Die, Die My Darling

Это не настрой на игру. Это готовность биться до конца. Насмерть. Выгрызать зубами победу у заклятых врагов. Это не матч года. Это апогей противостояния. Битва, определяющая вовсе не судьбу какого-то школьного кубка. На кону вещи куда серьезнее. Нет права на ошибку. Нет права на проигрыш. Все должно решиться здесь и сейчас. Никаких компромиссов. Их устраивает только полная безоговорочная победа. Абсолютный крах соперников. Настроение команды струилось в воздухе плотным сгустком напряжения. Никто не разговаривал. Тишину нарушал только обезумевший рев болельщиков и крики комментаторов. Игроки заканчивали приготовления и настраивались на матч. Чаша ненависти к себе переполнилась. Малфой должен был мотивировать команду. Задавать им направление. Ободрять. Прямые обязанности капитана вынуждали его подогревать ненависть к соперникам. Какой он, к фестралам, капитан, если в груди горит отчетливое сопротивление? Он не хочет играть против Гриффиндора. Не хочет играть против Поттер. Малфой не мог за себя ручаться. Не сейчас. Он и так постоянно вынужден ранить ее. Он и так постоянно сдерживается. Квиддич — непредсказуемая игра. Что, если он не сможет в очередной раз подавить жгучее желание все исправить? Нельзя. Не ради игры. Не ради команды. Ради Поттер. Салазар, все обойдется. Они не пересекутся. Поле огромное. Он должен поймать снитч. Ее интересует мяч покрупнее. У них нет ни единой причины столкнуться. Никогда не было. Малфой натянул перчатки, перехватывая метлу, и поднял голову. Команда стояла перед ним стройной линией, ожидая напутствий. Салазар, помоги. Ему нечего им сказать. — Уберете Поттера с поля — кубок у нас в руках, — сухо выдохнул Малфой. — Все тактики отработаны. Мы не проиграем. Что сейчас делает гриффиндорская команда? Вопрос ворвался в сознание так внезапно и бесцеремонно, что Малфой раздраженно стиснул метлу. Ему нет никакого дела, что происходит в другой раздевалке. Они — не Гриффиндор. У них все иначе. Так было всегда. Время для наставлений вышло. Малфой обвел команду последним взглядом и решительно двинулся к выходу, зная, что они пойдут за ним. Погода для квиддича была чудесная. Тепло, но не жарко, и легкий ветерок мягко скользил по земле. Солнце не слепило, но грело. На небе ни одного облачка. Летние нотки витали в воздухе. Отличная погода, чтобы наконец-то победить. Они сделают это. Чего бы это ни стоило. Поттер ему не помешает. Малфой даже не взглянет в ее сторону. Как-то ведь это удавалось ему все чудовищные дни после злополучной сцены во внутреннем дворике. Стоило им показаться на поле, как трибуны взорвались приветственными овациями. Болельщики вопили и улюлюкали, хлопали и свистели. Гремели трещотки. Слизеринская трибуна превратилась в изумрудное море — поднятые флаги и плакаты заслоняли зрителей. Смотреть на соперников Малфой не собирался, но взгляд невольно цеплялся за алые пятна на другой стороне поля. Одно из этих пятен — Поттер. Красные ноготки наверняка царапают лакированное древко. Непослушные кудряшки выбиваются на лицо, несмотря на стягивающую волосы ленту. Алые губы решительно сжаты. Сосредоточенная. Погруженная в предвкушение драки. Прекрасная в своей ярости. Да фестрал с ней. Мысли поглотили Малфоя, и он чуть не пропустил свисток. Тряхнув головой, он перекинул ногу через древко метлы и оттолкнулся от земли. Стремительный взлет проветрил сознание. Набор нужной высоты занял не больше десятка секунд. Команда построилась полукругом, и Малфой отделился от них, двигаясь к середине поля. Мадам Трюк уже ждала капитанов. Они с Поттером оказались в нужной точке одномоментно. Неприкрытая ненависть в глазах избранного вселила в Малфоя секундное удовлетворение. Игра еще не началась, а он уже на взводе. Эмоции — самая слабая сторона Поттеров. Все об этом знают. Упустить возможность поддеть золотого мальчика, забросив зерно несдержанности, Малфой не мог. Он протянул руку для приветственного рукопожатия и процедил: — В этот раз у вас ничего не выйдет. Вы проиграете. Теплые пальцы в кожаных перчатках стиснули его кисть с такой силой, что Малфой скрипнул зубами. Поттер подался вперед и махнул головой, сплевывая: — Ты не победишь. Она тебе не позволит. Легкие словно стянуло стальным обручем. От затылка вниз повеяло холодом. Малфой остро нуждался в достойном ответе, но сознание словно парализовало. — Я жду честной игры от каждого из вас, — привычно проговорила мадам Трюк. Звук свистка разлетелся по полю. Замочки ящика клацнули, выпуская снитч и бладжеры. Квоффл взметнулся наверх и начал падать. Малфой мысленно посоветовал мадам Трюк особо ни на что не рассчитывать. *** Я все еще слышу дружный рев своей команды. Все еще чувствую ладонь Джинни под своей и Дина — над. Вижу, как руки взлетают вверх. Ощущаю ободряющее прикосновение Гарри к моему плечу. В голове все еще звучат его напутственные слова. Я не сомневаюсь в тебе, Рони. И ты не сомневайся. Только благодаря этому я не теряюсь в оглушительных криках болельщиков. Только благодаря этому я слежу за игрой, а не выискиваю взглядом платиновую макушку. Ему не выключить меня из игры. Не сбить с толку. Малфой не помешает мне делать то, что я должна. Я даже не посмотрю на него. Нам не нужно пересекаться. Идиотское сердце должно перестать спотыкаться на каждой мысли о нем. Слишком ответственная игра, чтобы позволить глупым чувствам влиять на результат. Слишком много важных зрителей, чтобы я могла облажаться. Ветер дергает волосы, но я не думаю сбавлять скорость. Это мое решение всех проблем — безумно метаться по полю, рисковать и делать то, что должна, чего бы это ни стоило. Так никакие мысли не продержатся в голове дольше пары секунд. Все внимание — моей команде и игре. Ничего лишнего. У нас выдался хороший старт. От начала игры прошло всего ничего, а мы уже успели забить пять голов. Я бы хотела похвалиться и сказать, что мы отлично играли, но нашей заслуги не так много. Нужно поблагодарить Гарри и слизеринскую команду. Они словно забыли правила игры и свои задачи. Вся команда носится за Гарри по полю, пытаясь мешать ему, но у них ничего не выйдет. Гарри справляется с натиском, принимая удар на себя, а несчастный Монтегю, лишенный защиты команды, пропускает удар за ударом. Мне его совсем не жаль. Нельзя относиться хоть к кому-то из этих змей, как к обычному человеку. Никакой жалости и понимания. Несмотря на то, что Гарри вполне успешно водит за собой команду противников, я то и дело напряженно выискиваю его взглядом, проверяя, все ли в порядке. Он лучший игрок из всех, кого я знаю, но такая гонка вымотает кого угодно. Желание помочь брату стучит в висках бешенным ритмом сердца, но я не знаю, как. Мы никогда не рассматривали подобные ситуации, потому что их и представить сложно. Для всех нестандартных случаев всегда действовало универсальное правило — просто выполняй свою работу. И я стараюсь. Изо всех сил концентрируюсь только на квоффле, стараясь взаимодействовать с Джинни и Дином. Кожаный мяч не покидает нашу команду. Дин передает Джинни, та пасует мне, я забрасываю в кольцо. Джинни ловит, передает мне, я бросаю Дину, и наступает его очередь забивать гол. Слишком легко. Подозрительно. В нас даже бладжеры не летят. Тревога не позволяет расслабиться и насладиться ошибкой соперника. Что бы я ни думала о Слизерине, они не идиоты. Они не могут ошибаться вот так. Очередной взгляд на Гарри заставляет меня застыть. Предчувствие дергает руку, и я меняю направление, полетев в сторону брата. Конечно, бладжеры нас не отвлекают — слизеринские загонщики летят возле Гарри и даже не думают выполнять свои обязанности. Гойл приближается к Гарри сбоку. Он наклоняется, перевесившись через древко метлы, и что-то говорит. Поздно. Я понимаю, что не успела, за секунду до того, как Гарри вскидывает голову. Яростная вспышка — отражение солнца в очках. Он резко разворачивает древко метлы прямо на Гойла и вскидывает руку, замахиваясь, а через секунду они уже превращаются в неразделимый стремительно снижающийся сгусток ненависти. Твою мать. Дернув метлу, я бросаюсь к брату, но первым его настигает свисток, останавливающий игру. Гарри и Гойл валятся в песок. Я замечаю спускающуюся с трибун мадам Трюк и снижающихся игроков, но первой соскакиваю с метлы, кидаясь к дерущимся. Я не добегаю всего ничего, когда красная вспышка разнимает их, отбрасывая в разные стороны. Приходится изменить траекторию, и я на бегу врезаюсь в грудь Гарри, порывающегося вернуться в драку. Повиснув на нем, всеми силами цепляюсь за его плечи, пытаясь остановить, но бескомпромиссная ярость толкает Гарри вперед, и он рычит: — Пусти меня. Отпусти, Рони. Он ответит за каждое свое грязное слово. Нет. Пожалуйста, Мерлин. Гарри не может вестись на очередную провокацию. Не сейчас. Зажмурившись, я мотаю головой, сбивчиво моля Гарри остановиться, но он меня словно не слышит. Мне всерьез начинает казаться, что он так дотащит меня до Гойла и продолжит драку прямо со мной, повисшей на его плече, когда за спиной разносится грозный оклик мадам Трюк: — Стоять, мистер Поттер! Чудо, но Гарри действительно останавливается. Я осторожно выпускаю его, готовясь в любой момент перехватить, но он оборачивается, попадая под шквал возмущений: — И как это понимать, мистер Поттер? Соизвольте объяснить, что произошло, — глаза у мадам Трюк огнем сверкают, и она требовательно повторяет. — Я жду объяснений. Я бессильно оглядываюсь по сторонам. Зрители на трибунах поднимаются с мест, жадно всматриваясь вниз. Возле Гойла склоняется мадам Помфри. Слизеринцы собираются вокруг него, и напряжение в застывших напротив гриффиндорцах не предвещает ничего хорошего. Массовая драка команда на команду — фееричное завершение квиддичного сезона. Зрители будут в восторге. Гарри молчит, а мадам Трюк поджимает губы, гневно процеживая: — Мистер Поттер, Вы понимаете, что своим молчанием вынуждаете меня избрать самую жесткую меру наказания? Этого Вы добиваетесь? У меня холодеют пальцы. Нельзя этого допустить. Это конец. Не выдержав, я воинственно сжимаю кулаки, выпаливая: — Скажи, Гарри! Я слишком хорошо знаю своего брата, чтобы рассчитывать на благоприятное разрешение ситуации, но тишина меня убивает. Я дергаю Гарри за плечо, но он неумолимо поводит подбородком, взращивая во мне отчаяние. Мадам Трюк поджимает губы и сплевывает: — Раз Вам нечего сказать в свое оправдание, мистер Поттер, то я вынуждена Вас дисквалифицировать. Я прикрываю глаза и натужно сглатываю. Руки немеют. В груди разливается ледяная волна. Нет, Годрик. Это просто чушь какая-то. Гарри гневно отбрасывает метлу в песок и резко разворачивается, но продолжает хранить свое глупое молчание, а я не выдерживаю: — Пожалуйста, мадам Трюк! Гойл его спровоцировал. Вы же видели, они всю игру за ним носились. На мгновение мне чудится вспышка сожаления в желтых глазах, но мадам Трюк тут же вскидывает брови, отрывисто уточняя: — И что же такого сделал мистер Гойл? Что можно было сказать, чтобы заставить мистера Поттера нарушить правила? Скосив взгляд на Гарри, короткими вдохами и выдохами пытающегося успокоиться, я понимаю, что ответа от него не дождаться, и начинаю: — Понимаете, мадам Трюк, ситуация сейчас непростая. Гойл меня оскорбил, а Гарри никогда не может… — Вас там даже не было, мисс Поттер! — рявкает профессор, отрезая. — Меня мало интересует, какая там ситуация сейчас. Мне нужны факты. От мистера Поттера. Требовательный взгляд вцепляется в Гарри, но он не издает ни звука. Упорно смыкает губы и сжимает и разжимает пальцы, пытаясь успокоить ураган в груди. Я тоже его чувствую, но с контролем у меня дела еще хуже, чем у брата. — Да скажи же ты, Гарри! Я переживу. Я слышала столько этих оскорблений, что… — Прекрати, Рони, — отрезает он, сверля взглядом песок. Плотно стиснутые челюсти кажутся вырезанными из камня. Мадам Трюк качает головой и безжалостно подытоживает: — Дисквалификация, Поттер. Правила для всех едины. Щеки вспыхивают жаром, но меня тут же обдает холодом. Отрицание путает мысли. Я отказываюсь в это верить. Нет. Не в этом матче. Не из-за меня. Какие, к черту, правила? Разве по правилам всей командой носиться за ловцом? — Пожалуйста, мадам Трюк! — вскинув сложенные вместе ладони, умоляюще добавляю. — Без ловца не выиграть. Вы просто даете нам время на унизительное поражение. Перебор. Мне бы стоило лучше следить за языком, но слова слетают с губ совершенно бездумно. Я не могу одновременно и фильтровать их, и сдерживать волны бессильной злости. Тонкие губы мадам Трюк сжимаются в гневную полосу. Она строго сводит брови и сухо заявляет: — Чушь, мисс Поттер. Истории квиддича известны случаи, когда команда выигрывала и без ловца. О, Годрик, я не нуждаюсь в лекции по истории квиддича — она мне прекрасно известна. Есть одна маленькая проблемка. Мы не гребаная сборная Англии. Всего лишь факультетская команда. Я должна поверить, что мадам Трюк не видит разницу? Не собираясь мириться с этой возмутительной несправедливостью, я развожу руками, начиная: — Но… — Еще одно слово, мисс Поттер, и я дисквалифицирую и Вас тоже! — прерывает мадам Трюк. Да черта с два! Это просто возмутительно. Я не стану молчать. Я уже открываю было рот, чтобы высказать все, что думаю, но Гарри дергает меня за руку и сближает наши лица, проговаривая: — Хватит, Рони. Не усугубляй, — он коротко выдыхает и бегло касается моей щеки, добавляя совсем тихо. — Тебе никто не нужен, чтобы победить. Все уже есть у тебя самой. И как мой брат умудрился отупеть за пару минут? Квиддич — командная игра. В нее не выиграть в одиночку. — Слизеринская команда тоже лишилась игрока, — заявляет мадам Трюк, словно придурок Гойл такой же ценный член команды, как Гарри. — Идите, мисс Поттер. Пять минут, и игра продолжится. Свисток начинает отсчет времени. Гарри заключает меня в объятия на мгновение и толкает вперед, заставляя шагнуть к команде. Что я им скажу, Мерлин? Я бы шла по песку вечно, чтобы оттянуть момент объяснений, но команда двигается навстречу. Рон протягивает мою метлу. Я принимаю ее, утопая в ожидающих взглядах. Все и так ясно. Не знаю, зачем озвучивать очевидное, но все же выдыхаю: — Дисквалификация. Джинни ругается. Рон сжимает кулаки. Дин бессильно пинает песок. Наши загонщики молчаливо переглядываются. Едва ли это подходящий настрой для победы. Я не умею ободрять. Не могу найти слова поддержки, когда сама теряю веру, и отрешенно повожу подбородком: — Простите… — Брось, Рони, — прерывает Дин. — Все всё прекрасно видели. Ни тебе, ни Гарри не за что извиняться. Пусть скажут спасибо, что мы всей командой на них не набросились. Уайлен согласно кивает, перехватив биту. Зрелищный бы вышел матч. Зрители бы ни на секунду не пожалели, что пришли. Я безыдейно потираю переносицу, отчаянно пытаясь придумать хоть что-нибудь толковое, и замираю. Взгляд случайно напарывается на слизеринскую команду и моментально выхватывает Малфоя. Спокойный. Расслабленный. Уверенно расправленные плечи и довольная ухмылка на губах. Гребаный ублюдок. Да он же все это спланировал. Он использовал наши отношения и то, что Гарри не может держать себя в руках, когда дело касается меня. Для чего, Мерлин? Чтобы выиграть чертов квиддичный матч? Пусть подавится своим сраным кубком. Я дам ему его подержать, когда мы выиграем. Это не просто гадко. Это низко. У меня скручивает желудок, и пальцы впиваются в древко метлы, царапнув лак. Кем надо быть, чтобы пойти на такое? Абсолютным мудаком. Я не могу просто смотреть на него. Злость волнами проходит по телу и толкает меня в сторону слизеринской команды, но Джинни перехватывает меня за руку: — Тише, Рони. Потерять обоих Поттеров — слишком даже для нас. От такого уж точно не оправиться. — Если хочешь, поговорим с ними после игры, — хмуро сплевывает Дин. — Но все вместе. Мы же команда. — Согласен, — заявляет Уайлен. — Но я бы предпочел для начала проучить их на поле. О чем они, во имя Мерлина? Малфой — редкостный урод, но отличный ловец. При благоприятном стечении обстоятельств без соперника он поймает гребаный снитч за считаные минуты. — Одиннадцать голов, и мы выиграли. Если Рон ни одного не пропустит, — заявляет Кристофер, задумчиво покручивая биту. — Буду стоять насмерть, — моментально отзывается Рон. Я замираю, мгновенно отбрасывая свои планы мести Малфою, и обвожу взглядом команду. Они не сдались. Почему я позволила себе усомниться? Выжидающие взгляды впиваются в меня, но есть одна проблема. Я не капитан. Я не Гарри. Я знаю, что нужно делать охотникам, но планы на игру — не мое. К фестралам. Я прекрасно знаю, что сказал бы Гарри. Вскинув голову, поочередно оглядываю каждого игрока, выдавая короткие команды: — Рон, не позволяй им забивать, — Уизли моментально кивает, решительно стиснув метлу. — Уайлен, не давай им даже приблизиться к Рону. Твоя задача — защита вратаря. Кристофер, мешай Малфою, чем сможешь. Тяни время и не позволяй ему поймать снитч, пока счет не выровняется. Сосредоточенные кивки команды вселяют в меня веру. Даже если у нас ничего не выйдет, мы сделаем все возможное, чтобы доказать — грязные приемчики не сработают. Уайлен неуверенно хмурится и, переступив с ноги на ногу, уточняет: — А как же вы? Гарри бы выдал именно такой план. Я не сомневаюсь ни на секунду, и эта уверенность позволяет расслабленно улыбнуться: — Нас трое, и мы отлично знаем друг друга. Справимся сами. Нам нужно только выполнять привычную задачу. Квоффл — кольца. Звучит не так уж и сложно. Мы играем в таком составе не первый год, и золотое правило — делай то, что выходит у тебя лучше всего, — работает на нас. Никто не спорит, и все седлают метлы, готовые взлететь. Слизеринская команда уже отрывается от земли, но мы не торопимся. Все словно чего-то ждут, и я растеряно киваю, отталкиваясь от песка. Команда выстраивается полукругом. Малфой вылетает вперед. Мадам Трюк застывает на пару метров выше, готовясь отпустить квоффл. Я не понимаю, почему мы не начинаем. Наш капитан не выйдет в центр поля — он вынужден сидеть на скамейке запасных. — Рони, — шепчет Дин, красноречиво скосив взгляд на центр поля. Джинни вскидывает брови, повторяя жест Томаса. Рон согласно кивает. В сознание врывается отрицание. О, нет-нет-нет. Это глупости. Мы с Гарри близнецы, но я — не он. Я не могу его заменить. Да я и не собираюсь. Время для споров с командой не самое подходящее. Игра не начнется, пока капитаны не встретятся в центре. Мне ничего больше не остается. Дернув древко метлы, я запрещаю себе смотреть на Малфоя, двигаясь вперед, и останавливаюсь в дюйме от него. Никакие внутренние запреты не действуют. Взгляд скользит по острым скулам, бледным губам и тонет в серых радужках, парализуя. Малфой дергает уголком рта и насмешливо вскидывает брови. Продолжает свою грязную игру. Давит на больное, не стесняясь. Ублюдок. Так не пойдет. Довольно. Сколько можно одному Слизерину прибегать к нечестным приемам? Кто-то должен вернуть им должок. Если желающих больше нет, я возьму это на себя. Перегнувшись через древко метлы, сближаю наши лица, невинно облизнув губы: — Хочу кое-что уточнить. Твои безумные приступы ревности больше меня не потревожат? — вопросительно вскинув брови, тут же поясняю, импровизируя на ходу. — У меня большие планы на сегодняшний вечер. Боюсь, он может затянуться до утра. Секундное движение подбородком. Едва заметное, но внутри все злорадно вздрагивает. Я улыбаюсь, пожав плечами, а губы Малфоя беззвучно двигаются, позволяя безошибочно прочитать: — Шлюха. Пусть. Я все равно в плюсе. Его несвоевременное оскорбление обходится слишком дорого. Он еще не закрывает рот, когда по полю разносится свист и мадам Трюк подкидывает квоффл. Доли секунды хватает. Воспользовавшись моментом, я толкаю рукоятку метлы, тут же перехватывая мяч, и даже не смотрю на Малфоя. Плевать, где он и что делает. Каждый должен выполнять свою задачу. Пальцы сжимают кожаные бока, и я быстро выдыхаю, избавляя сознание от лишних размышлений. У меня нет права на посторонние мысли. Сейчас время сосредоточиться на своей работе. Джинни — Дин — я — Дин — Джинни. Мяч снова и снова залетает в слизеринские кольца. Никогда прежде мы еще не действовали настолько слаженно. Я буквально чувствую каждое движение команды. Знаю, что они сделают в следующее мгновение. Новая наработанная стратегия сбивает слизеринцев с толку. Они бессильно мечутся по полю, ни разу даже не перехватив мяч. Так просто понять и осмыслить наши передвижения у них не выйдет, но надеяться на то, что они ничего не поймут до конца матча, не стоит. Игра без малейшего сопротивления заканчивается. Я прижимаю к себе мяч, обернувшись в поисках Джинни или Дина, и понимаю, что их нет поблизости, зато ко мне приближается Амелия. Она не подлетает вплотную, но держится на расстоянии пары секунд. Я знаю, чем такое заканчивается. Слизерин обожает этот мерзкий приемчик. Кто-нибудь из серебристо-зеленой команды доберется до меня раньше, чем Джинни или Дин смогут принять пас, и мне придется отдать мяч соперникам. Черта с два. Я не стану дожидаться. Прижавшись к метле, я набираю скорость. Амелии ничего не остается — она приближается ко мне и пытается не отставать. То, что нужно. В крови разливается адреналин. В ушах свистит ветер. Я упорно несусь вперед, боковым зрением проверяя, не отстала ли Амелия, и короткий укол совести вселяет сомнения, но надолго не задерживается. Я ничего не имею против Амелии. Да я вообще ее почти не знаю, но игра есть игра. Я была бы рада, окажись на ее месте Нотт, но раз уж рядом она, то ей и придется расплачиваться за грязные приемчики команды. Гарри наверняка отругает меня за это. Я почти слышу в голове его расстроенный голос, но все равно не отклоняюсь от плана. Трибуны стремительно приближаются, и я легко наклоняюсь вбок, толкая Амелию в сторону. Ее призрачная надежда свернуть в сторону растворяется, и Амелия не успевает даже затормозить, врезаясь в трибуну и барахтаясь в слизеринских флагах, а я легко пролетаю между балок, избавившись от назойливого преследования. Легкий удар о перекладину — не такая уж и высокая цена. Слизеринская команда лишилась еще одного игрока, а я отделалась порванным рукавом. Мерлин, когда квиддич превратился в игру на выживание? Мотнув головой, спешно несусь к кольцам, пока Забини отвлекается на помощь Амелии. Джинни успевает оказаться рядом как раз вовремя, чтобы прикрыть меня, и в кольца Слизерина залетает очередной мяч. Дин ловит его с той стороны, и игра возвращается в удобное русло. Я знаю, что отвлекаться сейчас нельзя, но в голове настойчиво стучит мысль о том, что это важно. Я не просто так хочу найти Малфоя. Мне нужно знать, как у него дела, потому что только от него зависит, когда закончится игра. Найти Малфоя на всем огромном поле оказывается подозрительно легко. Он не безыдейно перемещается, а вполне сосредоточенно двигается по своей траектории. Значит, уже заметил снитч. Паршиво. Времени у нас остается не так много. Приходится ускориться и забить еще два гола в безумном ритме и рискованных передачах. Я уже предвкушаю еще один забитый мяч — Джинни упорно несется к воротам, — когда замечаю стремительно приближающегося к ней Нотта. Что это еще за фокусы? Он даже скорость не сбавляет! Таранить других игроков против правил. Да плевать. Джинни забьет. Я не позволю ему помешать. Пальцы впиваются в древко метлы, и сердце взволнованно вздрагивает. Я перехватываю напряженный взгляд Дина. Томас отрицательно дергает головой, но он тоже знает, что другого выбора нет. Когда еще рисковать, если не в решающей игре? Годрик, будто мне нужны причины. Прижавшись к метле, я преодолеваю желание зажмуриться — нельзя упускать Нотта из поля зрения. Рассчитать траекторию идеально невозможно, и я полностью отдаюсь интуиции, игнорируя инстинкт самосохранения, велящий сбавить скорость и развернуться. Все обойдется. Нотт наверняка меня заметит и сдастся. Жертвовать собой ради команды — не в правилах Слизерина. Они вообще ничего об этом не знают. А даже если нет — плевать. У нас останутся Джинни и Дин, а у них — только Забини. Вдвоем они справятся. Все-таки влететь в Нотта на всей скорости — спорное удовольствие, и я облегченно выдыхаю, когда он меня замечает. Не сбрасывает скорость. Не меняет направление. Мерлин, серьезно? Он решил посоревноваться со мной в готовности на безумства? Губы покалывает от напряжения, и руки каменеют, но я решительно несусь вперед, не сводя глаз с Нотта. Он поглядывает на меня, но пока держится, с каждым уменьшающимся между нами метром оборачиваясь все чаще. Я вижу его слишком близко. Если тормозить, то прямо сейчас, но я не позволяю рукам дернуть метлу. Короткий выдох, и я все-таки смыкаю веки, разрешив себе маленькую слабость. Все. Еще пара секунд. Столкновение не происходит. Я распахиваю глаза, и трибуны взрываются аплодисментами, празднуя гол. Джинни справилась. Облегчение покалывает кончики пальцев, и я осматриваюсь в поисках Нотта. Он все-таки свернул вниз. Взгляд с ненавистью впивается в мое лицо, но я только пожимаю плечами, возвращаясь к игре — Дину нужна помощь. В висках настойчиво стучат назойливые мысли. Два мяча. Два гребаных мяча, и Малфой может ловить свой чертов снитч. Но не раньше. Многие говорят, что играть надо с холодной головой. Я всегда считала, что эмоции помогают, поддерживая азарт и толкая на поступки, на который сложно решиться в трезвом уме, но сейчас понимаю, в чем проблема. Сердце колотится в груди так быстро, что становится больно. От напряжения сводит пальцы, и волнение рассеивает внимание, не позволяя сосредоточиться. Я пытаюсь охватить взглядом слишком много всего, поэтому упускаю важное. Нотт все-таки добирается до Джинни. Я в ней не сомневаюсь. Уизли отлично летает и наверняка справится с Ноттом, но сейчас она отрезана от нас. Дин прижимает к себе мяч и двигается ко мне, но к нему спешно приближается Крэбб. Интересно, с каких это пор загонщики стали охотиться за квоффлом? Мы все слишком хорошо знаем, на что способен Слизерин. В такой ситуации можно и битой по голове получить. Доверяться воле случая и проверять их на честность слишком рискованно, и Дин делает единственное, что может. Быстро кивнув, он замахивается и бросает мяч в мою сторону. Далеко. Слишком далеко. Я должна успеть. Развернув метлу, я кидаюсь за квоффлом и разрешаю себе выдохнуть, только когда пальцы впиваются в кожаные бока. Повезло, Мерлин. Прижав мяч к груди, я бегло смотрю по сторонам, пытаясь оценить обстановку. Помощи ждать неоткуда, а медлить нельзя. Взгляд находит среди облаков фигуру Малфоя. Он пригибается к метле и вытягивает руку, а где-то перед ним мелькает золотой блик. Нет. Черта с два. Он не поймает его сейчас, Мерлин. Волнение сжимается на горле душащим спазмом. Мысли, планы и стратегии смываются волной паники. Наплевав на осторожность, я направляю метлу к слизеринским кольцам, безуспешно пытаясь подавить тревогу, когда справа мелькает изумрудное пятно. Я успеваю заметить Забини как раз вовремя, чтобы предотвратить столкновение. Он не врезается в меня, но и не отстает, пристраиваясь сбоку, почти вплотную. Секундный взгляд на бледное непроницаемое лицо убеждает — как бы хорошо мы ни относились друг к другу, квиддич есть квиддич. Если он не планирует уступать, я тоже не собираюсь так просто сдаваться. Хочет заполучить мяч — ему придется выгрызать его. В висках стучит настойчивое желание проверить, как там дела у Малфоя, но я себе не позволяю — финального свистка не слышно, значит, игра продолжается. Плечо Забини соприкасается с моим. Я не могу позволить ему просто отнять у меня квоффл, поэтому перебрасываю мяч в другую руку и пытаюсь ногой отпихнуть Блейза в сторону. Бесполезно. Проще Хогвартс сдвинуть. Мысли в голове хаотично мечутся, выискивая подходящий план избавления, но все прерывает острая вспышка боли в левом запястье. У меня темнеет в глазах. Звон в ушах оглушает, и сердце гневно ударяет в грудную клетку, но хуже всего другое — пальцы разжимаются, выпуская мяч. Рвотный позыв сотрясает тело, но я сглатываю подступившую к горлу тошноту и в беспроглядной болезненной темноте цепляюсь за единственную мысль. Мяч. Я должна его вернуть. Забини наверняка его перехватил. Я не могу так облажаться. Не имею права. Страх поражения выдергивает меня из темноты. Взгляд цепляется за мяч, я ныряю вниз, перехватывая его правой рукой, и корпусом прижимаю к метле. На левую я предпочитаю не смотреть. Чувствую, как липнет ткань формы и боль выкручивает мышцы. Почему Забини не перехватил мяч? Что случилось? Судорожно обернувшись, я замечаю Блейза сбоку. Он отдаляется и встряхивает руку, удивленно вскидывая голову. Плевать, что там случилось. Будь это просто везение или помощь Мерлина, сейчас мне нет никакого дела. Главное, не упустить шанс. Дернув метлу в сторону, я отрываюсь от Забини и оглядываю поле, пытаясь оценить обстановку. Джинни и Дин далеко. Они видят мое бедственное положение и пытаются прорваться, но Слизерин их не пускает. Боль в руке пульсирует, но я стискиваю зубы. Нужно лететь хоть куда-то. Не останавливаться. Не дарить бладжеру возможность повторить наше сближение. Картинка перед глазами плывет. По виску стекает ледяная капля пота. Мне кажется, что я сейчас провалюсь обратно в темноту, но перед глазами вдруг вспыхивают платиновые волосы. Я вижу Малфоя так четко, словно у меня и не темнело в глазах. Он далеко, но я словно смотрю на него с расстояния в пару сантиметров. Малфой прижимается грудью к метле и вытягивает вперед руку. Его пальцы почти касаются крошечного золотистого мячика. Твою мать. Пара десятков секунд. Максимум — минута. Я должна что-то сделать. Взгляд падает на левую руку, и у меня закладывает уши. Окровавленный рукав и неестественный изгиб — меньшие из моих проблем. В районе запястья виднеется часть кости, и от открывшегося вида меня бы непременно вывернуло, будь я сейчас на земле. Ужас сжимается на горле, но я дергаю головой и стискиваю зубы. Мяч. Я должна забить гребаный мяч, чего бы мне это ни стоило. Монтегю сосредоточенно летает перед кольцами. Он ни за что не позволит себя обмануть. Все наши наработки не имеют смысла, потому что я одна. Мозг отказывается продумывать сносный план. Цепляется за единственную безумную возможность и сдается. Я не вижу другого выбора. Слизеринские кольца не так далеко, но мне нужно набрать максимальную скорость, и я прижимаюсь к древку, стараясь не думать о том, что собираюсь сделать. Бросать квоффл можно только правой рукой. О левой вообще стоит забыть, но мне нужно успеть затормозить прямо перед кольцами. Влечу в них — мяч не засчитают, и все будет напрасно. Справлюсь. Не имею права не справиться. Сердце исступленно колотится в глотке, боль разрывает сознание на части, но я несусь вперед, пытаясь договориться с собой. Обещаю, что после гола можно плакать, жалеть себя, падать с метлы, да хоть сознание терять. Что угодно, только до этого момента осечки недопустимы. На глаза наворачиваются слезы, но ветер срывает их с щек. Я запрещаю себе искать Малфоя и смотрю только вперед. Монтегю приближается пугающе быстро. На его лице мелькает недоумение, но я не планирую сбавлять скорость. На мгновение мне кажется, что он не отступит. Все зря. Я уже готовлюсь к болезненному столкновению, но Грэхем дергает рукоять в сторону. Я бы тоже пропустила меня на его месте. Кольца слишком близко. Шансов затормозить и не влететь в них нет. Но я подумаю о шансах позже. Выпустив метлу, замахиваюсь, бросая квоффл прямо в кольцо, и тут же перехватываю рукоятку, корпусом разворачивая метлу на девяносто градусов. — Гол! — крики комментаторов сливаются с голосом трибун. Пальцы ожидаемо только царапают рукоятку метлы. Воздушный поток вышибает меня из седла, сбрасывая в сторону, и в сознании разносится звук свистка. — Драко Малфой поймал снитч! Я беспомощно вскидываю руку, пытаясь уцепиться за метлу, но сил нет. Плевать. Какая уже разница? Безразличие и желание отправиться в бесконтрольный полет побеждают, но в этот момент чьи-то пальцы сжимаются на моем запястье. Тело дергается наверх, а метла рывком опускается. Я автоматически перебрасываю ногу через древко, и поддержка тут же исчезает. Поблизости только Монтегю. Да что тут говорить — он зависает в воздухе вплотную ко мне, сверля непроницаемым взглядом. Изумрудный плащ цепляет мою руку. Зачем? Как? Это не мог сделать он. Открыв рот, одними губами спрашиваю: — Почему? Рассчитывать на ответ глупо, но Монтегю раздраженно передергивает плечами и сплевывает: — Игра окончена, Поттер. Все. Благодарность так и не слетает с языка, застревая в горле. Монтегю отворачивается, спускаясь, а возле меня вырастают две фигуры в алых плащах. — Ты как, Рони? — Можешь сама спуститься? Даже ответить не могу. Дин с Джинни аккуратно поддерживают меня с двух сторон, а я едва понимаю, что происходит. Тело требует мгновенного исполнения обещаний. Слезы обжигают щеки, размывая мир вокруг, и я не уверена, что дело в адской боли, мешающей дышать. Зачем все это? Ради чего? Нам нужно было забить два мяча. Мы не выиграли. Лучше бы я отключилась. Не хочу чувствовать все это. Липкий холодный пот, пропитавший футболку на спине, волны тошноты, головокружение и тяжесть во всем теле. Рука пылает. Я словно сунула ее в адское пламя. Но хуже всего — разливающаяся в груди обида. Не хочу. Мерлин, хватит с меня. Черта с два. Сознание не желает меня покидать. Гарри оказывается рядом еще до того, как ноги касаются песка. Он стягивает меня с метлы, оглядев, и бледнеет: — Фестралье дерьмо, Рони, — обернувшись, Гарри выкрикивает. — Мама! Я смутно понимаю, что происходит. Гарри отрывает меня от земли и куда-то идет, а потом опускает на скамью. Неподалеку мелькают растерянные лица друзей — Гермиона, Полумна, Симус. Толпа гриффиндорцев недоуменно перешептывается, но их отгоняет Джинни. Передо мной вырастает мама и, сосредоточенно сверкнув зелеными глазами, порывисто наклоняется: — Все будет хорошо, милая. Сейчас боль пройдет. Я все сделаю. Не пройдет. Никогда она не пройдет. К фестралам эту руку, она тут ни при чем. Рядом мелькает белоснежный передник Помфри. Мама вытаскивает палочку. Я отворачиваюсь. Не хочу смотреть на торчащую кость. Перед глазами вспыхивают встревоженные лица. Сириус, папа, Фред, Джордж, Тонкс, Рой Петерс. Рой Петерс? Что он здесь делает? Мерлинова мать, я так облажалась при своем кумире? Что за паршивый день? — Ну чего ты, детка? — папа опускается сбоку и ладонью касается моей щеки, а я только сейчас понимаю, что продолжаю позорно реветь. — Мама сейчас все исправит, — наклонившись, он вглядывается в мое лицо и серьезно проговаривает. — Тебе не о чем жалеть. Игра была отличная. Я горжусь тобой. Нет. Нет, Годрик. Это неправда. Таким нельзя гордиться. Папа прижимается губами к моему лбу и заправляет за ухо выбившиеся кудряшки. Его прикосновение словно разгоняет мрак внутри. Запястье выкручивает болью, и я дергаюсь назад, вскрикнув, но все прекращается. Сириус опускается на корточки передо мной и успокаивающе поглаживает тыльную сторону ладони: — Все хорошо, принцесса. Ты умница. Да что они все заладили? Что вообще это значит? Игра заканчивается, когда ловят снитч. Малфой сделал это и сравнял счет. Ничья. Это шутка какая-то, Мерлин? Жестокая. Такого почти не бывает. Боль в руке стихает. Меня перестает трясти, и тошнота потихоньку отступает. Я недоверчиво пытаюсь пошевелить пальцами, но ничего не выходит. Я вообще не чувствую руку. Мотнув головой, испуганно оборачиваюсь. Ничего ужасного обнаружить не удается. Вся рука от пальцев до локтя плотно перетянута бинтами. Мама наклоняется и перебрасывает через шею перевязь, закрепляя кисть в надежном положении. — Вот и все, милая, — она вздыхает и мягко улыбается. — Тебе бы отдохнуть. Я судорожно мотаю головой и выпаливаю: — Нет! Взгляд цепляется за лица близких. Если меня сейчас отправят в Больничное крыло или в спальню, я увижусь со всеми только на каникулах. Я не готова. Не хочу, чтобы они уходили. Сейчас, в окружении всех этих людей, я впервые хочу искренне улыбнуться и могу не думать обо всем дерьме, свалившемся на меня. — Я думаю, Рони заслужила небольшую прогулку в Хогсмид, — папа покровительственно обнимает меня за плечи и притягивает к себе. — Как считаешь, Лил? Самое время помолиться Мерлину. Я бы скрестила пальцы, но одну руку вообще не чувствую, а вторую все еще сжимает Сириус. Мама тяжело вздыхает и сдается: — Ну конечно заслужила, — предотвратив мой радостный вскрик, она добавляет. — Только очень аккуратно. Мы все будем за тобой следить. Если почувствуешь себя плохо — не молчи. Обещаешь? Я живо киваю. Сейчас я готова пообещать буквально что угодно. Едва ли мама мне верит, но только покачивает головой и улыбается, пристально следя, как я встаю и двигаюсь в раздевалку. Гарри неотступно следует за мной, упрямо поддерживая меня под руку, и, когда команда скрывается за дверью и мы остаемся наедине, быстро наклоняется и выдыхает: — Я знаю, что ты думаешь. Брось, Рони. Ты сделала больше, чем было в твоих силах, — он поправляет бинт на шее и добавляет. — Это была грязная игра. Мы удержались благодаря тебе. Это твоя заслуга. Я бы поспорила с Гарри, но не хочу. Он тоже переживает этот результат, но говорит совершенно искренне. Если он так считает, мне остается его только поблагодарить. — Спасибо, Гарри, — я улыбаюсь и утыкаюсь макушкой в плечо брата. — Ты же знаешь, что победила в куда более важной битве, — добавляет он. Гарри не знает. Просто не может этого понять. Да я и сама не до конца осознаю, почему так уверена в своих мыслях. Вовсе я не победила. У нас с Малфоем даже не ничья. Мы оба проиграли. *** Тяжелая ладонь опустилась на плечо, и пальцы ободряюще сжались. — Брось, Малфой. Ты все сделал правильно. Мы не рассчитывали победить в этом сезоне. Ничья — больше, чем мы ожидали. Отец бы не согласился с Блейзом. Малфой видел, как он молча уходит с трибуны, даже не попрощавшись. Да и к черту. Так даже лучше. Он и так знает все, что мог бы сказать Люциус. Позор семьи. Неоправданные ожидания. Не окупившиеся вложения. Бездарь. Незачем повторять это снова. — Тянуть время — неоправданные риски. Ты же видел, Поттер просто спятила. Мерлин его знает, чем бы все закончилось, не поймай ты снитч в тот момент. Она вполне могла бы разрушить все вероятности и забить еще мяч, — не унимался Блейз. Какой смысл в его словах? Малфой все это прекрасно понимал. Ему не нужны были утешения. Уж точно не от Забини. Он всем сердцем хотел понять, откуда у Поттер появлялись силы. Где она брала их? Почему продолжала бороться, раз за разом оправляясь от всех ударов? Грязная игра против Гриффиндора — его идея. Малфой не жалел ни о чем и не испытывал угрызений совести. Только не перед Гриффиндором. Но Поттер такого не заслужила. Влетевший прямо в руку бладжер — особенно. Малфой чуть не задохнулся, когда это произошло. Он был далеко, но видел все так детально, будто это произошло с ним. Снитч выскользнул из пальцев, унося с собой победу, потому что Малфой испугался так сильно, что словно пропустил через себя ее боль. Дура. Ей следовало спуститься в тот же момент и бежать к Помфри. Но она продолжала бороться. Снова. Опять. Почему? А теперь она улыбалась как ни в чем не бывало, и о случившемся напоминали только белоснежные бинты. Малфой стоял за трибунами, позорно прячась, и смотрел на ее запястье, чтобы не видеть, как ласково летний ветерок колышет легкую короткую юбочку. Бред. У нее из руки кость торчала чуть больше получаса назад, а она собирается куда-то идти. Совсем спятила. В ушах звенели ее слова. Она соврала. Конечно, соврала. Поттер только трепаться и может. — Надеюсь, они начнут встречаться, — бросил Блейз, проследив за взглядом Малфоя. Того передернуло, и раздраженный вопрос слетел с языка: — Ты вообще помнишь, чей ты друг? К фестралам. Блейз все испортил. Больше не было смысла упорно игнорировать все, кроме предплечья Поттер, и Малфой взглянул на картинку целиком. Поттер улыбалась и мило беседовала с Роем Петерсом, пока ее семья тактично делала вид, что случайно позволяет им оставаться позади. Можно подумать, они действительно не замечали, что Поттер нет среди них. Абсурд. Малфой прекрасно знал, что не заметить ее отсутствие невозможно. Оно клубится вокруг, оседает на коже, давит на плечи невыносимой тяжестью. Что вообще гребаный Рой Петерс здесь забыл? Квиддичному игроку из большого спорта нечего делать на школьном матче. — Твой, — тяжело выдохнул Забини, тут же добавляя. — Но я не желаю Поттер зла. Она заслуживает лучшего. Прости уж. Лучшего, Мерлин? Это Роя Петерса что ли? Да каждая вторая студентка рассмеялась бы Блейзу в лицо, услышав что-то подобное. Для Поттер все было иначе. Снова. У нее был особый случай. Кто угодно в мире был для нее лучше Малфоя, и он прекрасно это понимал. Отпускать от этого понимания легче не становилось. — Идем, — протянул Блейз, кивнув в сторону замка. — В гостиной намечается вечеринка. Многих эта ничья воодушевила, — помедлив, он добавил. — Может, ты найдешь, чем себя отвлечь. Маловероятно, но Малфой кивнул. Ему действительно нужно было отвлечься. Любой способ подойдет, лишь бы сработал. Нужно было разрушить все пути к отступлению. Перерезать последние ниточки. Малфой знал, что легче ему не станет, но иначе необъяснимая сила, тянущая его к Поттер даже сейчас, победит. *** Из «Трех метел» мы вываливаемся, когда на Хогсмид мягким нежным атласом опускается розоватый закат. Это помогло. Каждый близкий человек словно подарил мне крошечную искорку, не позволяющую потухнуть. Фред со своей доброй улыбкой и мягким прищуром. Джордж, веселящий всех с удвоенной силой. Тонкс, сменившая цвет волос на алый. Римус, заявивший, что своей ничьей мы вошли в историю. Миссис Уизли, без устали твердящая, что квиддич не должен быть таким травмоопасным для детей. Мистер Уизли, повторяющий, что спорт есть спорт. Мама, ненавязчиво проверяющая мою руку. Папа, поднявший не меньше пяти бокалов сливочного пива за успехи детей. Сириус, ласково улыбающийся и прячущий меня от всех бед в своих медвежьих объятиях. Каждый из них позволил мне вспомнить, что в моей жизни есть намного больше, чем я вбила себе в голову. В ней есть не только Драко Малфой. Когда вся компания заворачивает в «Сладкое королевство», я остаюсь на улице, решив удержать момент и утрамбовать в памяти воспоминания, чтобы не упустить ни одной детали. Да и нечего мне там делать. Я знаю, что папа выйдет оттуда с целой коробкой шоколадных лягушек, а о большем я и не мечтаю. — Отличная игра вышла. Я ни на секунду не пожалел, что решил заглянуть, — Рой отталкивается от стены кирпичного домика, и лучи солнца делают его русые волосы золотистыми. Мерлинова мать, я не заметила, что он тоже остался снаружи. Я вообще немного упустила мысль о его присутствии. Кумиры кумирами, но в таком количестве безгранично дорогих для меня людей затеряется даже сам Рой Петерс. Неловко потупившись, я пинаю мелкий камушек и повожу плечами: — Да уж, просто шикарная. Такого кошмара я себе даже представить не могла. Вышло хотя бы зрелищно. Окажись это какой-нибудь штатный матч, мы хотя бы не собрали бы такую толпу зрителей и среди свидетелей нашего позора не оказался бы мой кумир. Да плевать, Годрик. У меня слишком много более серьезных поводов сокрушаться. Что подумает о моей игре Рой Петерс волнует меня сейчас гораздо меньше остального. Вышло, как вышло. Ничего уже не сделать. Рой цокает и останавливается в паре шагов от меня, сощурившись: — Не кокетничай, Вероника, — он окидывает меня насмешливым взглядом и твердо заявляет. — Ты отлично сыграла и прекрасно это знаешь. Такая готовность пожертвовать собой ради команды достойна похвалы. Да и последний мяч был просто потрясающим. Еще месяц назад я бы визжала от восторга, услышав нечто подобное от Роя Петерса, но сейчас только поджимаю губы. Он не понимает. Ни черта он не понимает. Моя игра не имеет никакого значения. Все эти забитые мячи, планы, рискованные фигуры ничего не значат. В них нет никакого смысла. Моя команда не выиграла. Вот и весь результат. Стоило ли так биться за него? Едва ли. Согласен ли со мной Рой? Вряд ли. Может, я просто не умею достойно проигрывать. — Это была принципиальная игра для тебя? — не дождавшись ответа, спрашивает Петерс, вцепившись в меня пристальным взглядом. О, он даже не предполагает, насколько. Уголок рта непроизвольно дергается, выдавая кривой смешок, но я быстро прячу лишние эмоции и пожимаю плечами: — Любая игра принципиальная. Особенно — против Слизерина. Это все-таки честь факультета, — столкнувшись с его непроницаемым взглядом, вскидываю брови. — Ты же был в факультетской сборной. Забыл, каково это? Петерс даже бровью не поводит. Он качает подбородком и, продолжая сверлить меня странным испытывающим взглядом, отзывается: — Нет, я прекрасно это помню. Но я говорю о другом. Для тебя лично это была принципиальная игра? Да о чем он, во имя Мерлина? Я совсем не готова сейчас разгадывать шарады. У меня и так голова кругом. Можно хоть немного передохнуть? Я непонимающе вскидываю брови и выдавливаю улыбку, вежливо наклонив подбородок. Если ему нужен ответ, придется добавить вопросу подробностей. И Рой добавляет их сполна: — Во время нашего знакомства мы выяснили, что ты влюблена, помнишь? Кажется, этот парень обошелся с тобой просто чудовищно. Сердце замирает на мгновение. Крылья носа вздрагивают. Улыбка сползает с лица, и я стискиваю зубы, бросив: — Не понимаю, к чему ты клонишь. Я не собираюсь это обсуждать. Уж точно не с ним. Да ни с кем вообще. Рой усмехается и делает шаг ко мне, доверительно приподняв брови: — Брось, Вероника. После такого размазать мерзавца по полю — нормальное желание. Ничего предосудительного в этом нет. Нет. Это чушь какая-то. Он ничего не знает. Говорит общими словами, а я все додумываю, слыша больше, чем он вкладывает. — Понятия не имею, о чем ты, — сплевываю, поджав губы, и стараюсь не отводить взгляд. Нельзя. Отвернусь — выдам себя. Хотя тут и выдавать нечего. Рой вздыхает и разводит руками, сделав еще шаг ко мне: — Не пытайся. Слухи Хогвартса разлетаются далеко за его пределы. Волна возмущения зарождается в груди. Я вскидываюсь, сузив глаза, и выпаливаю: — И часто капитану национальной сборной по квиддичу настолько нечем заняться, что он опускается до школьных сплетен? Не хочу в это верить. Нет, Годрик. Это уже слишком. Одно дело, когда знает и болтает вся школа. Студенты всегда рады перемыть кому-нибудь косточки, и плевать, как там все было на самом деле. Так было всегда. Приходится привыкнуть. Но когда сплетни покидают пределы замка, становясь общественным достоянием, — это уже перебор. Только не эта история с Малфоем. Тут дело уже далеко не в репутации и школьных насмешках. Эта грязная тайна просто не должна выйти за стены Хогвартса. Да и, честно говоря, Роя все это совершенно не касается. — Иногда, — пожимает плечами он, даже не смутившись. — Не самое приятное занятие, но, когда подбираешь игроков, нужно смотреть не только на навыки. Личность важна не меньше, — Рой окидывает меня цепким взглядом и повторяет. — Ну так что? К фестралам. Отрицать бессмысленно. Если он так жаждет получить ответ — пожалуйста. — Эта игра была сложнее обычного, — сгорбив плечи, опускаю голову, уставившись на кирпичную стену. — Я не хотела выходить против них, но не могла подвести команду. Даже не случись всего этого, я бы сделала то же самое во время игры. Может, Гарри был прав, когда выставил меня из команды? Смогла бы я биться так же упорно, если бы после игры планировала попасть в объятия вражеского капитана? Нет никакой разницы. Какой смысл думать об этом? Альтернативных вариантов событий бесконечно много, но я только в одном из них. Паршивом, но выбирать не приходится. — Понятно, — кивает Рой. — Достойный ответ. Понятия не имею, что в нем достойного, но Петерсу лучше знать. Я отворачиваюсь и шагаю к дверям «Сладкого королевства», решив, что разговор окончен, но Рой продолжает как ни в чем не бывало: — Мне нужен помощник на лето. Стажер. На время чемпионата. Перспективы хорошие. После этого сезона я планирую собирать свою команду с нуля. Надежда потухает так же быстро, как и вспыхивает. Я всегда была хорошим вариантом, но лучшим — никогда. Вот и сейчас есть куда более подходящие кандидатуры. — Здорово, — я выдавливаю из себя улыбку и заставляю поднять голову. — Уверена, Гарри будет очень рад. Ты не пожалеешь. Рой тяжело вздыхает и, спрятав усмешку, прерывает мои хвалебные речи: — Твоего брата я тоже рассматривал, но остановился не на нем. Чего? Глупости какие. Быть такого не может. Выбор не в пользу Гарри значит только одно — я была слишком высокого мнения о капитанских способностях Роя Петерса. — Да ну, — выпаливаю, мгновенно забыв обо всем остальном. — Если дело в сегодняшнем матче, то это просто нелепо. У Гарри не было выбора. Ситуация сложилась хуже некуда. Если бы не эти придурки, Гарри бы поймал снитч, — я захлебываюсь словами и перевожу дыхание. Рой моментально пользуется моей заминкой: — Но он не поймал. Ну уж нет. В этом нет вины Гарри, и я готова доказывать это кому угодно. Я уже открываю рот, чтобы выпустить ворох аргументов в пользу брата, но Рой усмехается и покачивает головой: — Ты такая странная, Вероника. Просто поразительно, — он вздыхает и, приподняв брови, продолжает. — Я говорил с твоим братом. Одна игра — действительно не самый главный показатель, да и ситуация неоднозначная, но, кажется, у Гарри уже другие планы на лето. Он сказал, что собирается на стажировку в Министерство. Будет помогать отцу. Я застываю, пытаясь осмыслить слова Роя. Какого фестрала? Почему я слышу об этом впервые? Почему вообще я узнаю о таких вещах от постороннего человека? Гарри не посчитал нужным сообщить, что у нас уже есть планы на лето? Пока я мысленно ругаю брата, Рой продолжает: — Гарри сказал, что ты свободна. Да и я больше склонялся к твоей кандидатуре. Так что думаешь? Будешь моим помощником? Меня словно оглушили. Растерянно вскинув голову, я беспомощно оглядываюсь по сторонам и, повернувшись к Рою, сипло переспрашиваю: — Что сказал Гарри? Это какая-то ошибка. Рой неправильно его понял. Или я что-то неправильно услышала. Не мог же Гарри всерьез решить, что я буду отсиживаться, пока он помогает мракоборцам? Мерлин, очнись, Вероника. Тебя и близко туда не подпустят, твердя о том, что это опасно. Все будут против. И Гарри, и папа, и мама. Тут даже Сириус не встанет на мою сторону. — Что-то не так? — Рой сводит брови и уточняет. — У тебя уже есть стажировка? Да куда уж там. Я вообще забыла об этом. Голова была забита совершенно другим. — Нет, я, — сбивчиво выпаливаю, пытаясь уложить мысли в сознании. Это чудесная возможность, нельзя просто отказываться от нее. — Обязательно отвечать прямо сейчас? Можно мне немного подумать? Смешок срывается с губ Роя, и он потирает переносицу, повторяя: — Действительно поразительно, — он дергает подбородком и, смерив меня задумчивым взглядом, добавляет. — Будь это кто-то другой, я бы уже отозвал свое предложение, но для тебя сделаю исключение. Только учти, желающих много, а место всего одно. Не тяни. Мне совсем не нравятся его слова. Если дело снова только в моей фамилии и его давней дружбе с отцом и Сириусом, то не нужно мне это чертово место. Обойдусь. Уточнить я ничего не успеваю. Из «Сладкого королевства» выходит вся наша компания. Папа торжественно вручает мне коробку шоколадных лягушек, Сириус добавляет к ним целую упаковку эклеров, а Фред смешливо протягивает мне шоколадную розу, раскрывающую съедобный бутон, и веселая разговорчивая суета отделяет меня от Роя. Мы слоняемся по улочкам. Прохожие то и дело останавливаются, чтобы поздороваться с родителями, и я с готовностью ныряю в эту взбалмошную семейную обстановку, наслаждаясь каждой секундой. Кажется, что все сложности и проблемы просто не существуют, пока тяжелая ладонь крестного не опускается на плечо, утягивая меня в безлюдный переулок. — Прогуляешься со мной, принцесса? — спрашивает Сириус, уже отделяясь от остальных. Желудок скручивает неприятным подозрением. Я всегда рада провести время с крестным, но он знает слишком много. Значит, и неприятных вопросов не избежать. Пока мы идем по переулку между невысокими домиками, Сириус обнимает меня и ничего не говорит, но мы все-таки оказываемся в пустом дворике. Он выпускает меня и, обрушившись на цветастую деревянную скамеечку, хлопает по сиденью рядом. Я послушно опускаюсь и сжимаюсь от ожидаемой фразы: — Рассказывай. Знаю, что притворяться идиоткой бессмысленно, но все равно пытаюсь, пожимая плечами: — Паршивая игра вышла. Не знаю, чего все так ее хвалят. Если бы Гарри не поддавался на провокации, все вышло бы иначе, но он всегда… — Брось, принцесса, — обрывает Сириус, щелкая зажигалкой и закуривая. — Я вижу, что вы с Гарри перешагнули через все разногласия, но, прости уж, ты не выглядишь счастливой. Не так уж и много вариантов развития событий. Не заставляй меня теряться в догадках, — он выдерживает паузу и мрачно заканчивает. — А то вдруг я остановлюсь на одной из тех, которая требует прикончить отпрыска Люциуса. Почему бы и нет? Это справедливо. Малфой сполна заслужил. Да и разве он не думал о последствиях, когда делал все это? Годрик, я понятия не имею, о чем он думал. Даже предположить не могу. — Кое-что произошло, — начинаю, уставившись под ноги. Я просто не могу смотреть Сириусу в глаза и говорить о таком. — Я расскажу, как есть, но пообещай, что не станешь ничего делать. Ну почему? Почему даже сейчас, после всего этого дерьма, я выбираю защищать этого подонка? Потому что идиотка, Мерлин. Очевидно же. — Значит, паршивая история, — выдыхает Сириус, а я холодею от стальной злости, блеснувшей в его глазах. Он сжимает мое плечо и спокойно добавляет. — Тебе не о чем беспокоиться, принцесса. Я не сделаю ничего, что тебя расстроит. Сомнительное утешение, но я точно знаю, что Сириус — единственный человек во всем гребаном мире, который может обещать подобное. Он сдержит слово. Всегда сдерживал. Я выдыхаю и обвожу слепым взглядом пустой дворик. Нужно подготовиться. Нужно немного собраться, чтобы выложить такое. Я уже делилась этой дерьмовой историей, но рассказывать обо всем Джинни — совсем другое. Время утекает, и я решительно покачиваю головой, начиная. Поначалу слова цепляются друг за друга и не желают высвобождаться, но уже через пару минут льются наружу неудержимыми потоками. Я говорю, не глядя на Сириуса, потому что боюсь увидеть его реакцию, и с каждым словом с меня словно слетает налипшая грязь. Груз не спадает с плеч, но точно становится легче. Сириус не встревает и не перебивает меня, но я вижу краем глаза, как плотно сжимаются его кулаки и белеют пальцы. Когда я заканчиваю и замолкаю, переводя дыхание, тишина расползается по двору, нависая грозящейся вот-вот разразиться бурей. Мне начинает казаться, что Сириус так ничего и не скажет и продолжит сидеть окаменевшей статуей, но он порывисто встает, распрямляясь, и сплевывает: — Я убью этого ублюдка. Резкое движение заставляет меня вскочить и вцепиться в руку крестного. Требовательно дернув его за рукав, спешно выпаливаю: — Сириус, стой! Все нормально. Не нужно ничего делать, пожалуйста. Я знаю, ты переживаешь за меня, но уже ничего не исправить. Можно только сделать хуже. Ледяная ярость в серых глазах заставляет меня поверить на мгновение, что Сириус сейчас просто выдернет руку, найдет Малфоя и прикончит его, но он только рявкает: — Ничего нормального в этом нет, Рони, — виновато взглянув на меня, он тут же смягчается. — Прости. Знаю. Мерлин, я все это прекрасно понимаю, но ничто не изменит уже случившегося. Подчиняясь моему требовательному рывку, Сириус опускается обратно на скамью и, избегая встречаться со мной взглядом, закуривает снова. — Что ты собираешься с этим делать? — сипло спрашивает он, и от болезненных ноток в голосе крестного хочется заплакать. Что за странный вопрос? Сириус предлагает мстить? — Ничего, — пожав плечами, утыкаюсь носом в воротник джинсовой куртки. — Я просто хочу оставить все это в прошлом. Не собираюсь ничего отрицать или пытаться забыть. Это было. Теперь будет по-другому, — голос садится и срывается под конец, и я опускаю взгляд, уставившись на носочки кроссовок. Едва ли кто-то сочтет такой ответ нормальным, но мне плевать. Пусть считают меня слабой или безвольной, но я адски устала от всего этого дерьма. Пусть оно останется в прошлом, иначе я никогда не смогу двигаться вперед. Ладонь Сириуса опускается на мое плечо, и он тянет меня к себе, вынуждая упереться макушкой в его грудь. Тихий голос раздается рядом с моим ухом: — Ты стала совсем взрослой, принцесса. Губы Сириуса касаются моего виска, задерживаясь на несколько мгновений, и он крепче прижимает меня к себе, своими объятиями укрывая от каждой неприятной мысли. В груди разливается теплое спокойствие, и я впервые четко понимаю, что мне ничего больше не нужно. Мне не нужен Драко Малфой, чтобы чувствовать себя важной. Не нужен быстрый грубый секс в коридорах ночью, чтобы утонуть в азарте. Не нужно задыхаться от серого взгляда, чтобы чувствовать себя живой. Я не перестану любить его по щелчку пальцев, но тут Малфой оказался прав. Это пройдет. Рано или поздно. Когда-нибудь я смогу посмотреть на него, и сердце даже не споткнется. Это обязательно произойдет. — Спасибо за доверие, принцесса, — тихо протягивает Сириус. — И прости. Я ошибся. Решил, что все может сложиться иначе. Забыл, что от воспитания Люциуса может получиться только его миниатюрная копия. Меня больше не волнуют отношения Малфоя с отцом. Сириусу лучше знать. Я не знакома с Люциусом Малфоем, но если он бессердечный жестокий садист, то сын — действительно его копия. — Тебе не за что извиняться, — отрицательно повожу подбородком и накрываю руку Сириуса своей ладонью. — Я сама принимала решения и не собираюсь о них жалеть. Сириус медленно кивает — я чувствую неспешные движения его головы. Ему наверняка есть что мне сказать, чтобы поспорить, но он молчит, а я прикрываю глаза, позволяя закатному солнцу коснуться лица. Страшно признаваться, но где-то в глубине души рождается надежда. *** Поздравления сыпались с самого утра. Малфой получал письма в таком количестве, что не успевал их читать. Гостиная гудела. Весь день все пребывали в предвкушении, возбужденно переговаривались и ждали вечера. Еще бы. Совершеннолетие слизеринского принца — событие особое. Вечеринка должна была состояться грандиозная. Все только о ней и говорили, но сам Малфой не испытывал даже намека на радость. Он прочитал поздравление от матери, получил от отца доступ к своему счету в Гринготтсе и решил, что остальное его не интересует, свалив все приготовления на слизеринцев. Вовсе не так он хотел отметить свое совершеннолетие. Сознание то и дело отсылало его к несбыточной мечте — провести свой праздник с Поттер где-нибудь на берегу. Смотреть, как она улыбается, и впитывать в себя звуки ее звенящего голоса. Она бы наверняка спела эту идиотскую магловскую песню про день рождения. Лучшего подарка Малфой и представить себе не мог. Разве что его имя ее шепотом до самого рассвета и сдавленные стоны. Сосредоточиться ни на чем не выходило. Всплывающая в голове картинка рвала Малфоя на куски. Он даже решил подготовиться к экзамену по защите, но ничего не вышло. Его постоянно дергали по пустякам, не позволяя отвлечься. Все вокруг словно свихнулись. Настойчивое женское внимание преследовало на каждом шагу. Малфой услышал такое количество кокетливых заявлений о том, что подарок он получит только наедине, что становилось тошно. Не нужны ему такие подарки. Разве что кто-нибудь из этих обезумевших девиц согласится выпить оборотное зелье с волосом Поттер. Без толку. Они выдадут себя первым же движением, первым взглядом. Малфой либо игнорировал все происходящее, либо сухо улыбался, но одной девушке все-таки удалось его удивить. Скромная, всегда держащаяся достойно Астория, прежде боящаяся говорить с ним дольше пары минут, подошла к нему за этот невыносимо долгий день не меньше семи раз. Она смущалась, отводила взгляд и явно пыталась что-то сказать, но терпела поражение. Вышло у нее только после ужина. Перед самым началом вечеринки она скомкано шепнула, что у нее есть для него подарок и она ждет его в старом кабинете зельеварения, и, побледнев, скрылась в толпе слизеринцев. Что за идиотское место? Что за глупости? Малфою не хотелось никуда идти, но Астория всегда казалась ему милой невинной принцессой, особенно на контрасте с сестрой, и он не хотел ее обижать. Нырнув в кабинет, Малфой сразу понял, что ничего хорошего ждать не стоит. Полумрак разбавляла всего пара зажженных свечей. Эта интимная неуместная обстановка была совершенно ни к чему. Астории стоило бы позаботиться о такой ерунде и зажечь факелы, но ее это совершенно не волновало. Она мерила шагами кабинет, так стремительно передвигаясь, что золотистые локоны подпрыгивали. Разрез на приталенной черной юбке показывал тонкие ножки. Услышав хлопок двери, Астория обернулась и прижала руки к груди: — Ты пришел. Это не был вопрос, но Малфой настороженно кивнул. Ее нервозность передавалась и ему, и он прошел вглубь кабинета, упираясь поясницей в парту. Астория молчала, не сводя с Малфоя блестящий взгляд. Он заметил, что она накрасилась ярче, чем обычно, и поморщился. — В гостиной начинается вечеринка в честь моего дня рождения, — напомнил Малфой, скрещивая руки на груди. — Некрасиво ее пропускать. Что ты хотела? — вопрос улетел в пустоту. Малфой выждал с минуту, наблюдая за бликом свечей в россыпи камней на ободке в золотистых локонах, но, не получив ответа, позвал. — Астория. Гринграсс вздрогнула. Вскинув голову, она распрямилась и порывисто двинулась к Малфою, за считаные мгновения преодолевая расстояние между ними. Малфой успел ощутить легкий цветочный аромат. От Астории пахло ненавязчиво и приятно. Аромат откладывался в памяти. Вскинув дрожащую руку, она опустила ладонь на плечо Малфоя и приподнялась. Прикосновение ее губ оказалось слишком внезапным. Малфой инстинктивно приоткрыл рот, чувствуя, как ее язык боязливо касается его нижней губы. Нужно было прекратить этот робкий поцелуй сразу, но Малфой застыл на десяток секунд. Да какого гиппогрифа? Ей это не нужно. У него есть куча других возможностей отвлечься. Использовать Асторию не стоит. Она такого не заслуживала. Аккуратно отстранившись, Малфой мягко приподнял брови, уточняя: — Что ты делаешь, Астория? Она испуганно подняла на него голубой взгляд. На бледных щеках разлился нежный румянец. Хлопнув ртом, Астория порывисто дернула бант на воротнике шелковой изумрудной блузки и выпалила: — Я… Не сбивай меня, Драко, пожалуйста! Я хочу сделать тебе приятно. Она смущенно отвела взгляд, но тонкие пальчики уже справились с пуговицами блузки, открывая аккуратную красивую грудь в кружевных чашечках. Астория порывисто опустилась перед ним на колени, и Малфой удивленно разомкнул губы. Ему стало даже любопытно, как далеко она готова зайти. Интересно, кто вообще ее надоумил выкинуть такое? — Ты уже делала это прежде? — спрятав усмешку, спросил Малфой, наблюдая, как Астория тянется к его брюкам, но никак не решается расстегнуть ремень. Она отрицательно дернула головой, и он пожал плечами. — Тогда вряд ли у тебя получится сделать мне приятно. Даже если она оскорбится и сбежит в слезах — это далеко не худший расклад. Пусть лучше она обижается на Малфоя за то, чего он не сделал, чем потом жалеет, что стала его очередной попыткой заполнить невыносимую пустоту внутри. — Нет! — Астория вскинула голову, и голубые глаза сверкнули решимостью. Ее пальцы вцепились в брюки на бедрах Малфоя, и она выпалила. — Просто помоги мне немного, Драко. Пожалуйста. Я сделаю все так, как ты скажешь. Гринграсс натужно сглотнула и облизнула пухлые розовые губки. Внизу живота начал закручиваться тугой узел. Этого еще не хватало. Малфой стиснул челюсти и, с трудом отводя взгляд от привлекательной картины, процедил: — Что на тебя нашло, Астория? Вставай. Застегнись. Не уподобляйся этим безмозглым куклам. Язык ворочался с трудом. Он не верил, что говорит такое. Зачем? Откуда в нем взялась эта несвоевременная забота? В чем вообще проблема, Малфой? Ты же собирался обрубить все пути назад. Бери то, что хотел, и наслаждайся. — Но тебе ведь нравятся эти куклы! — уперто выговорила Астория. — Я знаю. Все твои девушки похожи друг на друга. Неужели я привлекаю тебя даже меньше грязнокровки Поттер? — истеричный вопрос ударился о барабанные перепонки, разливая по телу онемение. Лучше бы она не открывала свой красивый ротик. За грудиной кольнуло, и терпение в сознании начало осыпаться ледяной крошкой. — Причем тут это? — холодно процедил Малфой, пока в ушах нарастал гул крови. Астория сжала пальцы, царапнув ноготками бедра Малфоя, и выпалила: — Да притом! Даже она получила то, что хотела. Малфой бы с ней поспорил, но не мог выдавить ни звука, зато Гринграсс сыпала словами: — Я всего лишь хочу тебе понравиться, Драко. Я сделаю, что скажешь. Что угодно. Это ничего, что я чего-то не умею, я научусь. Я буду стараться, потому что, — Астория запнулась, но взяла себя в руки и выдохнула. — Я люблю тебя, Драко. Я люблю тебя, Малфой. Астория говорила что-то еще, но он не слышал. Перед глазами опустилась пелена. Кровь застучала в висках, и вены скрутило болезненным спазмом. Воздух в легкие попадал рывками. Сама виновата. Гринграсс дура. Незачем было сначала упоминать Поттер, а потом бросаться этими идиотскими фразами. Жалость исчезла, словно ее и не было никогда. С каких это пор Малфой делает для кого-то исключения? Плевать от хотел. И на младшую Гринграсс тоже. Рука дернулась к Астории, и пальцы сжались на ее волосах, сгребая золотистые локоны в кулак. Требовательные движения заставила ее вскинуть голову. Малфой безучастно скользнул взглядом по сияющим глазам и призывно приоткрытым пухлым губам. Хорошенькая. То, что нужно. Импульсивное желание растекалось по телу, вытесняя сдерживающие мысли. Малфой сузил глаза и, едва размыкая губы, процедил: — Ты не понимаешь, о чем просишь, — попытку Астории поспорить он пресек, сильнее натянув волосы, и холодно добавил. — Тебе не понравится. — Плевать, — решительно выпалила Астория. Пусть будет так. Он ее предупреждал. Она сама приняла решение. Почему он должен думать за нее? Малфой оттолкнулся от парты, шагая на Асторию. Свободная рука дернула ремень и приспустила брюки, и он толкнулся в приоткрытый рот, игнорируя испуганные выдохи Астории. Веки сомкнулись, унося его из кабинета, от Гринграсс, всей этой идиотской несправедливой реальности. Волосы у Астории были поразительно мягкие, и Малфой разочарованно стиснул зубы, мысленно представляя под пальцами черные упрямые кудряшки. Яростные быстрые выпады бедрами участились, разнося по коже горячее выжигающее удовольствие. Не чувствовать ничего больше. Не думать ни о чем другом. Аккуратные ноготки Астории жалобно когтили его бедра, но Малфой не обращал на это внимание. Он слышал, как она давится и задыхается, и продолжал двигать тазом, представляя на месте Гринграсс другую девушку. На жалобные глухие всхлипы ему было плевать. *** Если уж решила поставить точку, нужно быть последовательной. У меня есть незавершенные дела, и сегодня — отличный день, чтобы с ним завязать. Можно даже решить, что это символично. Я спускаюсь в подземелья и не чувствую ни грамма страха. Стены больше не давят. Сыро, темно и мрачно, но чужая атмосфера теперь ничего не вызывает. Территория Слизерина все еще не самое желанное место для прогулки, но больше не враждебное. Мы уже все поделили. Змеиному факультету нечего мне противопоставить, и ощущения от этого чудесные. Каждый шаг дается легко. Мне не нужно озираться. Дыхание не сбивается. На мне словно волшебная кольчуга, способная отразить любой удар. В коридорах никого. Совершенно пусто. Удивительного мало — кажется, вся школа сейчас в слизеринской гостиной празднует день рождения Драко Малфоя. Я даже не хочу задаваться вопросом, что бы происходило, будь мы все еще вместе. Это не имеет никакого значения. Свернув за угол, я собираюсь спокойно продолжить свой путь, когда где-то далеко хлопает дверь. Коридор заполняют торопливые шаги, а потом кто-то на бегу врезается в мою спину, шумно обрушившись на пол. Я резко разворачиваюсь, выхватив палочку. От увиденного в груди толчками зарождается беспокойство. Девушка передо мной оказывается на коленях. Она закрывает лицо руками, но не узнать младшую Гринграсс сложно. У нее дрожат плечи, и всхлипы все равно прорываются сквозь барьер из ладоней. Скользнув беглым взглядом по растрепанным волосам и полурасстегнутой блузке, я испуганно выдыхаю. Мерлин милостивый, что с ней произошло? Порывисто опустившись рядом, я аккуратно касаюсь ее плеча и тихо зовут: — Астория? Что случилось? Тебе нужна помощь? Мы можем сколько угодно ненавидеть друг друга, сыпать оскорблениями и драться, но разные цвета галстука не могут отменить элементарную человечность. — Мерлин, — вырывается из меня. — Кто это сделал? Давай, я помогу тебе встать. Я протягиваю руку, но мелькнувшая в голубых глазах ненависть заставляет застыть. Дрожащие губы Астории брезгливо поджимаются, и она сплевывает непривычно сипло: — И здесь ты? Ничего мне не нужно от грязной шлюхи. Она вскидывает руку, с силой толкнув меня в плечо, и порывисто распрямляется, через мгновение скрываясь в коридоре. Цокот каблучков я слышу дольше. Какого дьявольского фестрала? Нет, серьезно. Что это за херня? Не хочу никого ни в чем обвинять, но, по-моему, в ее положении называть меня грязной шлюхой, как минимум, опрометчиво. Все-таки Гарри прав. Всем помочь невозможно. Да и не всем нужно пытаться. Тряхнув головой, я распрямляюсь, медленно выдыхая, но образ Астории никак не желает исчезать из мыслей. Нет. К фестралам. Слизеринское безумие больше не утянет меня в свой водоворот. Это не мое дело. Если бы Астории действительно нужна была помощь, она бы приняла ее даже от меня. Раз она может бросаться оскорблениями, значит, сама разберется. Или нет. Годрик, я не понимаю. Я все равно ничего не могу сделать. Только мысленно посочувствовать Гринграсс. Поправив на плече съехавший ремешок сумки, прикрываю глаза и собираюсь все-таки идти вперед, когда сзади снова раздаются шаги. Они приближаются, а я застываю, бессильно опустив руки, и оборачиваюсь, когда звуки затихают неподалеку. — Мерлин, конечно, — невольно вылетает из меня обреченный смешок. — Кто же еще? Малфой сводит брови, смотря на меня, как на безумную. Руки у него засунуты в карманы брюк, спина прямая, будто на плечи не давит груз всего совершенного, а на лице привычная скучающая гримаса. Ни намека на муки совести. Смирение и напускное равнодушие стираются в порошок. Губы сжимаются до боли, и злость в груди яростно разносится по всему телу, разжигая кровь. Я порывисто вскидываю голову и яростно выпаливаю: — Какого хрена ты вытворяешь, Малфой? Неужели у тебя нет совсем ничего святого? Нет, конечно. Ему просто плевать. Всегда так было. Моя проблема, что я позволила себе упиваться сладким обманом. Его интересует только собственное удовлетворение, и плевать, что нужно для его достижения. Между платиновыми бровями появляется складочка. Малфой морщится и склоняет голову к плечу, протягивая: — Давай без твоих истерик, Поттер. Они меня утомляют. Утомляют, значит. Мерлин, бедняга, как же он страдал все это время. — Ты что себе позволяешь? — воинственно стиснув кулаки, порывисто шагаю к Малфою, запоздало затормозив в десяти дюймах. — Думаешь, тебе все можно? Он даже в лице не меняется. Наклоняет голову, окинув меня скучающим взглядом, и пожимает плечами: — В целом, да. Именно так я и думаю. Но я не понимаю, о чем именно ты говоришь. Действительно. Список его мерзких поступков такой огромный, что сразу и не угадаешь, в чем именно проблема. — Что ты сделал с младшей Гринграсс? — яростно процеживаю, пытаясь выгнать ее заплаканное личико из своих воспоминаний. Стоит вопросу слететь с губ, как я мгновенно понимаю, что шагнула в адскую пропасть, но брать слова обратно уже поздно. Серые глаза темнеют. В них вспыхивает знакомый огонек, и мне хочется трусливо броситься прочь из подземелья, но я стою. Бледные губы изгибаются в мрачной ухмылке, и Малфой с наслаждением протягивает: — То, что захотел. То, о чем она сама попросила. Его взгляд вцепляется в мое лицо раскаленными клещами. Он упивается каждым гребаным звуком, слетающим с языка, но я не доставлю ему еще больше удовольствия. Не покажу, как болезненно колет где-то за грудиной. Черта с два. — Какой же ты мудак, — сплевываю, качнув подбородком. В мире еще просто не придумали оскорбление, описывающее Драко Малфоя. Уголок его рта дергается наверх. Малфой делает шаг ко мне, и серые глаза насмешливо сужаются, пока он говорит: — В чем проблема, Поттер? Ревнуешь? — издевка в его голосе такая яркая, что меня передергивает. Я собираюсь рассмеяться ему в лицо, но не успеваю. — Кстати, как прошла долгая ночь с твоим спортсменом? У него получилось тебя отвлечь, или ты закрывала глаза и представляла меня? Я задыхаюсь, подавившись возмущением. Открываю рот, но только беззвучно повожу подбородком. У меня просто нет слов. Эта наглость и самоуверенность вышибают все мысли из головы. Малфой усмехается, но тут же одергивает себя, наигранно любопытно сводя брови: — Или я что-то напутал? Неужели это был кто-то другой? Может, один из Уизли все-таки дождался своего счастливого часа и подобрал за мной? Я порывисто выдыхаю. Все эти слова о принятии и смирении — пустой звук. Красивая оболочка, в которую можно спрятать мысли о том, что мне все еще больно. Так больно, что в груди жжет и на глотке сжимается сухость. Но я больше не хочу молча терпеть боль, принимая ее как должное. Я хочу возвращать ее. У меня не так много возможностей. Достойного ответа нет. Рука взлетает в воздух, и голова Малфоя дергается от хлесткой пощечины, а я процеживаю дрожащим голосом: — Ты просто жалкий. Мне плевать. Он мне ничего не сделает. Никто ничего не сделает. Можно сколько угодно метать круциатусы в труп, мертвым от этого хуже не станет. Малфой поджимает губы, замирая в таком положении, и мне становится жутко до мурашек. Секунда застывает звенящей бесконечностью, а потом время возобновляет свой ход, стремительно пытаясь нагнать упущенное. Длинные пальцы вцепляются в мое плечо, словно вот-вот проткнут насквозь. Грубый толчок заставляет врезаться лопатками в стену. Тело Малфоя вжимается в меня, и горячее дыхание обжигает кожу шеи: — Ну что ты делаешь, Поттер? — так тихо, что мне кажется, я брежу. — Снова и снова по этому гребаному замкнутому кругу. Его губы так близко к моей шее, что у меня кружится голова. Двигаются, выговаривая каждое слово, но не касаются кожи: — Сколько можно? Мы проходили это тысячи раз. Сознание цепляется за обрывки слов. Я не понимаю, что он говорит. Вижу, как он вдыхает полной грудью, а сама задыхаюсь. В легкие втягивается ледяной парфюм, и у меня немеют пальцы. — Мы же оба знаем, чем это закончится, — продолжает Малфой, рассыпая по коже горячие мурашки. — Этого ты хочешь? Его нос касается моей шеи. Легко, невесомо, но у меня скручивает низ живота до ноющей пульсирующей боли. Пальцы Малфоя не пытаются больше проделать дыры в моем плече, а аккуратно поглаживают его. Ласковые заигрывающие движения ощущаются даже сквозь ткань блузки. У меня темнеет в глазах и дрожат колени. — Можешь не отвечать, — его губы цепляют мочку уха, лишая меня рассудка. — Я чувствую, что хочешь. Я понимаю. Горячая ладонь опускается на мое бедро, оставляя незримые ожоги, и, медленно огладив ягодицы, подбирается к колену, касаясь голой кожи. — Мы можем потом сделать вид, что ничего не было, — шепотом выдыхает Малфой. — Снова. Один раз ничего не изменит. Его пальцы переходят на внутреннюю поверхность бедра, дразняще поглаживая кожу, и нарочито медленно поднимаются. Больше всего на свете я хочу, чтобы они поднялись еще выше, отодвинули край белья и оказались внутри. Двигались бы быстро и грубо, вырывая из меня отрывистые стоны. Я уже чувствую его там. Прекрасно помню, каково это, и хочу утонуть в этом чудовищном удовольствии. Слабая безвольная идиотка. Ты заслужила каждое грязное оскорбление в свой адрес. — Руки, — хрипло сплевываю, едва управляя голосовыми связками, — убери. Кончик волшебной палочки, вздрогнув, упирается в шею Малфоя. Он наклоняет голову, скользнув по мне потемневшим взглядом. Его пальцы царапают кожу на внутренней стороне бедра. Так близко, что я задыхаюсь. Малфой наклоняется, и кривая ухмылка трогает его губы: — Брось, Поттер, — невесомые прикосновения сводят с ума. — Мы уже это проходили. Мы оба знаем, что это бесполезно. Я дергаю плечом, сильнее вжимая палочку, и не позволяю ему наклониться к моему лицу. Все внутри вопит и противится, разрушая желание дать отпор, но я хлопаю Малфоя по запястью, сплевывая: — Обстоятельства изменились, знаешь ли, — его насмешливый взгляд, полный непоколебимой уверенности, душит, мешая говорить. — Сейчас я выпущу заклинание, можешь не сомневаться. За такое удовольствие и в Азкабан не жалко попасть. Слова шипят в тишине и утопают в прерывистом дыхании. Если он сейчас не отпустит меня, я уроню гребаную палочку, потому что кисть сводит. Малфой щурится, глядя в мое лицо, и поджимает губы. Его рука выскальзывает из-под юбки, деловито одернув края, и он делает крошечный шаг назад, насмешливо вскидывая брови: — Надо же. Вспомнила, что у тебя есть достоинство? Не поздновато? Рука с палочкой дергается, собираясь вогнать древко в его шею, и я едва успеваю остановить себя, опуская кисть. Взгляд скользит по лицу Малфоя. Черты все те же, но я не узнаю его. — Катись в ад, — коротко бросаю, разворачиваясь и шагая в коридор. — Там и встретимся, Поттер, — раздается мне в спину. Обязательно. Но когда-нибудь потом. Сейчас у меня другие планы. Сбившееся дыхание удается выровнять только через пару поворотов. У меня все еще кружится голова и лицо пульсирует, но быстрые шаги и прохлада подземелий немного остужают. В кабинет я влетаю все еще напряженная, но уже вернувшая контроль над телом. — Ты задержалась. Что-то случилось? Забини встает с преподавательского стола и окидывает меня внимательным взглядом. Яростный порыв заставляет меня сдернуть сумку с плеча и швырнуть ее на парту. Я упираюсь поясницей в ребро столешницы и сплевываю: — Твой гребаный лучший друг случился. Не стоило ничего говорить. Я запоздало прикусываю кончик языка, но Забини уже приподнимает брови и аккуратно уточняет: — Неприятная встреча? Смешно. Я даже не знаю, каким словом описать то, что произошло в коридоре. Мотнув головой, даю Блейзу понять, что не собираюсь это обсуждать, и он отступает. Длинно выдохнув, Забини останавливается у соседней парты и, бросив на меня быстрый взгляд, начинает: — Спасибо, что предложила встретиться. Я и сам хотел, но не был уверен после всего этого. Как ты, кстати? Мое желание фыркнуть и попросить Забини расслабиться вытесняется мрачным смешком. Я скрещиваю руки на груди и, пожав плечами, отзываюсь: — Как будто Драко Малфой при всей школе заявил, что мы переспали. Примерно так. Блейз сконфуженно поджимает губы, и мне даже не стыдно за его неловкость. Сам виноват. Идиотские вопросы заслуживают таких же ответов. — Все так плохо? — мрачно уточняет Забини. Его непоколебимое стремление поддержать меня светскими разговорами даже умиляет. Только в этом нет необходимости. Мне вполне хватает поддержки от действительно близких людей. Ему незачем переступать через себя. Вытянув губы в трубочку, задумчиво свожу брови и пожимаю плечами: — Да нет. Вот ты сколько знаешь синонимов к слову шлюха? — не дожидаясь ответа, усмехаюсь. — Я теперь сходу могу назвать не меньше пятидесяти. Смежив веки, Блейз устало вздыхает и покачивает головой. Не понимаю, что с ним. Он ни в чем не виноват и ничего дурного не сделал. Если кому-то и должно быть стыдно, так это Малфою. Незачем перетягивать на себя его ношу. — Слушай, Поттер, — облизнув губы, начинает Забини, и его тон не предвещает ничего хорошего. — Я все понимаю. Малфой поступил чудовищно и мерзко. Он не заслуживает твоего прощения, но просто задумайся. Вдруг у него не было выбора. Вдруг ему пришлось от тебя отказаться? Зарождающийся в груди смешок так и не слетает с губ. Вскинув брови, я поворачиваю голову и, едва вытолкнув из себя слова, переспрашиваю: — Отказаться? — я бы подумала, что ослышалась, но Блейз не спешит меня исправлять. — Обязательно было делать это так? Он выставил меня шлюхой перед всей школой. Хотя… — Разве ты бы его отпустила по-другому? — сверля взглядом пол, перебивает Блейз. Я закрываю рот, так и не договорив. Что-то в груди вздрагивает, но я упорно душу в себе это чувство, испугавшись. Нет. К черту. К дьяволу. К Мерлиновой бабушке. — Не утруждайся, Забини, — мрачно покачиваю головой, выдыхая. — Я сама прекрасно справлюсь с тем, чтобы оправдать любой его поступок. Проблема в том, что я больше не хочу этого делать. Блейз поворачивается ко мне, и пристальный взгляд впивается в мое лицо. Мне даже становится жутко на мгновение. Если он сейчас скажет, что не верит мне, я признаю его правоту. — Твое право, — кивает Блейз спустя целую вечность недоверчивой тишины. — Наверное, это справедливо. Но неужели тебе даже нечего ему сказать? А что тут скажешь? Слова бессильны, когда мир разламывается на части. Мотнув подбородком, я загоняю сомнения на задворки сознания и выталкиваю из себя нерешительную просьбу: — Ты мог бы передать ему подарок? На день рождения. Я купила его еще до всего этого и просто ничего не могу с ним сделать теперь. Дернув ремешки сумки, извлекаю оттуда сверток, перевязанный атласной лентой и, уловив кивок Блейза, всовываю подарок ему в руки, чтобы не передумать. Забини облизывает губы и, поведя плечами, уточняет: — Не хочу лезть не в свое дело, но, сама понимаешь, лучше знать. Что там? Не знаю, почему мне показалось это отличной идеей. Я потратила кучу времени, сил и почти все отложенные деньги, чтобы найти эту книгу. Пьеса Шекспира об основателях Хогвартса сохранилась всего в нескольких экземплярах, а это издание — в кожаном переплете, с автографом автора и золотистым тиснением — достать было сложнее крови единорога. — Подтверждение его правоты, — уклончиво отзываюсь, не решаясь ответить нормально. Затея начинает казаться мне совершенно идиотской. Зачем Малфою гребаная книга? Он и без этого считает себя бесконечно правым. — Что-то ценное? — не отстает Забини, тут же поясняя. — Если вдруг он начнет выделываться и не захочет брать… — Если не возьмет, пожертвуй какому-нибудь музею, передари или продай коллекционерам редкостей. Мне ничего возвращать не надо, — перебиваю, с силой отдергивая взгляд от подарка. Сверток опускается на парту рядом с Блейзом, и короткий кивок ставит точку в моих сомнениях. Поздно думать. Я уже отдала. Все. Выносить тишину становится особенно тяжело, и я хлопаю в ладони, бодро заявляя: — Так. Ты, конечно, извини, но я не поболтать о жизни тебя позвала, — выудив из сумки коробку, придвигаю ее к Блейзу. — Вот. Зелья здесь хватит на месяц точно. Может, даже на два, не знаю. Больше готовить его я не буду. Знаю, что ты ни в чем не виноват, но я просто не могу. Прости, но дальше — сами, — вытащив из сумки пару свертков, протягиваю их Забини. — Здесь рецепт. Все расписано максимально подробно. Нужно только четко следовать указаниям. С этим справится даже первокурсник. Вопросов возникнуть не должно, но если что — попробуй со мной связаться. Не факт, что я отвечу. Не факт, что это вообще будет возможно. Все происходит так стремительно и жутко, что уверенности нет даже в завтрашнем дне. Тяжелый вздох заставляет меня усмехнуться. Забини прикрывает глаза на мгновение и отвечает: — Я все понимаю. Спасибо, Поттер. Я отрешенно киваю. Мне нужна минута, чтобы собраться с духом и закончить. Мерлин, смешно. Я не сделала ничего дурного. Почему так сложно? — Кое-какие ингредиенты остались в коробке, — осторожно начинаю, проклиная минуту, когда решила ввязаться в это дерьмо. — Остальные найдете сами. Вы взрослые мальчики, разберетесь. За лето так уж точно. Забини хмыкает, не предполагая, что ждет его дальше. Я должна сказать. Если не сейчас, то никогда уже. Если промолчу, зелье просто не сработает, и все мои усилия бессмысленны. — Есть один ингредиент, который вы нигде не найдете, — протягиваю и, вытащив последнюю коробочку, на одном дыхании выпаливаю. — Здесь моя кровь. Хватит надолго, она зачарована и не испортится. Если спросишь, зачем и почему, внятных ответов у меня нет. Жар обдает лицо, и я опускаю голову, но успеваю заметить, как у Забини округляются глаза. Тишина заливает кабинет. Я слышу звенящие в ней вопросы, пока один из них не слетает с губ Блейза вместе с нервным смешком: — Ты напоила нас своей кровью? Мерлин милостивый, да. И что теперь с этим сделать? — Да там всего капля на бутылек! — вскидываюсь, собираясь защищаться, хотя Блейз ни в чем меня не обвиняет. — Но с вами ведь все нормально! Ничего не случилось. И вообще. Это я собственноручно вручаю тебе несколько пробирок со своей кровью. Это я в уязвимом положении. Решите меня прикончить — даже ходить никуда не нужно! Захлебнувшись словами, замолкаю, с вызовом уставившись на Блейза. Он смотрит на меня так долго, словно кто-то заморозил время. Пристально, внимательно и молча. А потом просто кивает: — Спасибо за доверие, Поттер. Я недоверчиво приподнимаю брови, но Блейз действительно не собирается ни в чем меня упрекать. — Это все, — бессильно выдыхаю, наблюдая, как коробочка с моей кровью исчезает в его сумке. Это безумие. Меня бы назвали сумасшедшей и были бы абсолютно правы. Все это смахивает на замаскированное самоубийство. Взгляд падает на сверток с подарком, и в памяти вспыхивает безразличное лицо Малфоя и заплаканные глаза Астории. Легкий хлопок по щеке. Пренебрежительный взгляд. Это пройдет, Поттер. — Хотя нет, — выпаливаю, уставившись на сверток. — Я передумала. Отдай мне подарок. Блейз хмурится, перехватив сверток: — Брось, Поттер. Не глупи. Он еще учить меня будет. Дернувшись вперед, тянусь к свертку, но Забини легко отводит руку. Схватив воздух, я поджимаю губы, пытаясь вернуть чертов подарок, но Блейз все время оказывается на шаг впереди. Эта дурацкая молчаливая перепалка уничтожает во мне последний хлипкий барьер. Выдернув из кармана мантии палочку, я взмахиваю ей, и сверток вспыхивает зеленым через мгновение после того, как Блейз его выпускает. Темно-серые хлопья пепла медленно опускаются на парту в полной тишине. Я не хочу на них смотреть, но не могу отвести взгляд. Вандализм чистой воды. До чего я докатилась? — Значит, все? — тяжело уточняет Забини, повернувшись ко мне. — Значит, все, — встретив его взгляд, медленно киваю. Необъяснимая тоска сжимается на горле, но я не позволяю себе ее показать. Блейз поджимает губы и, не сводя с меня глаз, опускает подбородок: — Было приятно узнать тебя чуть лучше, Поттер. Улыбка дается с трудом. У меня сводит скулы, но я отвечаю: — Слизерин тебя не заслуживает, Забини. Колючий ком толкается в горло. Я хватаю сумку и, набросив на плечо лямку, вылетаю из кабинета, боясь разреветься. Годрик, это какой-то абсурд. Будто у меня причин мало. Желание побыстрее выбраться из подземелий подгоняет, и я едва удерживаюсь, чтобы не перейти на бег. Зачем? Нет ничего зазорного в том, чтобы бежать из места, которое тебе неприятно. Торопливые шаги выгоняют меня за поворот, а мысли снова и снова возвращаются ко всему случившемся. Малфой, Астория, Забини, дурацкая книга. Слишком много впечатлений для рядового вечера, и я думаю только о том, что зароюсь сейчас в подушки и провалюсь в сон. Послезавтра экзамен по защите, но заставлять себя читать учебник бессмысленно. Завтра будет новый день, и я смогу посвятить его подготовке. Да кого вообще сейчас волнуют идиотские экзамены, Годрик? Уверена, Гермиона бы нашла, что мне ответить, и я почти улыбаюсь от этой мысли, но секундное веселье исчезает в мгновение. По коридору разлетается истошный женский вопль. Я холодею, замерев на полушаге. Звук исчезает, но я все еще слышу его в своей голове. Какого фестрала? Кто и почему может так кричать? Палочка появляется в руках моментально. Пальцы обхватывают древко так плотно, что ногти впиваются в ладони, но больше я не делаю ничего. Просто замираю посреди коридора, не представляя, как себя вести дальше. Иди в гостиную, Поттер. Ты даже не знаешь, откуда звук. Это совершенно не твое дело. Слизерин сегодня развлекается, и это вполне может оказаться частью их веселья. Астория ясно дала понять, что наши пути не должны пересекаться даже в такие моменты. Это может быть абсолютно кто угодно. От новой порции истошных криков закладывает уши. Кричали ли Салли и Рута? Кричал ли Кевин? Если завтра я проснусь и узнаю о новом теле студента, то никогда себе этого не прощу. Внутренний голос вопит, пытаясь перекричать женский вопль, но я бросаюсь на звук, пока он не исчез. Пару поворотов я пролетаю за секунды, напрочь теряя ориентацию в пространстве, и оказываюсь в плохо знакомом коридоре, беспомощно оглядываясь. Голос стихает, обрывая путеводную нить. Я слышу треск факелов и медленно выдыхаю, приводя сбившееся дыхание в норму. Пара дверей ведет в кабинеты. Небольшая лестница может стать моим последним барьером к выходу из подземелий. Я все равно ничего больше не слышу. Я вполне могу уйти. Короткий вскрик прерывается звучным ударом, и у меня пересыхает в горле. Теперь я точно знаю, откуда звуки — за крошечной деревянной дверью, ведущей в каморку под лестницей, что-то происходит. Я не могу просто уйти. Ладно. К черту. Если это кто-то из Слизерина разошелся и так развлекается, пусть просто выгонят меня. Короткая неловкость и безобидная ругань — не такая уж и большая цена за спокойствие. — Здесь есть кто-нибудь? — спрашиваю в пустоту, напряженно замерев. Мне бы вполне хватило безликого ответа о том, что у них все в порядке, но разливается только тишина. Ничего больше не остается. Стиснув палочку, я сглатываю сухость во рту и осторожно шагаю к лестнице. Поднимись наверх. Шагни на ступеньку. Оставь подземелья и все, что с ним связано, позади. О, Годрик, да не могу я просто уйти. Проверю, все ли в порядке, и вернусь в гостиную. Пять минут моего времени — ничто по сравнению со спокойной совестью. Дернув головой, выгоняю все лишние мысли и шагаю к лестнице. Палочка в ладони успокаивающе греет кожу. Неестественная тишина после криков заставляет плотнее стиснуть пальцы и порывисто выдохнуть. Мерлин, ну и трусиха. Смотреть противно. Предупреждать о своем приближение я никого больше не собираюсь. Беззвучные шаги подносят меня к каморке, и я аккуратно толкаю от себя дверь, молясь, чтобы она оказалась заперта. Не повезло. Дверь поддается со скрипом, открывая мне непроглядную темноту, и я шагаю внутрь, напряженно позвав: — Эй? Есть здесь кто-нибудь? Тихий всхлип разбивает тишину. Жалобный и испуганный, он толкает меня вперед, и я взмахиваю палочкой, зажигая на кончике свет. Шкаф у дальней стены заставлен швабрами, щетками и тряпками. Я бегло смотрю на него и делаю еще один шаг вперед, тут же затормозив. У стены, скрючившись и обнимая колени, сидит женская фигурка. У нее подрагивают плечи, а короткие лаковые волосы закрывают лицо. Абсурд. Паркинсон? Да быть этого не может. Она не умеет так кричать. Да и плакать она наверняка не умеет. — Паркинсон? — голос садится, и я недоверчиво свожу брови. Панси вздрагивает и утыкается лицом в колени, сжимаясь еще сильнее. Ее трясет, и паника проскальзывает по затылку холодным ветерком. Что могло довести ледяную слизеринскую королеву до такого состояния? Она не смотрит на меня с ненавистью и презрением. Не вопит, чтобы я убиралась. Она словно вообще не понимает, что я здесь, и я не выдерживаю. Нужно будет потом выделить этот день в календаре. День помощи слизеринцам. Отбросив сомнения и бесполезную осторожность, я за секунду преодолеваю расстояние между нами и опускаю руку, напряженно протягивая: — Эй, Паркинсон, ты в порядке? Что-то случилось? Она не отвечает. Смежив веки на мгновение, я устало вздыхаю и собираюсь было опуститься перед ней на корточки, но не успеваю. Палочка выскальзывает из моей ладони, подчиняясь рывку снизу — я замечаю только черные острые ноготки. Дверь захлопывается, отрезая свет факелов. Я инстинктивно отшатываюсь, но тут же натыкаюсь на преграду. Мои руки кто-то дергает назад, сводя за спиной, и ледяная ладонь зажимает рот. Приторный шепот прямо в ухо опутывает сознание: — Привет, детка. Я так и знал, что твоя тяга к геройству не даст тебе пройти мимо. Успела по мне соскучиться? Это что, шутка какая-то? Мне хочется зажмуриться и вынырнуть из этой абсурдной фантазии, но получается только дергаться и глухо мычать в ладонь Нотта. Он вздыхает и притворно цокает, продолжая: — А я соскучился. Мне столько всего нужно тебе сказать, — он держит меня сзади, обрывая бессмысленную попытку вырваться. — У нас с тобой будет куча времени, чтобы поболтать, а пока я уступлю даме, — подбородок Нотта прижимается к моему виску, и он добавляет грубее. — Заканчивай со своей глупой местью и проваливай. Нервный смешок утопает в ладони Нотта. Месть? Серьезно, Годрик? Они спятили? Нет, это абсурд. Неужели нельзя было ограничиться подсыпанным в тыквенный сок рвотным порошком или заклинанием-подножкой? Они чокнулись. Желание смеяться растворяется, когда Паркинсон распрямляется. Глаза у нее действительно воспаленные и заплаканные, но карий взгляд режет острее любого заклинания. На бледном лице отражается жуткая пустота, и Паркинсон едва размыкает ярко-красные губы: — Хочу, чтобы ты услышала это сначала. Ты сама во всем виновата. Я ведь предупреждала, — голос у нее спокойный и бесцветный. — У меня было столько идей, чтобы тебе отомстить, — Панси мечтательно прикрывает глаза и тут же продолжает. — Я представляла, как все у тебя отберу, но ты сама неплохо справилась. В точку. Она абсолютно права, и я готова согласиться с каждым ее словом. Можно остановиться на этом и расходиться? Карий взгляд снова фокусируется на моем лице, и я застываю, перестав барахтаться. Что-то с ней не так. Где торжество победы? Где глумливое желание напомнить, что она во всем оказалась права? — Твой идиотский провал сбил мне все планы, — раздраженно выдыхает Паркинсон. — Что можно забрать у того, кто сам все растерял? — она поджимает губы и поводит подбородком. — А потом я поняла, что у тебя осталось. Воспоминания. Мне становится душно. Смутные подозрения закрадываются в сознание, и я испугано дергаюсь, но Нотт только сильнее сжимает меня, обездвиживая. Чушь. Бред. Безумие. Мне нужно выбираться. Бежать от этих психопатов. — Мне так хотелось забрать у тебя все воспоминания, связанные с Малфоем, — тянет Паркинсон, каждым словом усиливая во мне волну паники. — Словно и не было его в твоей жизни. Заманчиво, правда? — вопрос явно риторический, но я яростно дергаю подбородком. Панси усмехается моему жесту. — Хорошо, что я вовремя поняла, что это не месть, а подарок. Жить с этим гораздо сложнее. Серьезно? Отлично. Ее безумие меня спасает. Плевать, как она пришла к этому. — Но я нашла решение, — вдумчиво кивает Панси, уничтожая во мне вспышку надежды. — Я заберу только хорошие воспоминания. Оставайся один на один со всем дерьмом, которое между вами было. Я дергаюсь с новой силой, подгоняемая липким ужасом, но удается только беспомощно барахтаться в руках Нотта и протестующе мычать в его ладонь. Кислорода остро не хватает. Я выгибаюсь, словно это способно спасти от сжатой в пальцах Панси палочки. Она смотрит на меня, не мигая, а я судорожно прокручиваю в голове воспоминания, жадно цепляясь за самые дорогие. Я их не отдам. Нет. Лучше бы они решили меня прикончить. Вспышка заклинания ослепляет, и последнее, что я вижу — темные карие радужки, пустые, напоминающие стеклянные камушки. Вереница сменяющихся картинок сбивает с толку. Я должна хотя бы напоследок увидеть драгоценные моменты своей жизни, но вместо этого вижу странные невнятные обрывки. Паркинсон обнимает Малфоя в темной незнакомой комнате. Она дрожит и плачет. Поднимает голову и целует его, но он отстраняется. Тонкие изящные пальцы с черными ноготками обхватывают чужое предплечье, и их обвивают серебряные нити Обета. Звучная пощечина сбивает Паркинсон с ног, но она даже не пытается сопротивляться. Мужские пальцы сжимаются на ее шее, и Нотт говорит что-то ей прямо на ухо, но я слышу только невнятный шум. Панси стоит в ванной, уперевшись ладонями в бортики раковины, и ее взгляд скользит по отражениям ссадин и синяков по всему телу. Она прикрывает глаза, и по бледной мраморной щеке стекает одинокая слезинка. В реальность меня выдергивает бесцеремонно. Я жадно хватаю ртом воздух, но цепляюсь губами за ладонь Нотта и задыхаюсь. Я помню, как Малфой улыбается. Помню клубнику в шоколаде и наши пасхальные каникулы. У меня кружится голова, а тело бьет мелкая дрожь. Силы исчезают внезапно, и я обмякаю в руках Нотта, отдаленно ощущая, как по щекам струится горячая влага. — На моем месте ты бы поступила точно так же, — говорит Паркинсон, но я едва разбираю ее слова. — Ты сама во всем виновата. Я не понимаю. Ничего не понимаю. Совершенно. Нетерпеливый вздох над ухом долетает до меня с отставанием: — Ты закончила? Тогда проваливай, — раздраженные нотки окрашиваются в лицемерную нежность, и Нотт добавляет. — Повеселись хорошенько на вечеринке, дорогая. Я присоединюсь позже. В ушах звенит. Паркинсон смотрит на меня, и на мгновение мне кажется, что она сейчас поможет мне освободиться, но она только протягивает Нотту мою палочку и, резко развернувшись на каблуках, вылетает в коридор. По стенам сползает серебристая вспышка магии. На мои губы больше ничто не давит, но я не кричу. Нет ни сил, ни смысла — заглушающие чары работают безотказно. Рука Нотта обхватывает меня поперек живота, сминая ткань блузки, и его губы скользят вдоль шеи, высвобождая гадкий шепот: — Ну-ну, Поттер, не плачь. Все в порядке. Я тебя утешу. Я закрываю глаза, перестав бороться с дрожащими губами. Нос Нотта скользит по задней поверхности шеи, отодвигая волосы. Я чувствую его нетерпеливое горячее дыхание. Чувствую, как он прижимается ко мне сзади. Как его ладонь гладит мой живот. Так аккуратно и бережно, словно он действительно меня успокаивает. Слова сливаются в неразделимый шум. Я не хочу слышать его голос. Нотт разворачивает меня так осторожно, словно трепетно влюблен и боится причинить мне боль, и легко оттесняет к стене. Он отпускает мои руки и вскидывает кисть, нежно обхватывая щеку. Пальцы ласково поглаживают кожу, и Нотт наклоняется, губами собирая с моего лица слезинки. Меня тошнит. Так сильно, что, кажется, сейчас вывернет прямо ему под ноги. Я отрешенно понимаю, что руки свободны. Сознание отказывается давать подсказки, и тело все решает само. Инстинктивно вскинутая ладонь ударяется о лицо Нотта, отталкивая его от меня, но на запястье тут же сжимается болезненная хватка. Нотт отстраняется от меня и сожалеюще прищелкивает языком, сводя темные брови: — Ну зачем ты снова все портишь, детка? — он тяжело вздыхает и, насмешливо сверкнув глазами, протягивает. — Я дал тебе шанс быть хорошей девочкой, но ты им пренебрегла. Снова. Палочка в его руках вызывает во мне ледяную вспышку ужаса. Страх скручивает жилы, разносится под кожей и пульсирует в сознании, парализуя. Я ничего не могу сделать. Не могу заставить онемевшее тело сопротивляться. Я вяло дергаюсь, но тут же получаю толчок в плечо, возвращающий меня к стене. — Я больше не буду совершать одну и ту же ошибку, — Нотт поджимает губы и, погладив большим пальцем мое запястье, кивает. — Придется тебе делать только то, что я захочу. Смысл слов долетает до затуманенного сознания не сразу. У меня округляются глаза, яростная паника заставляет дернуться. Нотт отшатывается, но его рука уже выводит заклинание: — Империо. На таком расстоянии не уклониться. Тело становится ватным, а перед глазами словно расстилается дымка. Я отчаянно пытаюсь двинуть хотя бы мизинцем, но сознание Нотта приказывает мне не шевелиться. Вели он мне сейчас не дышать, я бы не смогла сделать ни одного глотка кислорода. Лучше бы он так и сделал. Нотт выпускает мои запястья — больше держать меня нет смысла, — и руки безвольно повисают вдоль тела. Чудовищно. Мне ничто не мешает наброситься на него, расцарапать это самодовольное лицо и сбежать, но я не могу шевельнуться. Вынуждена смотреть, как темный взгляд скользит по мне, и позволять ему это. — Да, так определенно лучше, — Нотт хмыкает и делает шаг ко мне, а в следующее мгновение мне хочется взвыть. Только вот и голосовые связки не поддаются контролю. Запястья словно дергают незримые ниточки. Тело двигается, игнорируя крики сознания и уничтожая остатки надежды. Я подаюсь вперед и тянусь наверх. Руки обхватывают шею Нотта, и пальцы ласково зарываются в черные кудри. Я приподнимаю голову и губами касаюсь его губ. Сама приоткрываю рот. Сама очерчиваю языком его нижнюю губу. Сознание рвется на части, протестуя. Я пытаюсь вытолкнуть чужие приказы из своей головы, но ничего не выходит. Волна отчаянной тошноты застревает в глотке. Нотт с готовностью отвечает. Прикусывает нижнюю губу и толкается языком в мой рот, вдавливая меня в стену. Его руки жадно шарят по телу. У меня закладывает уши, и ужас ледяной иглой вколачивается в сознание. Нет. Мерлин, нет. Хватит! Остановись! Тело не подчиняется приказам. Я готова молить Нотта прекратить, но он не позволяет мне издать ни звука. Его ладонь сжимается на груди, сминая блузку. У меня кружится голова, и я отчаянно жмурюсь, надеясь хотя бы не видеть его лицо. Хочется исчезнуть. Раствориться. Задохнуться бессильной злостью. Но я только выгибаюсь навстречу требовательным прикосновениям, глажу шею Нотта, прижимаюсь к нему ближе и позволяю поцелую углубиться, хотя каждая клеточка тела пылает отрицанием. Нотт улыбается сквозь поцелуй. Я не вижу, но чувствую, как его губы довольно растягиваются. Моя рука опускается, игнорируя все приказы сознания. Я бы предпочла ее лишиться, но ладонь уже соскальзывает к паху, поглаживаю выпуклость на брюках. Хриплый звук вылетает из груди Нотта. Он запускает пальцы в мои волосы и, сжав их в кулак, дергает в сторону, заставляя меня запрокинуть голову. Его губы скользят по моей шее, чередуя легкие укусы и ласковые прикосновения языка. — Ну же, не сдерживайся, детка, — Нотт не отрывается от моей шеи, бормоча в пылающую кожу. — Дай мне услышать, что тебе хорошо. Мне еще никогда не было так паршиво. Я задыхаюсь, но вместо всхлипов с губ слетают сдавленные тихие стоны. Худшие звуки, которые я когда-либо слышала. Они будут преследовать меня вечность. Чужие, приторные, омерзительные. Голова кружится так, что я всерьез начинаю думать, что потеряю сознание, но это было бы слишком милосердно. Нотт вжимается пахом в мою ладонь, и его резкое дыхание стелется в голове туманом. Он опускает руку, высвобождая мои волосы. Ледяное прикосновение к бедру рассыпает мурашки отвращения. Его рука неспешно поднимается, нарочито растягивая мучительные прикосновения, и проникает под юбку. Проскальзывает на внутреннюю сторону бедра, дразняще поглаживая кожу. Пальцы поднимаются выше и, игриво огладив кружево, бесцеремонно сдвигают край белья, проникая внутрь. У меня темнеет в глазах. Волна тошноты почти сбивает с ног. Колени дрожат, но я только подмахиваю бедрами навстречу и выгибаюсь, подставляя шею влажным требовательным поцелуям. Каждое резкое движение вырывает из груди звучный стон. Я готова вырвать себе гортань, лишь бы не издавать этих звуков. Горячий узел скручивает низ живота. Я не хочу этого, Годрик. Этого просто не может происходить, но идиотское тело подло отзывается на каждое движение. Нотт распрямляется, не прекращая свои чудовищные движения пальцами, и врезается в мои губы. Меня трясет. Просто колотит внутри, но мышцы напряженно сжимаются, и предательская волна дрожи сотрясает все тело. Мерзкий вскрик слетает с губ, и я обмякаю в руках Нотта, но он не позволяет мне соскользнуть вниз по стене. Отвращение к себе подкашивает колени. Перед глазами все плывет, и горячие дорожки обжигают и без того пылающие щеки. Я жадно глотаю воздух и не могу себе это простить. Как мое идиотское тело такое допустило? — Прости, увлекся, — хмыкает Нотт, поглаживая мой подбородок. — Очень хотел, чтобы ты запомнила, как было приятно. Такое не получится забыть. Этот болезненный рубец на сознании не залечить, даже если стереть память. Ненависть укутывает меня пуховым одеялом, но направлена не на Нотта. Меня тошнит от себя. Нотт вытаскивает руку из-под юбки, и влажные пальцы скользят по моим губам. Я безвольно облизываю нижнюю и отчаянно не понимаю, почему рвотный позыв не выворачивает меня наизнанку. Я хочу закрыть глаза, но вынуждена смотреть на довольный оскал Нотта. Он склоняет голову и рассматривает меня так откровенно, что хочется плюнуть ему в лицо, но я не могу даже стереть слезы, продолжающие позорно бежать по щекам. Руки висят вдоль тела, и от пульсирующей внутри боли распирает легкие. Он меня не отпустит. А если и отпустит, то после такого унижения я могу пойти только на Астрономическую башню, чтобы с нее сброситься. Мысли душат, переплетаясь в сознании. Я уже даже не пытаюсь вытолкнуть нечто чужеродное из головы. Плевать, что будет дальше. Нотт усмехается, мрачно сузив глаза, и легко хлопает меня по щеке: — Ты такая славная, когда послушная, Поттер, — он сводит брови и отрывисто бросает. — Даже жаль, что скоро сдохнешь. Прямо сейчас, Мерлин. Пожалуйста, прямо сейчас. Это лучшее, что может со мной произойти. Жалобный выдох слетает с губ, и Нотт расплывается в приторной улыбке, качая головой: — О, не беспокойся, я тебя не убью. Не могу, — он сожалеюще поджимает губы. — Не знаю, кто этот счастливчик, но он вытянул лотерейный билет, понимаешь? Мне бы хотелось оказаться на его месте. Раз уж ты все равно должна умереть, я бы хотел сделать это своими руками. Незабываемые ощущения. Даже твои стоны приносят не столько удовольствия. Внутренности скручивает. Ледяная лапа сжимается на легких, мешая дышать. Он сумасшедший. Чокнутый. Я не понимаю, о чем он говорит, но готова поклясться, что Нотт спятил. Он просто псих. Годрик, пусть все это закончится. — Тебе страшно, Поттер? — наклонив голову к плечу, спрашивает Нотт, вспарывая меня темным любопытным взглядом. Признаться? Позволить ему узнать, что меня тошнит от ужаса? Показать, что если бы не заклинание, то дрожащие ноги уже меня не держали бы? Я бы ни за что не позволила себе такого. Лучше действительно умереть. Подбородок прижимается к груди, несмотря на все попытки его удержать. Я была уверена, что ненавидеть себя сильнее невозможно, но испуганный кивок расширяет мои представления о ненависти. Нотт хмыкает, снисходительно вскинув брови, и наигранно цокает: — И это золотая гриффиндорская девочка? Факультет был бы разочарован, — он негодующе прищелкивает языком. — Где твоя хваленая храбрость, Поттер? Даже у твоего маленького друга ее было больше. Я холодею. Ледяные мурашки пляшут вдоль позвоночника. Острый укол боли за грудиной вырывает сдавленный выдох. Расфокусированный взгляд нашаривает лицо Нотта, и я задыхаюсь, наблюдая, как в темных радужках разжигается садистское удовольствие. — Не смотри на меня так, детка, — Нотт вздыхает. — Малыш Кевин действительно был настоящим смельчаком и храбрился. Поначалу, — уголок рта криво дергается наверх, и Нотт с наслаждением прикрывает глаза. — Но потом он так визжал. Чудесные звуки. До костей пробирало. Жаль, никто не услышал, чтобы ему помочь. Мне так душно, что хочется расстегнуть блузку. Перед глазами все плывет, и я чувствую, как плечи медленно съезжают по стене, но Нотт живо перехватывает меня, не позволяя завалиться набок. Его лицо так близко, но я не могу ничего сделать, а он заботливо похлопывает меня по щекам: — Ну-ну, незачем так переживать. Скажи, что хочешь сказать. Мгновение обнадеживающей свободы заставляет прийти в себя. Пылающая ярость толкает меня вперед, но ноги не слушаются, врастая в пол, и я только сплевываю сквозь стиснутые зубы: — Ублюдок. Нотт нежно поглаживает мое плечо и, отступив, протягивает: — Люблю, когда ты злишься. Отчаяние стискивает внутренности. Все это бессмысленно. Даже если я выберусь отсюда, ничего не изменится. Кевина это не вернет, а мои слова ничего не значат. Никто мне не поверит. Ему ничего не сделают. К дьяволу Министерство. К фестралам правосудие. Я сама его убью. — Мне нравится ход твоих мыслей, — протягивает Нотт, и я запоздало нахожу его взглядом, проклиная свою глупость. — Даже заводит. Что-то мы заболтались, да? Темный взгляд облизывает мою фигуру, и я решительно встречаю его. Ничего не выйдет. Что бы он ни делал дальше, у меня есть цель. Не получится меня сломать. Не после такого. — Хочешь сделать мне приятно, милая? — вопросительно приподняв брови, уточняет Нотт, словно его действительно интересует ответ. — Было бы справедливо, как думаешь? — он усмехается и, зачесав набок волосы, вздыхает. — Ну конечно хочешь. Зачем я спрашиваю? Я вырву его бессовестный злой язык. Эта мысль путеводной вспышкой пульсирует в сознании, позволяя не думать о том, что вытворяет мое тело. Руки плавно поднимаются, и ноготок кокетливо чиркает по шее, а пальцы тут же принимаются расстегивать блузку. Пуговица за пуговицей, я делаю это мучительно медленно под темным взглядом Нотта и обещаю себе, что он поплатится за каждую унизительную секунду. Пусть смотрит, если так хочет, но ему придется смириться с тем, что я бы никогда не сделала этого по собственному желанию. Едва ли Нотта действительно заботят такие глупости. Он наблюдает за моими неспешными движениями, склонив голову к плечу, и, когда последняя пуговица проскальзывает в прорезь и края блузки раскрываются, мрачное удовлетворение тенью проскальзывает по его лицу. Ненависть во мне кипит, все равно проигрывая в борьбе за контроль над сознанием. Пальцы подцепляют кружевные бретельки, неспешно стягивая их по плечам. Холодок проскальзывает по оголенной коже, и у меня раздуваются крылья носа. Жалкий гребаный ублюдок. Ему самому не противно, что единственная возможность получить желаемое, — использовать запрещенные заклинания и контролировать чужой разум? Это просто убого. В темных радужках мелькает секундная злость. Нотт поджимает губы и делает шаг ко мне. Так, что я чувствую движения его грудной клетки, кожей ощущаю соприкосновение с накрахмаленной тканью рубашки. — Ты несправедлива ко мне, Поттер, — скользнув губами по мочке уха, выдыхает Нотт. — Мы могли бы решить все по-хорошему. Мрачное злорадство рождается на задворках сознания. Есть хоть какой-то плюс в том, что Нотт влез в мою голову. Я не могу сказать ему все это прямо, так пусть слушает мысли. Мгновение мстительного удовольствия истекает. Пальцы Нотта грубо сжимаются на моей груди, выталкивая болезненный выдох. Лучше, чем жалобный всхлип, который рождается внутри и застревает в глотке. Я хочу закрыть глаза, чтобы не видеть черные кудри Нотта рядом с моим лицом, но вынуждена послушно пялиться на них и утопать в грубых прикосновениях. Нотт блаженно прикрывает глаза от каждого болезненного звука. Он упивается, специально растягивая эти пытки в мучительную вечность. Знаю, что это бесполезно, но упорно пытаюсь сдерживать звуки в себе. Они все равно градом сыплются вокруг, падая под ноги и скручивая внутренности. Мне начинает казаться, что этот кошмар никогда не закончится, но Нотт отступает. Секундное замешательство разбивается о сверкающий в темноте взгляд, а потом меня захлестывает ужас. Неумолимая сила тянет меня вниз, я не могу сопротивляться. Колени врезаются в холодный камень, но вспышка боли — ничто по сравнению с осознанием. Ледяное отрицание парализует, но легкие стискивает кольцо правда. Пальцы Нотта вцепляются в мои волосы, дергая и заставляя запрокинуть голову. Мне приходится смотреть на него снизу вверх, и новое положение напрочь стирает всю браваду. Нет. Нет, Мерлин. Я не стану этого делать. Ни за что. Руки тянутся к бедрам Нотта, пока меня обволакивает его торжествующий взгляд. Я сглатываю тошноту и дергаю ремень на брюках, стягивая их. Мерлин, позволь мне хотя бы закрыть глаза. Я не хочу. Не могу видеть это. Взгляд дергается в сторону, но тут же возвращается к паху. Губы вздрагивают, но я безвольно раскрываю их. Протестующее сознание мечется, бессильно пытаясь вернуть контроль над телом. Годрик, меня сейчас действительно просто вывернет наизнанку. Виски стискивает безжалостная вспышка боли. Зачем я столько вечеров провела в кабинете у Снегга, если не могу даже попытаться защитить свое сознание? Профессору должно быть стыдно за свою ученицу. Мне не следовало потакать эмоциям и бросать занятия. Отчаянный мысленный вскрик нашаривает крошечную лазейку. Это ничто, но не в моем положении разбрасываться даже такими жалкими шансами. Рука едва слушается, но все же дергается наверх. Пальцы сжимаются на древке палочки, вытаскивая ее из кармана брюк. Надежда вздрагивает в груди обезумевшими ударами сердца. Я толкаю Нотта назад и дергаюсь к двери, вскакивая на ноги, но грубый рывок тянет меня обратно на пол. Падая, я вскидываю руку, слепо метнув заклинание. Яркая вспышка ослепляет и щедро осыпает каморку каменной пылью. Палочка выскальзывает из пальцев, унося с собой последние шансы. Рывок за волосы возвращает меня в прежнее положение, и голова дергается в сторону от хлесткого удара. — Какая же ты все-таки сука, Поттер, — процеживает Нотт. Вторая пощечина оказывается сильнее. Я не могу шевелить руками — их словно удерживает что-то за спиной. Еще один удар разливает в ушах отчаянный писк. Во рту появляется металлический привкус. Нотт заставляет меня вскинуть голову. Я дергаюсь, но ничего не могу противопоставить. Он зажимает мне нос, и я клянусь, что скорее задохнусь, чем открою рот. Зубы стискиваются до скрежета, но, когда легкие начинают пылать, я все-таки размыкаю губы. Нотт толкается пахом вперед мгновенно. Мое протестующее мычание только доставляет ему еще больше удовольствия. Каждый новый выпад бедрами плотнее сжимает на глотке тошнотворный спазм. На глазах выступают слезы, смазывая картину, но я все равно слышу прерывистое дыхание Нотта, методичное позвякивание пряжки ремня и жуткие гортанные звуки, которые издает мое горло. Я пытаюсь отвернуться, отпрянуть, вырваться, но цепкая хватка удерживает мою голову в одном положении, не оставляя шансов на сопротивление. Я задыхаюсь. Воздуха отчаянно не хватает. От грубых толчков в мой рот кружится голова. Шлепки по щекам перестают быть легкими, но я уже не различаю причины боли. Сердце исступленно мечется в грудной клетке, но не может вырваться. Когда от нехватки кислорода начинает темнеть в глазах и на мгновение я позволяю себе обнадеживающую мысль, что сейчас просто потеряю сознание, все прекращается. Жадно ловя ртом воздух, я мотаю головой. Кудри падают на лицо, облепляя влажные щеки. Жуткая судорога сотрясает тело, толкая меня вперед. Ладони впечатываются в холодный каменный пол, и меня все-таки выворачивает. Я поднимаю дрожащую руку, чтобы вытереть рот, и острая вспышка мысли прошивает измученное сознание. Я не вижу Нотта. Скругленные носки его кожаных туфель больше не маячат перед глазами. Паника перехватывает контроль, не позволяя сделать что-то действительно способное помочь. Да я уже не верю, что что-то вообще способно. Инстинктивно двигая едва слушающимися ослабевшими конечностями, я на четвереньках пытаюсь отползти, даже не думая, куда. Неважно. Лишь бы сдвинуться. На деле мне не удается переместиться даже на дюйм. На голени сжимается болезненная хватка, и Нотт дергает меня за ногу. Руки не держат, и я снова обрушиваюсь на пол, отдаленно понимая, что меня переворачивают на спину. Затылок встречается с полом, рождая болезненную вспышку. Волосы липнут к лицу, загораживая обзор, и лезут в рот. Мыслей в голове не остается. Буквы просто не собираются в слова. Я даже не кричу. Не прошу его прекратить, не умоляю остановиться, не сыпля проклятиями. Только бессильно вою, срываясь на всхлипы. Ни на что больше я уже не способна. Вес чужого тела обрушивается на меня, вызывая новую волну исступленной дрожи. Я инстинктивно вскидываю руки на уровень груди, но сил на сопротивление уже не остается, и Нотт легко сводит мои запястья над головой. Он что-то говорит, но я не понимаю. Чувствую только, как его рука перемещается по телу, оставляя болезненные вспышки, чередуя мягкие поглаживания и шлепки. Лицо, шея, грудь, живот, бедра. Его пальцы словно сразу везде. Сжимают, уничтожают уцелевшие крохи рассудка, не оставляют на теле живого места. Я извиваюсь под ним, но не могу высвободиться. Собственные всхлипы звенят в ушах. Привкус крови во рту усиливается. Завеса из волос исчезает с лица, показывая мне довольную ухмылку на бледных губах. Пальцы Нотта сжимаются на шее, и он кусает мои губы, пока я снова задыхаюсь. И без того изорванное в клочья сознание угасает, и разрешенный глоток воздуха кажется настоящим подарком. Нотт задирает юбку — я чувствую, как плотная ткань падает на живот. Его пальцы касаются моей ноги, и я вскидываюсь снова, дергаясь и пинаясь, но это не спасает. Нотт разводит мои колени, рывком сдвигая белье, и устраивается между бедер. Резкий толчок срывает с губ жалобный вскрик, тут же захлебывающийся во всхлипах. Уши закладывает. С первым же выпадом бедрами я прекращаю дергаться. Голова безвольно тянется вниз, и я отворачиваюсь в сторону. Щека трется о шершавый пол от каждого дергающего тело рывка. От стекающих слез печет глаза. Я больше не чувствую боли от грубых прикосновений. Мне все равно. Взгляд отрешенно сверлит темную стену. Я не пытаюсь вырваться. Это скоро прекратится. Все это скоро прекратится. Меня здесь нет. Нотта здесь нет. Ничего этого не происходит на самом деле. Ничего. Секундная передышка оказывается обманчивой. Вес чужого тела перестает вдавливать меня в пол, только чтобы Нотт рывком перевернул меня на живот и дернул на себя, заставляя встать на колени. Я просто не могу удержаться. Локти подгибаются, отказываясь держать тело, и я заваливаюсь вперед. Нотту это не нравится, и шлепок по ягодицам заставляет меня заскулить, но встать я все равно не могу. Его пальцы сжимаются на моих бедрах, словно дырявя кожу, и все начинается сначала. Подбородок царапается о пол с каждым толчком. Я больше не могу даже всхлипнуть. Губы дрожат, и на это бесконтрольное движение уходят остатки сил. Я слышу рваное шумное дыхание и влажные ускоряющиеся шлепки и закрываю глаза. Это не со мной. Меня тут нет. Меня вообще не должно быть в подземельях. Из Нотта вырывается хриплый стон, и горячая волна разливается внутри меня. Нотт замирает на несколько секунд, а потом отстраняется, толкая меня. Я послушно заваливаюсь вперед, даже не пытаясь встать или отползти. Шершавый камень холодит пылающую кожу. Я не пытаюсь одернуть юбку или прикрыться. Только подтягиваю колени к груди, надеясь хоть так унять ноющую боль внизу живота. Горло царапает сухость. Веки смыкаются. Не слышно ни звука, и я убеждаю себя, что осталась здесь одна, пока бархатный голос не заполняет каморку: — Мы отлично провели время, да, милая? Может, даже успеем еще как-нибудь повторить, — довольные нотки ввинчиваются в сознание. Я бы содрогнулась от ужаса, но не могу двинуться. — А если нет, передавай привет малышу Кевину. Последняя словесная оплеуха добивает. Я беззвучно всхлипываю. Рыдания душат сильнее пальцев Нотта. Что-то падает на пол, глухо ударяясь и отскакивая. Моя палочка осыпается снопом искр, но я даже не тянусь к ней, проводив безучастным взглядом. Только когда дверь закрывается с другой стороны, скрипнув, я заставляю себя нашарить на полу мантию, укутываюсь в нее и отползаю, забившись в угол. Ни на что больше у меня нет сил. В сознании абсолютно пусто. Бездна мрака обступает со всех сторон, и я сдаюсь ей, потому что больше не могу бороться.