к себе лишнее внимание. Никаких провокаций. Никаких оскорблений. Ничего, что можно было бы использовать против вас, — он остановился, считывая реакцию, но никто не торопился спорить и возмущаться. — Нужно понимать, что любое ваше опрометчивое действие может поставить под удар не только одного однокурсника, но весь факультет. Такие риски недопустимы.
Монтегю одобрительно кивнул. Эйвери виновато опустил голову, взглядом сверля журнальный столик. Блейз отчужденно повел подбородком.
Они верили. Готовы были подчиняться своему лидеру.
Удовлетворение скользнуло в сознание, но Малфой знал, что этого все еще недостаточно.
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас защитить. Если потребуется для этого подать руку грязному отродью — пусть так, — в горле запершило внезапно, и Малфой едва сохранил невозмутимое выражение, подавившись оскорблением. — Но я не собираюсь нести ответственность за идиотизм и раздутое чувство безнаказанности. Если вы не способны держать себя в руках и думать дальше, чем на шаг вперед, вам здесь не место, — жестко добавил он.
Все шло удивительно гладко, но Малфой боролся с острым желание стиснуть виски. Голова разболелась, перенимая агонию предплечья.
Да что не так, Мерлин? Что он сделал или сказал? За что его снова наказывала Метка?
За бездействие.
Ответ всплыл в сознании, пугая своей очевидностью, и Малфой решительно закончил:
— Больше повторять я не стану. Последствия не заставят себя ждать. Они не нужны ни вам, ни мне, поэтому я рассчитываю на ваше благоразумие.
О каком благоразумии вообще может идти речь, Салазар?
Тишина в гостиной пропиталась негласным принятием новых правил. Несмотря на очевидный успех, Малфою хотелось поскорее избавиться от компании слизеринцев. Они смотрели на него так преданно и принимающе, что становилось тошно. Быть старостой Слизерина — это одно, но становиться лидером несовершеннолетних Пожирателей Смерти никогда не входило в планы Малфоя.
Он заставил себя подавить все желания и коротко спросил:
— Вопросы?
Не должно их было появиться. Малфой высказал все предельно четко и ясно, но глупо было рассчитывать, что предоставленными возможностями никто не воспользуется.
— Какой в этом толк? — Нотт яростно подался вперед, но тут же стиснул челюсти и раздраженно продолжил. — Почему мы должны прятаться и сдерживаться, когда это наш мир? Зачем нам лидер, который оскорбляет своих же, извиняясь перед грязнокровкой?
Какая экспрессия. Можно даже решить, что Нотт всерьез возмущен и негодует. Ему бы восстания поднимать, но только не выйдет ничего. Кроме красноречия желательно еще и наличие мозгов.
Смерив Теодора секундным взглядом, Малфой скучающе отвернулся.
Интересно, это все еще из-за Поттер? Они с Ноттом ведь неплохо ладили когда-то. До того, как его одержимость золотой девочкой стала камнем преткновения, через который нельзя было просто переступить.
— Эйвери, — коротко позвал Малфой, не удосужившись ответить Нотту лично. — Ты чувствуешь себя оскорбленным? Может быть, униженным?
Эйвери вздрогнул, вынужденно поднимая голову, и затравленно скосил взгляд на Малфоя. Выглядел он неважно, как и все они — болезненная даже для них бледность, пролегшие под глазами тени и пробивающиеся во взгляде всполохи боли и безумия.
— Нет, — тихо отозвался он, но, поймав покровительственный кивок Малфоя, приободрился, расправляя плечи, и продолжил. — Поначалу мне так показалось, да, но я понимаю, что своей несдержанностью мог подставить остальных. Я знаю, что ты предотвратил серьезные неприятности, возникшие из-за меня, Малфой. Спасибо, — слова благодарности скрипнули, словно их выдавливали, но все же прозвучали.
Малфой снова кивнул и, выждав с десяток секунд, подытожил:
— Полагаю, больше вопросов нет.
Слава Мерлину, их действительно не оказалось. Теперь можно было наконец-то закрыться в своей комнате и выдохнуть. Ни о чем не думать. Попытаться заглушить шипящие в голове призывы к насилию. Огневиски показался отличной идеей.
Оказавшись в спальне, Малфой палочкой призвал к себе бутылку и, даже не воспользовавшись бокалом, сделал пару жадных глотков прямо из горла. Алкоголь обжег глотку, растекаясь по телу, но долгожданного облегчения не последовало.
Может, напиться до забытья? Салазар, он не имеет права даже на это. Терять на собой контроль стало в разы опаснее.
Дно бутылки звучно ударилось о полку. Малфой впечатал ладонь в столешницу, наклоняясь над ней и жмурясь, и в этот момент скрип двери принес с собой ожидаемый вопрос:
— Ты как?
Не то чтобы Малфой возражал против компании Блейза, но увидеть хотелось вовсе не его.
— Не лучше, чем ты, — честно признался Малфой, перестав делать вид, что все в порядке.
Он ничего не сказал Блейзу о письме. Незачем ему об этом знать, тут уж точно ничем не помочь, но Забини словно ощущал что-то неладное. Вопросов пока не задавал, но Малфой понимал, что это временно.
Понимающе кивнув, Блейз опустился в кресло, толкая пальцем бутылку огневиски, и протянул:
— Ловко ты все провернул. Я даже растрогался. Хотя, честно говоря, в лесу я почти поверил, что сейчас весь Хогвартс узнает ваш маленький секрет.
Зачем он пришел? Добивать Малфоя бессмысленными тяжелыми разговорами? Даже идиоту понятно, что он не мог такого допустить. Сейчас это может стоить Поттер слишком дорого.
— Я сделал это не только ради нее, — вяло огрызнулся Малфой.
Страшно представить, чем все могло бы обернуться, сцепись они всерьез. Да, страх за Поттер создал первый неконтролируемый импульс, заставляя Малфоя вскинуть палочку и использовать защитные чары, но у его поступков были и другие мотивы.
Блейз недоверчиво поморщился и приподнял брови. Серьезный взгляд не предвещал ничего хорошего.
Сейчас начнется. Расспросы, бороться с которыми у Малфоя нет сил. Салазар, избавь хотя бы от этих мук.
Робкий стук в дверь заставил слизеринцев переглянуться. Малфой пожал плечами и двинулся к двери, дергая на себя ручку.
Во всем Хогвартсе существовал всего один человек, чье появление обрадовало бы Малфоя. Разумеется, не Поттер стучала в его спальню, но замершая на пороге ведьма даже вызвала секундный интерес.
Амелия неловко переступала с ноги на ногу, цокая маленькими каблучками, и нервно перебирала пышные манжеты блузки. Столкнувшись с вопросительным взглядом Малфоя, она испуганно выдохнула, а ленивое поднятие платиновых бровей вырвало из нее поток сбивчивых фраз:
— Привет, Драко. Извини, что беспокою тебя, я всего на секунду. Я искала Блейза и подумала…
Дальше слушать смысла не было.
Малфой потянул на себя дверь, открывая проход, и отвернулся, отшагиваю в сторону. Амелия не сразу приняла негласное приглашение. Замявшись, она на пару секунд застыла на пороге, не решаясь войти, но все-таки шагнула вперед, неловко оглядываясь по сторонам. Интерес мелькнул в ее взгляде, но тут же погас, задушенный резким вопросом:
— Амелия? Ты что тут делаешь?
Блейз недовольно нахмурился и тут же подорвался из кресла, оказываясь возле Амелии. Его можно было понять. Заявляться в спальню Драко Малфоя было глупо и неуместно. Ей вообще не стоило здесь появляться, и Амелия наверняка об этом знала. Малфою даже стало любопытно, что заставило ее постучать в его дверь. Едва ли простая скука.
Амелия виновато потупила взгляд, растеряв остатки решимости от резкого голоса Блейза, и робко протянула:
— Я… искала тебя. Заглянула в спальню, но тебя там не было, и я решила, что ты можешь быть здесь, — она нервно облизнула губы, замолкая, но требовательный взгляд Блейза заставил ее продолжить еще тише и растеряннее. — Знаешь, мне… из-за всего этого мне немного не по себе, и я подумала, что мы могли бы провести время вместе, понимаешь? Если ты, конечно, не занят, — спешно добавила она, виновато покусывая розовую нижнюю губу.
— Я занят, — моментально отрезал Блейз, одной фразой руша надежду.
Малфой задумчиво свел брови, вглядываясь в лицо Забини. Что-то такое неуловимое проскользнуло в нем. Сожаление? Вина?
Он бы ни за что не стал так поступать, но Блейз словно в самом деле хотел бы согласиться, да и сам Малфой не возражал против одиночества. Забини помогал ему и поддерживал. Его компания никогда не обременяла, но сейчас все это было не совсем к месту.
— Вообще-то он уже почти освободился, — проигнорировав возмущенный взгляд Забини, заявил Малфой. — Подожди немного.
Амелия просияла. Улыбка у нее была милая и светлая. Она закивала, попятившись назад, и, не дожидаясь пререканий Блейза, бросила Малфою:
— Спасибо.
Нелепо. Будто он силой держал Забини у себя в комнате и не разрешал ему проводить время с любимой девушкой. Не могла же она так думать в самом деле? Они друзья, а не бесправный слуга с хозяином.
Дверь закрылась, избавив спальню Малфоя от женского общества, и Блейз выместил свое недовольство, рыкнув:
— Какого хрена?
Малфой остановился возле письменного стола и, уперевшись в него бедром, отвлеченно заявил:
— Она, вроде, хорошая.
Ни в какое сравнение с Панси. У них совсем ничего общего.
— Слишком хорошая, — пожав плечами, отозвался Блейз. — Иногда я чувствую себя редкостным уродом из-за того, что обманываю ее. Зачем ты это сделал? — опомнившись, вскинулся он.
В чем обман, Малфой решительно не понимал. Блейз ее не обижал, ни в чем не ограничивал и вообще вел себя вежливее и обходительнее любого другого слизеринца. Его чувство вины строилось на определенно завышенных требованиях к отношениям.
— Мне показалось, что ты хотел бы пойти, — пожал плечами Малфой.
Забини мотнул головой и поджал губы, заявляя:
— Если бы я хотел, то сразу бы согласился.
Ну разумеется, как же. Малфой даже не сомневался.
— Да ладно тебе, иди. Приятно проведешь вечер, — он кивнул и, легко считав сомнения Забини, добавил. — Я как раз собирался прогуляться. Проветриться было бы неплохо.
Неуверенный взгляд зацепил Малфоя, и Блейз настороженно наклонил подбородок:
— Прогуляться? Ты же не собираешься? — он многозначительно передернул плечами и сощурился.
Малфой сам виноват. Не стоило говорить, что дела у него не лучше, чем у остальных.
Раздраженно сжав губы, Малфой поморщился, пряча в голосе возмущение:
— Нет, я не собираюсь никого убивать. Все под контролем.
Ложь оказалась такой очевидной, что они оба отмахнулись от нее, словно ничего и не было. Контроль над ситуацией истончался с каждым днем, и говорить о нем было просто смешно.
Блейз помолчал с минуту, взвешивая варианты, а потом шумно выдохнул, все-таки шагнув к двери:
— Ладно. Я буду у себя, если что-то случится. Заходи, если понадоблюсь.
— Надеюсь, не придется вас прерывать, — Малфой усмехнулся, наблюдая, как Забини скрывается в коридоре.
Подушечки пальцев стукнули по подбородку. Малфой встрепенулся, осознав, что уже несколько минут пялится на закрытую дверь.
Оставаться в спальне наедине со своими мыслями не хотелось, и он быстро накинул на плечи мантию, спешно покидая спальню и гостиную. Проветриться было не такой уж и плохой идеей, но бездумно шататься по замку после отбоя не стоило, и ноги сами вывели Малфоя на восьмой этаж.
Обнаружить кого-нибудь в Выручай-комнате он и не рассчитывал, но разочарование все равно скользнуло ветерком по затылку, когда Малфой осмотрел пустую уютную комнату.
Все осталось так же, как в то злосчастное утро, когда Поттер нашла тело своего маленького друга. Расправленный диван со сбитыми простынями, брошенная впопыхах на тумбе алая помада, ворох бумаг на столе и составленные в ряды бесчисленные пробирки.
Малфой подобрал сброшенную на пол подушку и вернул ее на диван. Тем утром все так хорошо начиналось, а потом день превратился в настоящий кошмар.
Не зная, чем себя занять, и не желая утопать в воспоминаниях с привкусом горечи, Малфой провел пальцем по пробиркам в подставке. Он понятия не имел, что в них, а запахи смешались в один неразделимый аромат колдовства, не позволяя разобраться. Поттер бы наверняка определила все ингредиенты и с закрытыми глазами.
Малфой опустился на обитый бархатом стул с деревянной спинкой и уставился на стол. Поначалу он решил разобрать ворох пергаментов и сложить их аккуратно, но, взявшись за первый свиток, погряз в изучении содержимого.
Черные кляксы расплывались на желтой бумаге. Некоторые слова были заштрихованы нервными порывистыми линиями. Совершенно безобразный почерк, вытянутый и нетерпеливый, складывался в бездумные сокращения, часть из которых Малфой так и не смог разобрать. От ингредиента к ингредиенту тянулись острые стрелки, превращая пергамент в паутину.
Кошмар. Как в таком можно разобраться? Что в голове у человека, работающего с такими записями? Очевидно, такое же месиво.
Недовольно покачав головой, Малфой просмотрел еще несколько листов. Описания растений, заметки из дневников великих зельеваров, вошедших в историю. Встретилась даже парочка зверски выдернутых из книг страниц, и Малфой поморщился. К чему такое варварство, когда можно просто использовать копирующие чары?
Один из пергаментов оказался почти полностью перечеркнут. Осталось всего одно слово, красноречиво выведенное крупными печатными буквами: «Дерьмо». Малфой невесело усмехнулся, представляя, как строчка за строчкой Поттер вычеркивает варианты, а потом раздраженно царапает на бумаге ругательство.
Навести порядок в совершенном хаосе не представлялось возможным, поэтому Малфой с тяжелым вздохом отложил все обратно, оставляя только первую схему. Разобраться в ней не смог бы, пожалуй, и сам Мерлин, но Малфой был полон решимости и жадно искал возможность отвлечься.
Тяжелая умственная работа поглотила его без остатка, утягивая в мир неровных букв и неразборчивых пояснений, поэтому аккуратное прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть, бесцеремонно выдергивая в реальность.
— Малфой…
Не заметил. Мерлинова мать, он даже не заметил, как кто-то появился в комнате. Не услышал тихие шаги и неуверенное покашливание Поттер, не почувствовал ее приближение.
Дело дрянь, раз он настолько растерял хватку.
Поттер остановилась, упираясь бедром в его плечо. Ее пальцы ласково гладили шею Малфоя, иногда доходя до линии роста волос и касаясь платиновых прядей. Она аккуратно выудила из его рук пергамент и, отложив на стол, легко скользнула к нему на колени, не прекращая свои чарующие нежные прикосновения.
— Я знаю, что ты сделал там, в лесу, — хрустящим голосом заговорила Поттер. — Представляю, чего это тебе могло стоить. Спасибо. Я очень ценю это, правда. И мне жаль, что я не смогла найти для тебя тогда достойный ответ.
О чем она, во имя Мерлина? Будто он мог рассчитывать на прилюдную благодарность.
Одно присутствие Поттер дарило покой, и Малфой мирно плескался в нем, не веря в свое везение. Откуда она взялась? Почему пришла? Действительно ли она была в Выручай-комнате? Плевать. Даже если это изощренная ловушка сознания, он добровольно в нее шагнет.
Прикосновения Поттер были пропитаны нежностью и теплом. Легкие, ласковые, успокаивающие. Малфой помнил ее окаменевшие мышцы в лесу, отчужденное выражение лица на церемонии и пустоту во взгляде целый день и не представлял, сколько усилий она прикладывала, чтобы сейчас все это скрыть.
Он качнул подбородком, показывая, что извинения ни к чему, и обвил талию Поттер рукой, помогая ей устроиться поудобнее. Ладонь опустилась на теплое колено, и Малфой тут же ощутил непривычную шероховатость на коже — маленькую заживленную царапинку, последствие драки.
Не желая разрушать момент, он провел носом по щеке Поттер и уткнулся в ее шею, вдыхая поглубже. К привычному аромату примешался запах хвои, еще не успевший выветриться окончательно.
— Ты как? — все-таки спросил Малфой.
Он успел искренне возненавидеть этот вопрос. Абсолютно идиотский. Вечно он звучал как издевка, но ничего лучше пока не придумали.
Тяжелый вздох мог бы сойти за ответ, но Поттер заторможенно повела плечами и устало отозвалась:
— Хреново, очевидно. С тобой чуточку лучше, — она вымученно улыбнулась и скользнула кистью к волосам Малфоя, пропуская их сквозь пальцы. — Кевин… Это Кевин. Тут даже добавить нечего. Это чудовищно несправедливо, — уголки губ опустились, и Поттер прикрыла глаза. — Разговоры с безумными министерскими сотрудниками не способствуют облегчению. А еще меня угораздило столкнуться с родителями Кевина. Не знаю, все это сводит с ума.
Она закусила губу и замолчала, поглядывая на Малфой сквозь дрожащие ресницы. Он невесомо провел пальцами вдоль ее позвоночника, надеясь передать хоть капельку поддержки. Если бы только существовало заклинание, способное разделить чужую боль, Малфой бы использовал его без размышлений.
Но такого заклинание еще не написали, а вот сомнения во взгляде Поттер проскальзывали, несмотря на все попытки их скрыть. Что-то тревожило ее, сильнее вороша свежие раны. Она словно хотела спросить что-то, но никак не могла решиться.
Они сказали друг другу столько всего за последний год, что эта странная робость вселяла леденящий страх. Что такое возникло в ее голове, что она никак не может побороть неуверенность?
Малфой сузил глаза и попытался перехватить взгляд Поттер, призывно приподнимая брови:
— Говори.
Не стоило ему раскидываться такими предложениями. Сожаление кольнуло моментально — Поттер встала, разрывая тактильный контакт, и подошла к столу, стукнув ноготками по столешнице. В комнате тут же стало холоднее.
Малфой поднялся вслед за Поттер, но не сумел сделать ни шага, прибитый к месту одним вопросом:
— Хочу спросить. Ты знаешь, кто сделал это с Кевином?
Карточный домик рухнул. Мир разлетелся вдребезги, падая осколками к ногам Малфоя. Зачем? Зачем она это сделала? Зачем спрашивать о таком? Неужели в этих вопросах была необходимость?
Надежда на то, что тему еще можно избежать, спрятаться, сделать вид, что ничего не было, заставила Малфоя прикинуться идиотом.
— Сделал что? — глухо переспросил он, сглатывая сухость во рту.
Фальшь прилипла к небу мерзкой коркой и заострила черты лица Поттер. Она изменилась за мгновение. Распрямилась, натянутая и напряженная, и яростная зелень резанула по Малфою, уничтожая всю нежность. Голос ее скакнул, звеня возмущением:
— Неужели нельзя говорить начистоту? Я не собираюсь играть в эти игры еще и с тобой, Малфой, — она сжала губы, склонившись над столом. Слова охрипли. — Хочешь, чтобы я сказала это? Хорошо. Я спросила, знаешь ли ты, кто убил Кевина.
Как бы Поттер ни злилась, сколько бы отчаяния и горя вперемешку с ненавистью ни подпитывали ее, озвученный вопрос лишил ее сил, толкая вперед и вынуждая упереться ладонями в стол, сминая пергаменты.
Страх, что она не удержится на ногах, заставил Малфоя дернуться к ней, но Поттер выставила перед ним ладонь, показывая, что она в порядке, и не позволяя к ней ни подойти, ни прикоснуться.
Малфой устало смежил веки, потерев переносицу:
— Поттер…
Она обессиленно выдохнула и зажмурилась, медленно качая головой. Весь запал и решимость исчезли из голоса так же резко, как и появились, и она заговорила бесцветно, кусая бледные губы и едва дыша:
— Я не собираюсь пользоваться нашей непозволительной связью и вытягивать из тебя какие-то важные сведения. Даже если бы захотела, ничего бы не вышло. Не мне с тобой в таком тягаться, — у нее вздрогнули крылья носа, и рваный выдох создал короткую паузу. — Я даже не спрашиваю, кто. Но я должна понимать, Малфой. Должна понимать, знаешь ли ты.
Она все еще ничего не усвоила. Все еще не разобралась, что у них происходит, раз так говорила. Малфой бы рассказал ей что угодно, стоило Поттер только попросить. Не нужно ничего вытягивать.
Знай он конкретное имя, Малфой сам бы взял палочку и прикончил ублюдка, только чтобы Поттер не пятнала себя этим. Обещания и долг значили непомерно много, но она значила куда больше.
— Нет, я не знаю, — честно ответил Малфой, задирая подбородок.
Поттер вскинула голову и вцепилась в него внимательным прощупывающим взглядом, но Малфой стойко его перенес. Он не врал, и Поттер, убедившись в этом, тяжело сглотнула, распрямляясь:
— Тогда тебе следует знать кое-что другое, — она выдохнула, и острая решимость сверкнула во взгляде вспышкой. — Я найду того, кто это сделал. Я его найду.
Схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть. Влепить отрезвляющую пощечину. Подлить сонное зелье и во сне стереть все лишние воспоминания, чтобы она перестала играть в героиню. Что нужно сделать, чтобы Поттер поняла наконец, что это не глупая факультетская стычка? Что все куда серьезнее и опаснее?
Вместо всех промелькнувших в голове вариантов Малфой скрестил руки на груди и устало выдохнул:
— И что? Соберешь доказательства и отнесешь отцу? Пойдешь в Министерство и будешь требовать возмездия? Ты понимаешь, что, в лучшем случае…
— Никакого Министерства, — отрезала Поттер, лихорадочно сверкнув глазами. — Я сама все сделаю.
Малфою захотелось зажмуриться и мотать головой, чтобы вытравить этот безумный разговор. Им стоило немедленно прекратить говорить намеками.
— Что ты сделаешь сама? — обреченно переспросил Малфой, уже не веря, что понял Поттер неправильно.
Она поджала губы и нервно дернула подбородком. Черные брови требовательно изогнулись, и она сплюнула:
— А чего, по-твоему, заслуживает человек, с особой жестокостью расправившийся с тринадцатилетним невинным мальчиком?
Смерти. Малфой ответил бы именно так, но вышло бы лицемерно. Да и его представления о справедливости никогда не совпадали с пониманием Поттер. Она же из другого мира. Вся ее семья — воплощение милосердия и беспросветной веры в правосудие. Они даже Петтигрю упрятали в Азкабан, Мерлин. А теперь он разгуливал на свободе.
Отвечать Малфой не стал, не справившись со вспыхнувшими внутри противоречиями. Только качнул головой и пропустил в голос умоляющие нотки:
— Пожалуйста, Поттер, тебе не нужно в это впутываться. Это может стоить слишком многого, я не уверен, что смогу…
Он не понял, когда она преодолела расстояние между ними. Ладони Поттер обхватили его щеки, и она сблизила их лица, серьезно проговаривая:
— Как ты не поймешь, Малфой? Я уже в этом. Меня нельзя от этого оградить. Что бы ты ни делал, что бы я ни делала. С этим придется смириться, — она облизнула пересохшие губы, и ресницы дрогнули. — Я знаю, ты хочешь меня защитить, но так ничего не выйдет. Ты хотел, чтобы я не притворялась, поэтому я говорю честно.
Вовсе не этого он хотел, Салазар. Страх, близость Поттер, жуткие мысли и ее непоколебимая уверенность сплелись в сознании, и Малфой выплюнул скомканное:
— Давай уедем.
Мерлин милостивый, идиот. Это у него есть кое-что поважнее долга, но не у Поттер. Она никогда не бросит своих родных и друзей. Она никогда не станет бежать.
Расползающаяся по комнате тишина ударила под дых, и Малфой почти задохнулся, наблюдая за застывшим лицом Поттер, а потом все залил тихий добрый смех. Поттер подалась вперед, оставляя на губах Малфоя короткий нежный поцелуй, и кивнула:
— Конечно, уедем. Повторим как-нибудь наше маленькое путешествие во Францию? Мне понравилось, — она отстранилась, улыбаясь одними глазами, и ласково огладила щеку Малфоя. — Но это потом. И все остальное потом. Для начала я должна разобраться с зельем. Это первостепенно. По крайней мере, здесь я хотя бы представляю, что делать.
Она опустилась за стол, задумчиво перебирая свои записи, а Малфой так и стоял, застыв, не понимая, что произошло.
Не восприняла всерьез? Сменила тему, чтобы спрятать неловкий отказ? Не поняла, что это их единственный шанс сохранить друг друга?
Сознание хаотично перебирало и отбрасывало варианты. Малфою следовало быть благодарным за то, как ловко Поттер избавила их от позорной неловкости, но все, что он чувствовал, — сожаление.
Один короткий кивок. Беззвучное согласие. Он бросит все, лишь бы она была в безопасности, но Поттер и безопасность — несовместимые понятия. План побега был идеальным и самым осуществимым, но нужен был другой.
— Чего ты там стоишь? Сядь хоть, — не отрываясь от записей, бросила Поттер, выводя Малфоя из оцепенения.
Он мотнул головой и заставил себя сдвинуться с места, неспешно шагая к Поттер:
— Кстати, у тебя тут ошибка.
Никогда прежде в изумрудных радужках не плясало столько снисходительной насмешки. Поттер недоверчиво свела брови и смерила Малфоя по-слизерински самоуверенным взглядом:
— Серьезно? — издевательски переспросила она. — Думаешь? И где же?
Ее подвел не недостаток знаний, а элементарная невнимательность и небрежность. Вполне в духе Поттер.
Малфою даже не захотелось осадить ее, наказывая за издевку. Он потянул к себе пергамент и, расправив его перед Поттер, наклонился, прижимаясь к ее спине:
— Здесь, — он легко очертил пером два пункта и, пока Поттер морщила нос, задумчиво разглядывая свои записи, пояснил. — Conium maculatum и convolvulus scammonia. Ты сократила одинаково, и, судя по подписям и стрелкам, перепутала, поэтому болиголов у тебя превратился во вьюнок.
Поттер дернула на себя пергамент. Ее взгляд забегал по записям, а потом она яростно хлопнула себя по лбу, выругавшись:
— Твою мать, ну что за идиотка? Просто невероятно, — перестав сокрушаться, она запрокинула голову, упираясь макушкой в грудь Малфоя, и оставила на его подбородке легкий поцелуй. — Спасибо. Не представляю, что бы я делала без тебя. Сидела бы в ступоре часами и не понимала, почему ничего не сходится.
Мыслительная деятельность отразилась в ее глазах, но насладиться им Малфой не успел. Поттер резко нагнулась над столом и схватилась за перо, исправляя и дополняя записи.
Все так же порывисто, размашисто и неаккуратно. Неисправимая.
Малфой выдохнул, опускаясь напротив, и просто наблюдал за тем, как Поттер с головой погружается в работу. Ему даже удалось поверить, что она в порядке, пока через пару дней он не стал свидетелем события, убедившего его в обратном.
***
Четыре дня. Четыре гребаные ночи. Ни одного даже крошечного сна.
Сколько бы я ни думала о затопленной в крови уборной перед сном, сколько бы мысленно ни молила показать мне хоть что-то полезное, итог всегда один. Пустота. Черная, бесконечная, не радостные и не мрачная. Никакая.
Ладно, никаких предсказаний, но обычные человеческие сны-то зачем отбирать?
Стоит моей голове коснуться подушки, как меня неизменно утягивает в никуда. Может, дело в усталости, но я в это не верю. Не сказать, что я была полна сил, когда кошмары преследовали меня.
Какая-то чушь. Они не могли просто исчезнуть. Сначала превратиться в мудреные намеки, которые просто невозможно разобрать, а теперь и вовсе пропасть.
Да черта с два. Так просто я сдаваться не намерена. Если у меня есть хоть малейший шанс найти того, кто сотворил эти зверства, я воспользуюсь всеми доступными методами, а, когда и они закончатся, буду искать новые, пока не добьюсь своего.
Глаза слипаются от усталости — после мучительной выматывающей тренировки я весь вечер просидела за разбором ингредиентов. Малфой мне действительно помог, избавив от долгого поиска ошибки, но далеко продвинуться все равно не удалось.
Хочется свалиться на расправленный диван и уснуть, отложив все дела и проблемы до завтра, но я только воровато оглядываюсь по сторонам. Убедившись, что Малфой еще не вернулся из ванной, подбираю под себя ноги и комкаю одеяло, усевшись посреди дивана.
— Так, ладно, — я даже не знаю, к кому обращаться, но разговоры с самой собой вслух — меньшая странность в моей жизни. — Хватит, пожалуйста. Я все поняла и усвоила урок. Больше никаких зелий и глупых попыток отказаться от твоего великодушного подарка.
Глупость. Я бессмысленно сотрясаю воздух. Еще бы понадеялась, что кто-то мне действительно ответит.
Пальцы нервно прижимаются к вискам, массируя. Я набираю в грудь побольше воздуха и продолжаю, не позволяя себе отбросить надежду:
— Пусть сны вернутся. Такими, как были прежде. Пожалуйста. Я обещаю, что не буду больше бояться их и убегать. Я поняла, это было наказание, но всему должен быть предел, — не сдержавшись, вскидываю руки, ударив кулаками пышное одеяло. — Это просто жестоко, в конце концов! Трава? Серьезно, трава? Как я вообще могла понять хоть что-нибудь? Да никто бы не смог! Это не наказание даже, а издевка, — задохнувшись от обиды и возмущения, сглатываю колючий ком и поджимаю дрогнувшие губы.
Бесполезно. Этот вопль отчаяния улетел в пустоту, как и все мои мольбы. Если кто-то и слушает меня сейчас, то просто смеется в ответ. Если закрыть глаза, я даже могу разобрать этот смех. Колкий, холодный, завораживающий.
— Пожалуйста, — растратив весь запал, обреченно опускаю руки, покачивая головой. — Мне нужна помощь.
— В чем тебе нужна помощь?
Сердце подскакивает до самой глотки. Я вздрагиваю, резко обернувшись на звук. Малфой в одних пижамных штанах стоит в дверях ванной, привалившись плечом к косяку. С влажных платиновых волос срываются капли, падая на широкие плечи и теряясь в ямочках над острыми ключицами.
Фестралье дерьмо. И давно он здесь?
Нет, не может быть. Раз не торопится писать в Мунго и вызывать бригаду колдомедиков, значит, не слышал доказательства моего безумия.
Вопросительный наклон головы и легкий взмах серебристых бровей заставляют меня открыть и закрыть рот и натянуть виноватую улыбку, пока мозг лихорадочно ищет выходы.
— Эссе по трансфигурации. Я не написала эссе. Совсем вылетело из головы, — я расстроенно кусаю губы, незаметно перебирая край одеяла.
Эссе я и в самом деле не написала. Черт.
Малфой недоверчиво хмурится и лениво двигается к дивану, опускаясь рядом. Его ладонь накрывает мою кисть, наверняка ощутив напряжение.
— И все? Серьезно? — он наклоняется, вглядываясь в мое лицо, но, не найдя там ничего, кроме неловкой вины, вздыхает. — Незачем так сокрушаться из-за такой ерунды, Поттер. Было бы здорово сообщить заранее, конечно, а не накануне сдачи, я бы тогда сам написал, но, — заметив мой потерянный взгляд, никак не связанный ни с трансфигурацией, ни с самим Малфоем, он осекается. — Не думай об этом. Я все улажу.
Он все уладит?
Одна чертова фраза вышибает из легких воздух, заставляя брови предательски вздрогнуть.
Так всегда говорит Гарри, когда я навлекаю на нас неприятности. Так говорит папа, когда мы что-нибудь нарушаем и ожидаем сурового наказания то от мамы, то от Министерства. Сириус тоже так говорит. Всегда. Что бы я ни натворила.
Понятно, почему я им верю. Они ведь моя семья. Самые близкие люди во всем мире.
Но как те же слова Драко Малфоя умудряются вселить в меня полное безоговорочное спокойствие? Откуда это безусловное доверие? Оно не должно быть таким абсолютным. Оно меня погубит.
— Все уладишь? — глухо повторяю, утратив контроль над голосом, и завороженно разглядываю Малфоя.
Даже только выйдя из душа, он остается таким же безукоризненным и идеальным со своим острым подбородком, выдающимися скулами и тонкими губами. Мокрые волосы даже сейчас лежат идеально, и, напитанные влагой и потяжелевшие, цветом напоминают серые глаза.
Я не могу избавиться от щемящего чувства в груди и прекратить так открыто рассматривать его, раскрыв рот. Малфой настороженно кивает и протягивает руку к моему лицу, ребром ладони оглаживая щеку.
— Да, — серьезно кивает он. — Ложись спать, Поттер. Ты устала.
Послушно опустившись на подушку, я жадно вбираю каждый шорох, каждое прикосновение. Малфой накрывает меня одеялом и прижимается к моей спине, обнимая. Его губы утыкаются в мой затылок, а влажные пряди щекочут шею.
Почему это со мной происходит? Как это вышло, Годрик? Почему он здесь, со мной, а не с кем-то другим? И почему, несмотря на всю непозволительность и болезненность, наши отношения дарят мне столько тепла и умиротворения?
Я теряюсь в своих вопросах, пока их не поглощает тьма, надежно пряча на задворки сознания.
Никаких мыслей о Кевине перед сном. Никаких угрызений совести. Никаких планов. Ничего из того, что происходило со мной все предыдущие дни, но мне снится женская уборная.
Я больше не боюсь и не позволяю сну меня одурачить. Знаю, что будет дальше, но все равно кручу вентиль, а, когда в белую поверхность раковины ударяется поток крови, не пытаюсь сбежать. Только смиренно наблюдаю, как кровь заполняет уборную, облизывает щиколотки, доходит до талии и подбирается к губам.
Я тону всю ночь, не чувствуя ни боли, ни страха, но сон все повторяется и повторяется, словно пленку заело.
Когда я просыпаюсь утром, то знаю наверняка, что Хогвартс снова сотрясется от очередной жуткой новости, но не срываюсь с постели и никуда не бегу.
Потому что некуда бежать.
Примечания:
IMMINENCE - Chasing Shadows
***
https://vk.com/stu_group
