Die, Die My Darling

Блейзу было паршиво, и он изо всех сил старался это принять. Споры с собой не имели смысла. Да, ему нравилась Поттер. Да, он умудрился к ней привязаться. Да, их молчаливые вечера в Выручай-комнате помогали ему забыть на время обо всех сложностях. Не удивительно, что все к ней тянулись. Было в Поттер что-то такое. Что-то, что дарило надежду. Рядом с ней становилось тепло и уютно, а для привыкших к сырости и холоду слизеринцев это сродни наркотика. Тоска ядовитой крошечной змейкой свернулась в груди и заставляла думать. Блейз хотел бы что-то изменить. Как-то исправить чудовищную несправедливость, но не находил никакого выхода. Он уже успел поверить, что Малфой и Поттер сумеют преодолеть даже этот кошмар. Они существовали вопреки такому огромному количеству обстоятельств, что, казалось, выстоят против чего угодно. Но нет. Бесплодные мысли змеились в голове, унося Блейза в такие глубины сознания, что становилось смешно. Он представлял, как бы все сложилось, попади Поттер на Слизерин, а потом прикинул, как бы Малфой вписался в Гриффиндор. Бред. Они так идеально подходили друг другу именно потому, что не совпадали совершенно ни в чем. Почему несправедливая реальность растаскивала их всеми силами? Сетовать на жестокость Мерлина можно было бесконечно. Блейз тряхнул головой и заставил себя шагнуть в коридор. Он и так проторчал в опустевшем кабинете кучу времени. Малфой, конечно, редкостный мудак, но он все же его лучший друг. Нужно вернуться на вечеринку. Пустые коридоры позволили Блейзу собраться с мыслями и, если не избавиться от тоски, то смириться с ней и принять. Он уже подходил к гостиной, сворачивая, когда что-то с силой врезалось в него. Запах. Ему хватило одного вдоха, чтобы мысленно хохотнуть. Жасмин, пачули и табак. Такой аромат могла позволить себе только Панси Паркинсон. Она отшатнулась, и Блейз отчетливо услышал первый тревожный звоночек. Когда кто-то встает на пути слизеринской королевы, меньшее, что ему грозит, — поток едкой ругани. Но Панси молчала. Взгляд скользнул по ее фигуре, короткой облегающей юбке платья и поднялся к лицу. Блейз застыл. Панси распахнула красные заплаканные глаза, и в них тут же мелькнуло узнавание. Она сдавленно выдохнула и дернулась к портрету, но Блейз успел перехватить ее запястье, спешно проговаривая: — Что случилось, Пэнс? Кто тебя обидел? Паркинсон дернулась, но высвободиться не смогла, и сплюнула: — Никто. Отвали, Забини. Ну уж нет. Она не отвертится. Он не может просто отпустить ее после такого. Челюсти стиснулись до хруста. Блейз потянул Панси за руку, вынуждая обернуться к нему. — Это Нотт? Он тебе что-то сделал? — едва разжимая губы, уточнил Забини. У Панси дернулся уголок рта. С губ сорвался истеричный смешок. Черные брови вздрогнули, и Паркинсон насмешливо переспросила: — Он? — в карих радужка сверкнули отчаянные огоньки. — Может, это я что-то сделала? — голос у нее опустился до мрачного шипения. Откровенный едкий взгляд заставил Забини отшатнуться. Он непонимающе наклонил подбородок, все еще не выпуская Панси. У нее дрожали пальцы, а грудная клетка поднималась и опускалась рывками. — Хорошо, — напряженно протянул Забини. — Что ты натворила? Он не был к такому готов. Совершенно. Панси вскинулась и, наступив на него, яростно зашипела: — Ничего, ясно тебе? Я не сделала ничего, чего не хотела бы. Я не собираюсь ни о чем жалеть. Это не мои проблемы. Ярко-красные губы шевелились так быстро, что Забини едва различал слова. Смысл понять у него совершенно не выходило. — Ладно-ладно, — Блейз вскинул ладонь, медленно выдыхая. — Все хорошо, Пэнс. Все в порядке. Только успокойся. Не отпускать ее взгляд. Не позволять ей отвернуться. Дышать медленно и размеренно, помогая Панси перевести дыхание. Густые накрашенные ресницы вздрогнули. Панси приоткрыла рот и сдавленно выдохнула: — Нихрена не в порядке. Это не порядок. По бледной щеке скатилась одинокая слезинка, и Блейз задохнулся. Легкие сжались, выталкивая воздух. В груди болезненно заныло. Он медленно наклонился, аккуратно стирая слезинку подушечкой пальца. Секундное прикосновение к пылающей коже пошатнуло землю под ногами. Паркинсон застыла, вскинув голову. Она смотрела на Блейза, едва дыша, и он тихо протянул: — Что произошло, Пэнс? Ты можешь мне рассказать, — слова застывали в воздухе, сгущаясь. — Я тебе помогу. Щека вспыхнула резкой болью. У Блейза дернулась голова. Он разочарованно выдохнул, не сомневаясь, что Панси влепила ему пощечину, но взгляд зацепился за ее руки. Обе опущены вдоль тела. Какого фестрала? — Не поможешь, — бесцветно выдохнула Панси. Секундное замешательство стоило Забини слишком дорого. Паркинсон выскользнула из его хватки и через мгновение скрылась за портретом. Блейз устало смежил веки и выдохнул. У него заболела голова. Паршивый день. Остается только надеяться, что новых сюрпризов он не принесет. Нужно всего лишь не выходить из гостиной. Пара бокалов огневиски успокоит нервы и поможет отвлечься. Твердо решив, что с него на сегодня хватит, Блейз шагнул в гостиную, тут же попадая в море студентов, дыма и грохочущей музыки. Оставаться здесь не хотелось, и Блейз скользнул к спальням. Он умоется, приведет себя в порядок и вернется. Все остальное — завтра. Он расскажет Малфою про Поттер и про Панси. Они вместе решат, что с этим делать. Дойти до спален Блейзу не удалось. Малфой, принимавший поздравления, выскользнул из объятий какой-то блондинки, чье имя Забини даже не знал, и настиг его на половине пути. — Пропускаешь мою вечеринку? — насмешливо уточнил он, прислоняясь плечом к стене. — Нашлись дела поинтересней? Понимаю. Я бы сам предпочел заняться чем-нибудь другим. Блейз знал его слишком хорошо, чтобы не заметить. Малфой не валился с ног, не терял контроль, ничем себя не выдавал, но Забини понял сразу — никакой меры в алкоголе он сегодня не придерживался. Отличный план. Напиться до беспамятства, чтобы не нести ответственность за свои поступки. Раздражение кольнуло в груди, и Блейз выпалил быстрее, чем подумал: — Например, снова бы сцепился с Поттер? — дернув подбородком, он поморщился. — Ты полный идиот, что бы ни сделал. У Малфоя вздрогнул уголок рта. Он сузил глаза и процедил, вскинув брови: — Так она к тебе торопилась? Вдвоем теперь развлекаетесь? Смешок застыл на губах Блейза. Он смотрел на лицо Малфоя, превратившееся в ледяную маску, и под кожей разливалось раздражение. Он ведь серьезно. Не шутит. Не издевается. Совсем крыша поехала. Блейз не смог удержаться. Обида то ли за Поттер, то ли за себя заставила его скрестить руки на груди и наклонить голову к плечу. Едкие слова полились против воли: — Ну да, а в чем проблема? Мы отлично проводили время. Не вижу причин прекращать общение. Ей сейчас тяжело, почему мне не побыть рядом? Серый взгляд вцепился в его лицо льдинками. Малфой дернул подбородком, и жуткая ухмылка искривила рот: — Побыть рядом, значит? И чем вы занимались? Мерлин милостивый, о ком из них Малфой такого низкого мнения? Забини не пришлось отвечать. Хватило неопределенного движения плечами. Малфой тут же подался вперед, стискивая кулаки, но быстрый толчок в грудь его остановил. Блейз разочарованно поморщился и выдохнул: — Ты сам себя слышишь? Совсем свихнулся? Малфой замер. Взгляд сверлил лицо Забини, выискивая опровержение грязных неуместных мыслей, и Блейз устало смежил веки, объясняя: — Она передала тебе подарочек. Зелья и рецепт. Как думаешь, почему? Разумеется, ради меня. Остальное потом. Забини все ему расскажет, но не сейчас. Когда-нибудь, когда Малфой будет в себе, если такой момент вообще настанет. Надежды оставалось все меньше. Длинно выдохнув, Малфой дернул галстук и одними губами произнес: — Прости. Брови поползли наверх. Извинений Блейз точно не ждал. День сегодня абсолютно безумный. Вся злость исчезла, стоило Малфою извиниться. Блейз прекрасно знал, как дорого стоит это одно слово, и кивнул: — Забудь. Я брошу зелья в комнату и вернусь на вечеринку. — Не задерживайся, — попросил Малфой. — Без тебя тут совсем хреново. Улыбка дернула уголки губ. Блейз усмехнулся и хлопнул его по плечу, снова кивая. Малфой мотнул головой и бросил напоследок: — Нужно будет сходить проветриться. Голова раскалывается от всего этого дерьма. Забини проводил возвращающегося к гостям Малфоя взглядом и двинулся в свою спальню. Проветриться действительно стоит. Хоть в этом они были согласны. *** Гарри устал. Занятия с Дамблдором выматывали, лишая сил, но он бы никогда не признался в этом директору. Это ведь не просто так. Не какая-то дурацкая прихоть безумного старика, как бы там ни считала Рони. У них есть цель. И она гораздо важнее всего остального. Отдых, экзамены, сон, прогулки и веселье подождут. У них еще будет время. Успеют наверстать все упущенные моменты. Возвращаясь в гостиную, Гарри был уверен, что найдет там сестру, но ее не оказалось ни там, ни в спальне. Кажется, она говорила, что у нее есть какие-то дела. Наверное, потому и задержалась. Ладно, он подождет. Перемахнув через спинку дивана, Гарри устроился рядом с Джинни, положив голову ей на колени. Уизли даже глаз не подняла от учебника — у нее экзамены были куда важнее, да и готовилась она усерднее, — но тонкие пальчики тут же вплелись в черные волосы, ласково перебирая кудри. Гарри бы тоже стоило подготовиться. Едва ли Снегг так просто поставит ему хорошую оценку, но уставшее сознание отказывалось даже думать об учебе. Завтра займется подготовкой. Или хотя бы дождется Рони, чтобы готовиться вместе. Так гораздо привычнее, да и у сестры намного лучше получалось систематизировать важную информацию. Еще и все конспекты у нее. Найдя достаточно оправданий своему безделью, Гарри прикрыл глаза. Время шло. Джинни листала страницу за страницей. Беспокойство кольнуло сознание, и Гарри приоткрыл один глаз, шепнув: — Не знаешь, где Рони? Джинни не оторвалась от книги, передернув плечиками: — Не видела ее с ужина. Гарри подавил желание закатить глаза. У него не сестра, а изверг. Знает же, что он волнуется, но все равно куда-то исчезает. Вечно она так делает. Злиться на Рони долго не получалось. Гарри попытался закрыть глаза и утонуть в нежных прикосновениях Джинни, но укол тревоги не позволил. Пришлось распрямиться, усаживаясь рядом с Уизли, и потянуться к сумке. Вообще-то после того, как Гарри наткнулся на Рони в объятиях придурка Малфоя, он зарекался искать сестру через Карту, но пальцы уже сжали пергамент. Это оправданно. Рони — настоящий магнит для неприятностей. Лучше убедиться, что она в порядке, чем изводить себя предположениями. Очертания замка поползли по Карте чернильными линиями. Гарри искал последовательно. Коридор возле гостиной, Большой зал, главный холл. Проверил даже когтевранскую башню — вдруг Рони заглянула к Полумне — и кухню, а потом внимательно просмотрел окрестности Хогвартса. Ничего. Совершенно. Конечно, есть вероятность, что Рони в Выручай-комнате или улизнула в Хогсмид, но что-то подсказывало Гарри, что придется развернуть часть с подземельями. Искать на враждебной территории не хотелось. Рони нечего там делать. Абсолютно. Хотя она вполне могла пойти к Снеггу. Взгляд первым делом метнулся к кабинету ненавистного профессора, но Рони там не оказалось. В слизеринской гостиной творилось Мерлин знает что, но и там Гарри не смог найти сестру. Проклиная себя, он бегло просмотрел слизеринские спальни и облегченно выдохнул. Нужно присмотреться внимательнее. Пройдясь по всем ближайшим кабинетам, Гарри качнул головой, разворачивая Карту. Остались только дальние коридоры, где они почти и не бывали. Поблизости никого не было, поэтому обнаружить крошечную точку с именем сестры удалось мгновенно. Гарри нахмурился, наклоняясь над Картой. Какая-то каморка под лестницей. Рони там одна, да и рядом совсем никого. Что она там делает? Заблудилась что ли? Взгляд напряженно сверлил одинокую точку. Она не двигалась. Какого фестрала? Сердце пропустило удар и тут же болезненно толкнулось в грудную клетку. Спокойно. Он ее нашел. Карта ее показывает. Сейчас все встанет на свои места. Все в порядке. — Я поищу Рони, — быстро бросил Гарри, порывисто поднимаясь с дивана. Джинни подняла голову, отрываясь от учебника, и встревоженный карий взгляд зацепил его лицо: — Хочешь, я пойду с тобой? Ну уж нет. Он и сам вполне справится. Да и Мерлин его знает, что там вообще происходит. Гарри выдавил улыбку и мотнул головой, касаясь губами макушки Джинни. Через десяток секунд он уже был в коридоре. Замок словно вымер, и Гарри не стал убирать Карту, сверля взглядом каморку под лестницей. Он все ждал, что Рони куда-нибудь сдвинется — куда угодно, хоть к проклятому Малфою! — но она оставалась на месте. Тревога закручивалась в сознании. Пальцы бездумно скользнули в сумку, нашаривая мантию, и Гарри нервно стиснул палочку. Пролет за пролетом, он торопливо шел к точке, запрещая себе переходить на бег. Побежит — признает, что что-то случилось. Ничего не могло произойти. Да просто нечему происходить. Рони — умница. Пусть она и влезает в дерьмовые истории, но и выходит из них с завидным успехом. Стоило Гарри оказаться в подземелье, как плотное кольцо тревоги сжалось на горле, перекрывая кислород. Каждый новый шаг усиливал гул крови в ушах и взращивал волнение, скручивая внутренности плохим предчувствием. Да к Мерлиновой бабушке это предчувствие. Смотреть на Карту Гарри перестал. Если не видеть точечку с именем сестры, то можно убедить себя, что она сдвинулась. Разминуться им уже негде. Столкнутся по дороге. Не столкнулись. Гарри остановился. Коридор заканчивался тупиком. Вокруг стояла жуткая тишина, и мрачные тени факелов отплясывали на ступеньках лестницы. Гарри плотнее стиснул палочку. Зачем? Он точно знал, что рядом никого нет. Не от родной сестры же он собрался защищаться? Все в порядке. Сейчас он во всем разберется, а потом посмеется над своей необоснованной паникой. Сглотнув сухость во рту, Гарри двинулся к лестнице. Хлипкая дверь поддалась легко, и он шагнул в каморку. Темно. Так, что ничего не видно. Тихо, словно и нет никого. Ни единого звука. Как такое может быть? Хоть что-то должно выдавать ее присутствие. — Рони, — настороженно позвал Гарри. В ответ разнеслась идеальная тишина. Да какого черта? Взмахнув палочкой, Гарри зажег на кончике свет и быстро осмотрелся. Покосившиеся полки, заставленные всяким хламом, швабры, щетки, какое-то пятно под ногами. Взгляд зацепился за тряпку на полу, и внутренности скрутились в тугой узел. Гарри узнал блузку. Они вместе выбирали ее на каникулах. Порывисто обернувшись, Гарри вскинул руку с палочкой, освещая противоположную стену. Сердце сжалось. Ледяные мурашки скользнули вниз по затылку. В глазах потемнело, и ужас вытеснил из сознания все здравые мысли, парализуя. Секундное оцепенения спало, и Гарри бросился к сжавшейся возле стены фигурке. Неподвижная, словно неживая, она не реагировала ни на свет, ни на оклик. Рухнув на колени, Гарри отбросил палочку и протянул к сестре руки. — Рони, — голос скакал и проваливался. — Рони, что случилось? Что произошло? Вопросы — способ отогнать жуткое понимание. Оно ввинчивалось в сознание, впивалось в подкорку, рвало на куски. Гарри едва коснулся плеча сестры, когда она внезапно дернулась назад. Он потянулся за ней, борясь с душащим ужасом, но столкнулся с яростным сопротивлением. Рони вжималась в стену, размахивала руками, отбиваясь, и дергалась, пытаясь отдалиться. Она мотала головой, и сорванный охрипший голос ударил по сознанию: — Нет! Нет! Нет! — она повторяла одно и то же, и каждый хриплый звук укладывался между извилин, врезаясь в память. Гарри задохнулся. Нижняя губа вздрогнула. Мысли расплывались. Что делать? Что ему делать? Как нужно себя вести? Уши заложило от надорванных криков. Смотреть на то, как Рони размахивает руками в бессмысленной попытке защититься и сучит ногами по полу, было невозможно. Гарри просто не мог это выносить. Он подался вперед, сгребая ее в охапку, и прижал к груди, обездвиживая. Подбородок уткнулся в кудрявую макушку, и Гарри медленно качнулся вперед-назад, хрипло бормоча: — Все в порядке, Рони. Это я. Я твой брат. Я не причиню тебе вреда. Все хорошо. Ты в безопасности. Он говорил и говорил, задыхаясь собственными словами. Ничего не хорошо. Ничего не в порядке. Ложь стекала с языка ядом, усиливая болезненное жжение в груди. Глаза пекло, и Гарри часто моргал. Сжимал дрожащие губы и упорно игнорировал все попытки сестры вырваться. Она перестала дергаться. В какой-то момент просто обмякла в его руках, и Гарри осторожно отстранился. Он не хотел на нее смотреть. Безумно боялся увидеть Рони. Страх сочился в венах, отговаривая, но Гарри знал, что должен это сделать. Бережное прикосновение откинуло волосы с лица, уничтожая спасительную завесу, и Гарри стало душно. В ушах разлился писк. На Рони под мантией осталась только юбка. Как бы она ни пыталась кутаться и прятаться, все и так было предельно очевидно. Кровь запеклась жуткими сгустками под носом и в уголке рта. Губы распухли, и на щеке наливался внушительный синяк. Гарри сдавленно выдохнул и порывисто отвернулся, но заставил себя набраться смелости и взглянуть правде в глаза. Каждая новая деталь расширяла шипастый ком ужаса, застрявший в глотке. Вереница кровоподтеков начиналась на шее, пачкая кожу уродливыми красными кляксами, тянулась вниз, к ключицам, и утопала под тканью. Гарри боялся предположить, что там под мантией. Острые колени были разбиты и заляпаны кровью. Царапины на ладонях изрезали припухшую кожу. Мерлин, помоги. Он никогда не должен был увидеть ничего подобного. Такого просто не могло случиться на самом деле. Это он во всем виноват. Не досмотрел, не защитил, не спас. Он должен был уделять Рони больше времени. Должен был пристальнее следить за ней. Больше заботиться. Запретить ей появляться в подземельях. Наплевать на Дамблдора и его занятия и не отходить от нее ни на шаг. Святые фестралы, это безумие. Такое невозможно предусмотреть. Такое просто не могло произойти. Только не с Рони. Не с его маленькой чудесной сестренкой. Ярким лучиком света, так щедро одаряющим всех подряд надеждой и радостью. Годрик, как искупить такую чудовищную ошибку? Пальцы сжались в кулаки, и Гарри прохрипел, едва узнавая свой голос: — Кто это сделал? Кто, Рони? Просто назови имя. Рони вздрогнула и сжалась, втягивая голову в плечи. Искусанные губы выпустили испуганный выдох. В потухших глазах блеснул панический страх. Гарри смежил веки на мгновение, медленно выдыхая, и попытался загнать слепящую ярость, разносящуюся по телу, подальше. Он не имеет права предаваться злости. Не имеет права терять рассудок, спасаясь от рвущей на куски боли. Он должен позаботиться о сестре. Это на первом месте. Потом все остальное. Руки окаменели, отказываясь слушаться, но Гарри одернул себя. Нужно думать о Рони. Только о ней. Он рывком вытащил из сумки мантию. Аккуратно подобрался к сестре и бережно подхватил ее под колени, придерживая за поясницу. Тихий шепот заполнил каморку: — Иди сюда, Рони. Вот так. Давай, я тебя подниму. Помоги мне немного, пожалуйста. Можешь перехватить меня за шею? К просьбе она не прислушалась, но и вырываться не стала. Это уже было неплохой помощью, и Гарри осторожно распрямился, отрывая сестру от земли. Он ужасно боялся причинить ей боль, и каждое движение приходилось сглаживать и замедлять. С трудом, но Гарри все же набросил на них мантию, шагая в коридор. Никогда прежде носить сестру на руках не было настолько тяжело. Сознание опустело. В черепной коробке помещалась единственная мысль. Нужно куда-то идти. Возвращаться в гостиную было нельзя. В голове мелькнула мысль, что, возможно, стоит показать Рони Помфри, но Гарри слишком хорошо знал, что сестра ему этого не простит. Не сейчас, но когда придет в себя. Она обязательно придет в себя. Он поможет ей это пережить. Они переступят через это вместе. Как всегда. Гарри не помнил, как поднялся на восьмой этаж. Он смотрел строго под ноги, но взгляд цеплялся за мелкие черные кудряшки. Гарри старался шагать беззвучно и жадно вслушивался, пытаясь уловить дыхание сестры. Концентрировался только на этих звуках и не позволял себе отвлекаться ни на что другое. Дверь появилась в стене моментально, и Гарри вошел в Выручай-комнату, оказываясь в их укромном местечке. Номер, в котором они жили, когда путешествовали в Италию. Только их место в целом огромном Хогвартсе. Гарри пересек комнату и аккуратно уложил сестру на широкую кровать. Она тут же провалилась в ворох подушек, но даже не попыталась выбраться. Не шевельнулась. Не издала ни звука. Отчаяние сжало виски. Что теперь делать? Гарри просто не представлял. Опустившись на край кровати, он бережно взял сестру за руку: — Хочешь чего-нибудь, Рони? Хриплый вопрос вывел его из себя. Идиот. Чего она может сейчас хотеть? Рони не ответила. Бледная кисть безвольно повисла в пальцах Гарри, показывая исцарапанную ладонь, и острая мысль прошила сознание. Вот же оно. Он прекрасно знает, что нужно теперь делать. Свободная рука скользнула к карману, но палочки там не оказалось. Мерлинова мать, вот же придурок. Просто полный идиот. Он выронил ее, когда ринулся к Рони, а потом все эти мелочи вылетели из головы. Зажмурившись, Гарри дернул головой, но тут же наклонился к сестре и спросил: — Где твоя палочка, Рони? Она не ответила. Даже не посмотрела в его сторону. Бездумный взгляд сверлил полог над головой. В горле запершило. Хотелось то ли разнести все вокруг к Мерлиновой бабушке, то ли разрыдаться в голос, рухнуть перед сестрой на колени и вымаливать у нее прощение, но ничего из этого Гарри не позволил себе сделать. Палочки нужно было вернуть. Остальные вещи тоже. Оставлять Рони одну он боялся, но залечить ее ссадины и хоть немного унять боль можно было только магией. Гарри выпустил ладонь, бережно укладывая ее на покрывало. Встал, автоматически добрался до ванной, включил воду и вернулся обратно. — Я наберу ванну, — хрипло выдохнул он. — Если справишься сама, можешь сходить, — Гарри замялся и мотнул головой. Слова не желали соединяться в нормальные предложения. — Я схожу за вещами и вернусь. Я быстро, обещаю. Просто дождись меня, ладно? Ему вполне хватило бы короткого кивка, но Рони и этого не сделала. Гарри сомневался, понимает ли она вообще, что он говорит. Да это и неважно. Даже если не понимает, он не перестанет с ней разговаривать. Особого выбора не было. Гарри длинно выдохнул и, окинув сестру последним взглядом, вышел в коридор. Не думать ни о чем. Сконцентрироваться на главном. Не допустить ни одной гребаной мысли. Ни одного идиотского вопроса в голове. Медленные вдохи и выдохи не помогали. Гарри сжимал и разжимал онемевшие пальцы, упорно сражаясь с топящей болью. Он не имеет права сдаться и позволить ей утопить его. Не сейчас. Сейчас он нужен Рони. До проклятой лестницы Гарри добрался механически. Он не смотрел по сторонам, ничего не видел и не слышал. Толкнул хлипкую дверь и оказался в темноте. Пальцы нашарили на полу палочку, и Гарри тут же взмахнул ей. Поиски не отняли много времени. Его сумка, Карта. Палочка Рони. Ее сумка. Взгляд зацепился за блузку, и Гарри сдавленно выдохнул. Если поднять ее, там наверняка найдется что-то еще из одежды. Сознание не выдержало. Резкий взмах палочки превратил блузку в крошечную горстку пепла. К фестралам. Они купят Рони новую. Сотню таких, даже лучше. Устроят совместный поход по магазинам. Рони будет радостно носиться среди бесчисленных вешалок, крутиться в нарядах и кривляться, а Гарри будет сидеть и любоваться, повторяя, какая она красавица. Да. Именно так и будет. Сунув палочку в карман мантии, Гарри перебросил лямки сумок через плечо и стремительно вышел в коридор. Оставаться в злосчастной каморке он не мог ни одной лишней секунды. Свет от палочки позволял разглядеть засохшие капли крови, и эта картина рвала на куски. Гарри видел эти капли, даже когда вышел в коридор. Они стояли перед глазами, назойливо стелились в сознании. Нужно было думать о чем-то другом. Только бы Рони спокойно дождалась его. Только бы она ничего не натворила. Не совершила какую-нибудь чудовищную глупость. Страх кольцами вился внутри, но Гарри успокаивал себя ужасной мыслью — Рони не выглядела способной хоть на какие-то активные действия. Мрачные переживания полностью завладели сознанием. Тело двигалось автоматически, и Гарри не услышал ни приближающиеся шаги, ни пьяные голоса. Он заметил толпу слизеринцев, только когда они поравнялись и издевательская фраза Малфоя заполнила коридор: — Совсем страх потерял, Поттер? Шастаешь по подземельям после отбоя и даже не пытаешься спрятаться. Или ты хотел на нашу вечеринку? Прости, что не пригласили. Его ждет Рони. Он должен вернуться к ней, а не влипать в неприятности. Да плевать он хотел, что там болтает этот мудак. Стиснув кулаки, Гарри проигнорировал и слова Малфоя, и гогот его свиты. Маленький подарок на день рождения ублюдку — он не станет разбивать ему лицо. Гарри уже даже сделал шаг вперед, когда из хора сыплющих издевки голосов выделился один: — Вы посмотрите, он вещи за сестренкой носит. Какая прелесть. Ноги вросли в пол, не позволяя дойти до угла пару шагов. Простая фраза. Она ничего не значит и ничего не доказывает. Фестралу понятно, что у него вещи Рони. Гарри повторил это про себя несколько раз, но не смог сдвинуться с места и обернулся. Смешки слизеринцев потонули в гуле крови. Мысли смазались. Нотт даже не смотрел на него, а вот Гарри неотрывно следил за каждым его движением. Взгляд медленно скользил по его фигуре, пока не зацепился за красное пятнышко на манжете белоснежной рубашки. Крошечное, едва заметное. Оно могло появиться там как угодно, но у Гарри заложило уши. Во рту пересохло, и он развернулся всем корпусом, сипло выдыхая: — Ты. Слизеринцы стихли, уставившись на него, как на сумасшедшего. Нотт не сразу понял, что обращаются к нему, а потом растянул на губах вежливую улыбку и свел темные брови. Ни намека. Ни единого подтверждения. Волновало ли это Гарри? Едва ли. Он не Визенгамот. Ему доказательства не нужны. — Это был ты, — глухо повторил Гарри. Вспышка ярости ослепила. Он не стал дожидаться ответа. Не стал бросаться обвинениями. Не давая Нотту времени подготовиться, он кинулся на него, замахиваясь. Удар пришелся точно в челюсть. Гарри вцепился в его рубашку и толкнул назад, вытаскивая из толпы однокурсников. Затылок Нотта врезался в стену. Он пытался защищаться, но бесконтрольная горячая ярость давала Гарри преимущество. Он успел нанести еще один удар по лицу Нотта, прежде чем вспышка сбоку отбросила его в сторону. Чудно. Этого он и ждал. Вскочив на ноги, Гарри моментально выхватил палочку. Треск заклинаний заполнил коридор, смешиваясь с руганью и криками. Гарри легко вычерчивал формулы, не выбирая заклинания. Ему было плевать, чем именно палить в слизеринцев. Взгляд нашарил Нотта у стены, и Гарри яростно дернулся вперед, отбиваясь от чужих заклинаний. Плевать ему на остальных. Его интересует только этот ублюдок. И он не позволит ему вытащить палочку. Рука взметнулась в воздух. Гнев вцепился в запястье, вычерчивая формулу заклинания. Больше всего на свете Гарри хотел, чтобы этот человек умер. Зеленая вспышка осветила коридор. Нотт дернулся в сторону. Стена брызнула осколками, разнося чудовищный грохот. У Гарри сжались легкие. Все застыли, недоверчиво уставившись на стену. Гарри не собирался останавливаться. Ненависть хлынула через край, просачиваясь магией, и он вскинул руку. Палочка почти закончила чертить формулу, когда что-то сбило его с ног. Удар носком туфли прямо по пальцам выбил палочку из рук. Гарри дернулся наверх, собираясь прикончить ублюдка голыми руками, но в него вцепились сзади, обездвиживая. По коридору разлетелся ледяной приказ: — Все в гостиную. Живо. Повторять не пришлось. Слизеринцы хлынули в разные стороны. Гарри смотрел, как Нотт скрывается за поворотом, и дергался, пытаясь высвободиться из хватки. Сердце колотило в грудную клетку так, что дышать становилось больно. Нет. Он не уйдет. Не может уйти живым и почти невредимым. Пары ударов по лицу недостаточно за все, что он сделал. Гарри рванулся вперед, на мгновение высвобождаясь, но перед ним вырос Малфой. Грубый толчок в плечо вернул Гарри назад. Ледяной серый взгляд вцепился в его лицо, и Малфой прошипел: — Угомонись ты, придурок. Какого хрена ты вытворяешь? Шаги стихли. Они ушли. Нотт ушел. Живой. Невыносимая тяжесть навалилась на плечи, и Гарри отрешенно выдохнул, уставившись на Малфоя: — Это все из-за тебя. Ты во всем виноват. Серебристые брови выгнулись. Гарри было плевать, что Малфой ничего не понимает. Переложить на него вину было заманчиво, но в глубине души Гарри знал, что Малфой не виноват. Не только он виноват. — Ты что, мудак, Поттер? — стерев с лица секундное удивление, усмехнулся Малфой. — Я не виноват, что у тебя крыша поехала и ты решил применять нестандартные заклинания. Нестандартные заклинания, значит. Что же, вполне в духе Слизерина. — Да пусти ты меня, — Гарри дернулся, вырываясь из хватки Забини. — Не буду я ничего делать. Блейз напряженно отступил в сторону, готовый в любое мгновение броситься обратно, а Малфой продолжал цедить: — Если папочка работает в Министерстве, значит, все можно? На Поттеров никакие запреты не распространяются? Правильно, все равно прикроют… Слова сливались в неразделимый поток, смазывая смысл. Да как у него язык поворачивался? Малфой описывал слизеринские правила. Перепутал адресата. На него даже разозлиться не получилось. Пусть болтает, что хочет. Гарри безразлично отодвинул Малфоя в сторону и медленно наклонился, подбирая палочку под пристальными взглядами двух слизеринцев. Распрямившись, он повернулся всем корпусом и, не дожидаясь окончания уничижительного монолога, выдохнул: — Это ты мудак, Малфой. Сил не хватило даже вложить в голос злость или презрение. Опустошение навалилось, убеждая, что все это неважно. Не имеет никакого значения. Малфой замолчал и поморщился, но Гарри на него уже даже не смотрел. Он молча двинулся к выходу из подземелья. Нельзя тратить время на эту чушь. Его ждет Рони. Он нужен ей. — Серьезно, Поттер? — долетел до уставшего сознания голос Малфоя. — Собираешься просто свалить? Тебе не кажется, что после такого нужно объясниться? Что тут объяснять? Действия говорили гораздо красноречивее любых слов. Он хотел, чтобы Нотт сдох. Все еще хочет этого всем сердцем. Только теперь понимает, что бросаться на него посреди школы при толпе свидетелей — провальная затея. Но ничего. Случай представится. А если и нет, то Гарри его сам организует. — Не кажется, — безразлично бросил он, скрываясь за поворотом. Ноги несли его к сестре, и никакая сила в мире не способна было этому помешать. *** Лучший сюрприз на день рождения, который только можно представить. Просто немыслимо. Гриффиндорский золотой мальчик, святой избранный, сраный спаситель всего человечества, использующий убивающее заклинание. И даже метил не в него. Малфой ненавидел трезветь махом, но ситуация не оставила выбора. Чушь. Абсурд. Бред бешеного фестрала. Он бы не поверил. Свалил все на немыслимое количество алкоголя, травку или смесь дурманящих зелий, но зрителей было слишком много. Даже на групповую галлюцинацию не списать — Поттер действительно был только что здесь и не пытался ничего отрицать. Оцепенение держало Малфоя еще минуту после того, как шаги Поттера стихли. Проиграв в битве с отрицанием, он медленно повернулся к Блейзу и протянул: — Какого хрена? Серьезно, что за пиздец только что произошел? Едва ли у Забини был ответ. Лицо у него окаменело, превратившись в белую восковую маску, а глаза широко распахнулись, застыв. Блейз моргнул и хрипло выдохнул: — Без понятия. Пойдем, попробуем разобраться. Может, Нотт в курсе, чем так не угодил нашему герою. Малфой не хотел, но кивнул и двинулся в гостиную. Паршивая затея. Абсолютно бесперспективная. Нотт не просто может. Он знает наверняка. Только вот верить в версии этого лживого куска дерьма станет только полный кретин. Единственная мысль, оказавшаяся весомей вопросов о причинах, назойливо стучала в висках, сколько бы Малфой ее ни отгонял. Ему было жаль. Он чертовски сожалел, что Поттер промахнулся. Гребаный великий герой всегда отличался завидной меткостью. Надо же было допустить осечку именно сейчас. Вечеринка в гостиной продолжалась уже и без виновника торжества. Градус развязности перевалил пределы разумного. Студенты танцевали, отбросив стеснения. Под потолком клубился зеленоватый дым. Парочки больше не прятались, забыв о приличиях. Музыка заглушала голоса, от запаха травки, пота и алкоголя кружилась голова. Найти свою свиту не составило труда. Их места никто не решился занять даже в их отсутствие, и Малфой двинулся к диванчикам. Нотт вытирал кровь изумрудным платком, но глаза его сияли торжеством. Эйвери, Уоррингтон и Крэбб с Гойлом подались вперед, внимая рассказу Нотта. Недоверие на их лицах смешалось с сальными ухмылками, и Малфоя кольнуло неприятное предчувствие. Один только Монтегю держался отстраненно. Не сводил глаз с Нотта, но не поддавался всеобщему эйфорическому возбуждению. Убедившись, что Блейз рядом, Малфой опустился в кресло, вопросительно вскидывая брови. Разговоры мгновенно смолкли. Слизеринцы попрятали ухмылки, хмурясь. Вцепившись в Нотта едким взглядом, Малфой процедил: — Я жду объяснений. В сознании мелькнуло желание схватить палочку и метнуть в придурка Силенцио — пусть лучше он молчит, так все останутся целы. Но Нотт уже открыл рот, и из него полился поток неоправданно радостных отговорок: — Клянусь Мерлином, Малфой, я и подумать не мог. Даже представить. Ну кому такое в голову придет? — уловив опасный прищур Малфоя, Нотт перешел к сути. — Она обещала ничего не рассказывать брату. Клянусь, я ничего не делал. Только поверил ей, вот и все. Пришлось побороть невыносимое желание устало смежить веки и провалиться в пустоту. Она. Ну конечно, она. Кто же еще? Из-за кого еще может происходить гребаный конец света? Хватит, Поттер. Во имя Мерлина, хватит. Исчезни уже. Из его жизни, из разговоров вокруг, из каждого темного уголка замка. Просто уйди. Отступись. В голове вспыхнуло столько причин для произошедшего, что Малфой не сомневался — он стойко встретит любую. Но Нотт его удивил: — Уж не знаю, почему, из мести или от безумия, но она сама ко мне пришла. Она сама этого хотела. Она даже поцеловала меня первая. Ну я же не идиот отказываться, когда Вероника Поттер предлагает тебе себя? Кто бы отказался? — взгляд Нотта метнулся к друзьям, выискивая поддержку. Эйвери то ли кивнул, то ли дернул головой. Уоррингтон свел брови и поджал губы. Монтегю вопрос проигнорировал. Пальцы побелели, вцепляясь в подлокотники. Что несет этот идиот? Окончательно из ума выжил? Да, Поттер импульсивная. Она способна на многое, чтобы его задеть или отомстить. Она бы даже могла попытаться вызвать у него ревность. Блефовать, всем своим видом показывая, что у нее все хорошо. Но это — перебор. Вопреки бесконечным оскорблениям Малфоя, он знал, что Поттер на такое бы не пошла. Она боится Нотта. Борется с этим, скрывает, но страх никуда не исчез. Убедить себя оказалось легко. Малфой скучающе закатил глаза и протянул: — Давай что-то приближенное к реальности, Нотт. Про твои фантазии мы уже все слышали. Слизеринцы хохотнули. Малфой ощутил напряженный взгляд Блейза, но даже не посмотрел на него. Все внимание принадлежало Нотту. Тот сконфуженно поморщился, но не отступил: — Я не вру, — коротко выдохнув, он развел руками. — Ладно, признаю, тогда я соврал, но что бы вы сделали на моем месте? Надо было честно рассказать, что она меня послала после того, сколько времени я на нее убил? Нет, он в своем уме? Может, этого придурка еще пожалеть надо? Бедняга, заключил пари, не смог затащить Поттер в постель и вместо того, чтобы признать поражение, оклеветал ее на всю школу. Уоррингтон неопределенно пожал плечами. Если Нотт и добьется от кого-то сочувствия, то разве что от этого тупицы. — Но в этот раз все так и было, — не унимался Нотт. Он всплеснул руками и подался вперед. — Ну как мне доказать? Малфой устало смежил веки. Этот цирк ему надоел. Нотт исчерпал все его терпение, и Малфой собирался положить конец этому безумию, когда Эйвери пожал плечами: — Воспоминания бы вполне сгодились для доказательств. Отлично. Сейчас этот идиот сам себя закопает. Даже усилий прилагать не надо. Нотт пошевелил губами. Интригующая пауза затянулась, и он вздохнул: — Как-то это не очень красиво по отношению к Поттер. Слишком личное, понимаете? Ну вот. Что и требовалось доказать. Малфой хмыкнул, качнув подбородком. Уоррингтон хохотнул, опрокидывая бокал с огневиски. Рядом раздался облегченный выдох Блейза. А потом Нотт расплылся в довольной улыбке: — Разве что отрывки. Маленькое вступление, но и его хватит, чтобы все понять, — он торжествующе осмотрел однокурсников и пожал плечами. — Покажу на каникулах. Когда где-нибудь будет омут памяти. Сухость царапнула глотку. Малфой застыл, жадно выискивая в лице Нотта признаки лжи. Что это? Блеф? Безумие? Надежда, что все забудут и поверят ему на слово? Что бы это ни было, Нотт еще поплатится за очередной мерзкий обман. Откинувшись на спинку кресла, Нотт задумчивая сощурился, а потом расплылся в довольной улыбке: — А пока у меня есть кое-что. Чтобы скрасить ожидание перед воспоминаниями. Его рука метнулась ко внутреннему карману мантии. Из-под черной ткани мелькнуло что-то алое. Нотт поднес руку к журнальному столику и разжал пальцы. На столешницу упали красные кружевные трусики. У Малфоя заложило уши. Взгляд приклеился к проклятой тряпке, и острые когти заскользили по грудной клетке, царапая, кромсая, пробираясь к сердцу. — Во имя Мерлина, Нотт, — поморщился Блейз. — Ты что, больной? Это просто мерзко. Малфой не смог на него даже посмотреть. Голосовые связки онемели. Он едва разобрал, что вякнул Уоррингтон: — Не будь ханжой, Забини. Довольно. Можно сколько угодно болтать всякую ерунду, но разбрасывать по гостиной женское белье — перебор. Нотт извлек урок из своих ошибок? Вспомнил, что атласной ленты в прошлый раз оказалось недостаточно и решил перейти на что-то посерьезнее? — Они могут быть чьи угодно, — протянул Эйвери, сверля взглядом трусики на столе. Да. Все именно так. Малфой твердил это про себя, как спасительную мантру, но внутренний голос заливался издевательским хохотом. Белье Поттер выбирала поразительно однообразное. Малфой видел его слишком много раз, чтобы врать самому себе. Нотт с готовностью кивнул, подтверждая: — Могут, конечно. Но они Поттер, — он развел руками. — Сами потом убедитесь. Тишина повисла над их столиком. Малфой не мог двигаться. Знал наверняка: шевельнется — разрушит здесь все к Мерлиновой матери. Мысли закручивались в тугие пульсирующие узлы. Нарывами вздувались под кожей. Колотились о черепную коробку, сводя с ума. Нет. Нет, Салазар. Она не могла. Только не Поттер. Не с Ноттом. Мерлин, пусть она проваливает к своему Уизли, к Петерсу, к Салазар еще знает какому хорошему парню. Но не к Нотту. Это не нож в спину. Это убивающее заклинание без единого взмаха палочкой. Уоррингтон недоверчиво усмехнулся. Уголок его рта дернулся. Эйвери свел брови и кивнул. Нотт победил. Он и сам мгновенно это ощутил. Подхватив со стола бокал огневиски, Нотт вальяжно развалился в кресле и, качнув янтарную жидкость на дне, усмехнулся: — Кажется, моя кандидатура Поттеру нравится гораздо меньше. В Малфоя он убивающими заклинаниями не кидался. Кто-то что-то ответил. Кто-то засмеялся. Малфой ничего не слышал. В груди что-то отчаянно скреблось, когтя внутреннюю поверхность ребер. Боль была такой реальной, что хотелось вскрыть грудную клетку и посмотреть, что там такое происходит. Писк в ушах нарастал. Малфою не хватало воздуха, но онемевшая рука отказывалась даже ослабить узел галстука. Красная ткань на столике смазывалась в пятно. Малфой не хотел смотреть, но она притягивала взгляд, гипнотизировала, не отпускала. Это его вина. Поттер был прав. Малфой виноват, что она опустилась до такого. Сознание заполнили черные кудри, алые губы и бесконечная малахитовая зелень. Ее голос. Ее смех. Ее нежные легкие прикосновения. Святой Салазар, зачем? Зачем, Поттер? Она наверняка знала, что ничем другим больнее не сделать. Она всегда была сообразительной, хоть и потрясающе это скрывала. У Малфоя скрипнули челюсти. Пальцы, вцепившиеся в подлокотники, свело судорогой. Он каким-то чудом смог уловить встревоженный вопрос Нотта: — Ты же не сердишься, Малфой? Я так понял, что она тебя не особо интересует, — он свел брови, доверительно наклоняя подбородок. — Без обид, да? Да какие уж тут обиды? Только смертельный зеленый луч прямо в грудную клетку. Лучше в упор. Все на него смотрели. Малфой чувствовал прикованные взгляды. Чувствовал, как напрягся Блейз. Знал, что любое проявление эмоций сейчас считают и поймут. Нельзя этого допустить. В голову не приходило ни одно слово. Что он должен сказать? Что обычно говорит? Как себя ведет? Рука двинулась автоматически, и Малфой лениво отмахнулся: — Зачем мне то, что может получить любой? Он сам себя добил. Слова осели на языке пепельным привкусом. Царапнули глотку до крови. Малфой не понимал, что делать с раздирающей болью. Почему она не притуплялась? Почему не сменялась волной злости и ненависти? Не хватало привычных мыслей. Поттер шлюха. Грязная гриффиндорская потаскуха. Дешевка. Он прогонял в голове оскорбления по кругу снова и снова, но легче не становилось. Внутренний голос хохотал. Малфой сам себе не верил. Он не знал, как высидел в гостиной еще пару часов. Он не разговаривал, не улыбался, просто твердил про себя одно и то же. Когда ему наконец удалось улизнуть в спальню, Малфой готов был молить Мерлина, чтобы тот вытащил из него это чувство. Скулить, ползать на коленях, унижаться, лишь бы унять пульсирующую боль. Она разрасталась, заполняя собой каждый уголочек сознания. Блейз тихо скользнул за ним в спальню, но не успел сказать ни слова. Малфой не хотел его слушать. Пальцы вцепились в палочку. Рука дергалась, словно у него судороги, вычерчивая формулы заклинаний. Лучи трещали и метались по комнате. Разбивали стекла, взрывали мебель, рассыпали перья, разбрасывали обломки. Даже когда Малфой обессиленно опустил руку, застыв среди разгромленной комнаты, боль никуда не делась. Ласково погладила его по затылку и дружелюбно улыбнулась. Она с ним надолго. *** Руки у Гарри теплые. Пальцы шире, и кожа не такая бледная. Прикосновения испуганные и аккуратные. Все это так, но мне приходится повторять про себя, что это руки брата, чтобы не поддаваться бесконтрольной истерике, призывающей дергаться и отбиваться. Это все, на что меня хватает. Большее, на что я способна. Я отрешенно смотрю перед собой, когда Гарри возвращается. Не слышу, что он рассказывает. Не вижу, какой он всклокоченный и напряженный. Мне все равно. Не двигаюсь, когда он вздыхает и вытаскивает меня из кровати, на руках относя в ванную. Не пытаюсь сопротивляться, когда он стягивает с меня мантию, смотрит строго в глаза и бесконечно извиняется. Не замечаю, как ему неловко и сложно. Мне все равно. Я ничего не говорю, погружаясь в ванну, хотя горячая вода обжигает. Не пытаюсь отмыться или оттереться — это бесполезно. Отрешенно смотрю, как прозрачная вода постепенно становится розовой, и даже не ужасаюсь. Мне все равно. Я позволяю Гарри укутать меня в махровое полотенце. Безразлично смотрю, как он натягивает на меня огромную футболку. Цепляюсь взглядом за назревающей синяк на запястье и ничего не чувствую. Мне все равно. Гарри на руках дотаскивает меня до кровати. Взбивает подушку. Укутывает в пышное одеяло. Садится на стул возле тумбы. Не ложится рядом, словно боится меня напугать. Украдкой гладит меня по костяшке под большим пальцем и говорит. Много и сбивчиво, о какой-то ерунде. Я слышу, какой надтреснутый у него голос. Сухой и шуршащий, словно стекло под ногами хрустит. Я знаю, что это из-за меня, но в груди ничего не вздрагивает. Нечему там вздрагивать. Я не отвечаю. Не могу извлечь из себя ни звука. Смотрю на свои прикрытые одеялом колени и все равно вижу ссадины на коже. Меня подташнивает. На этом все. — Отдохни, Рони. Поспи, — сдается Гарри. Он наклоняется ко мне аккуратно и неуверенно, готовый в любой момент отпрянуть. Его губы касаются моего лба бережно, а я едва сдерживаюсь, чтобы не передернуться. Сколько всего можно сказать таким быстрым заботливым поцелуем? Бесконечно много. Я понимаю каждую невысказанную мысль, но даже не смотрю на Гарри. Он вздыхает и взмахивает палочкой. Звезды осыпают бархатный полог, и Гарри задергивает его. Я вижу, как мелькают серебристые точечки, но ничего не чувствую. Ни привычного тепла, ни спокойствия, ни умиротворения. Вот так смерть приходит к тебе, опускается на край кровати. Дышит размеренно и спокойно и нежно гладит тебя по голове. Больше не страшно. Никакого ужаса, никакой паники. Ты просишь ее забрать тебя, а она только улыбается и перебирает твои волосы. И пальцы у нее длинные и тонкие, и прикосновения ласковые и аккуратные. Кто-то дернул переключатель. Словно проваливаешься в невесомую бесконечную темноту. В ней нет ничего. Черные щупальца тянутся к тебе, обвивают запястья, поначалу боязливо скользят по коже. Ты не сопротивляешься, и они смелеют. Проскальзывают внутрь, глубже, укладываются в черепной коробке, заполняют легкие, струятся по венам. Я столько балансировала над этой пропастью. Немудрено в конце концов сорваться. Язык нащупывает ранку в уголке рта. Я знаю, что она пощипывает, но не чувствую боли. Я так боялась пустоты. Бежала от нее, пряталась, отбивалась, заполняла себя всяким хламом, лишь бы что-то было. Глупая. Я просто не понимала, какой это дар. В ней нет спасения. Но и спасаться в ней не от чего. Опухшие веки закрываются. Мне не страшно. Можно спокойно провалиться в сон, ни о чем не беспокоясь, потому что я знаю точно — Нотта в пустоте тоже нет. Даже если бы он смог сюда проникнуть, бояться нечего. Страх имеет смысл, только когда тебе есть что терять. *** Все сидели по одному. Ровные ряды парт тянулись по всему кабинету, и над ними струилось напряжение. Даже на шестом курсе экзамены пугают. Кто-то листал учебник, шелестя страницами. Кто-то бубнил себе под нос. Кто-то барабанил пальцами по столешнице. Панси так раздражали эти звуки, что она была готова выхватить палочку и разнести к фестралам весь кабинет, но вместо этого сидела неподвижно. Взгляд сверлил две пустые парты. Не хватало только Поттеров. Они всегда опаздывают. Это ничего не значит. И плевать, что она не видела Веронику ни вчера за целый день, ни сегодня на завтраке. Не очень-то и хотелось. Надо радоваться, что золотая гриффиндорская девочка не мозолит глаза. Но в груди росло напряжение. Да где они, в самом деле? Оставалась минута. Минута, и Снегг войдет. Он не пускает опоздавших. Даже Поттерам едва ли сойдет с рук пропуск экзамена. Хлопнула дверь. Снегг порывисто вошел в кабинет, но не один. За ним плелся Поттер, что-то спешно говоря. Профессор остановился, смерив ненавистного студента холодным взглядом, и процедил: — Я же сказал, что все понял, мистер Поттер. Занимайте место. Поттер выдержал ледяной взгляд и кивнул. С его губ — Мерлин милостивый! — сорвалась благодарность. Бросив сумку на столешницу, он сел. Парта за ним осталась пустовать. Панси бросило в жар, хотя вдоль позвоночника пробежался холодок. Она втянула голову в плечи и уставилась на столешницу перед собой. Взгляд цеплялся за маленькие зазубрины, но не видел их. Где Поттер? Где эта раздражающая безмозглая выскочка? Что она вообще о себе возомнила? Перед Панси опустился лист с вопросами, и она вздрогнула. Пальцы стиснули перо, и она обмакнула кончик в чернильницу. Попыталась прочитать первый вопрос, но не поняла ни слова. Почему она не пришла? Что Поттер наплел Снеггу? Почему вообще можно пропустить экзамен, если ты не в больничном крыле? Нет таких причин. Для Снегга — точно. Буквы не желали складываться в слова. Панси читала, но ничего не понимала. Едва уловив общий смысл, она наугад обвела один из вариантов ответа и перешла к следующему вопросу. Какая ей вообще разница? Поттер сама виновата. Нельзя снова и снова засовывать руку в огонь и надеяться, что все обойдется. Рано или поздно тебя сожжет дотла. Второй ответ Панси выбрала по наитию. Перед глазами все плыло. Она должна радоваться и ликовать. Поттер получила по заслугам. Что бы там ни сделал Нотт, Панси не сомневалась, что это было жестоко. В его способности причинять боль она больше не сомневалась. Почему она не чувствует торжество? Почему не празднует победу? Откуда это чертово чувство? Ей не жалко Поттер. Нет-нет-нет. Никакой жалости. Третий вопрос показался полной бессмыслицей. Она кричала? Панси сомневалась, что Поттер способна кричать. Только не от боли — гордость бы не позволила. Но Нотт может быть вполне убедительным. В горле пересохло. Панси просмотрела лист до конца и принялась бездумно подчеркивать ответы. Может, Поттер умоляла его остановиться? Просила пощады? Извинялась? Что могло бы заставить золотую девочку пойти на такое? Панси не хотела знать. Голова разболелась. Воротник впивался в шею. Невыносимо. Размашисто подписав работу, Панси встала и двинулась к преподавательскому столу. Каждый шаг — как по подиуму, хотя ноги едва слушались и колени дрожали. Снегг смерил ее темным взглядом, но ничего не сказал. Молча принял работу, и Панси вышла из кабинета. За грудиной что-то невыносимо давило. В коридорах никого не должно было оказаться, и Панси позволила себе ускориться. Влетев в комнату, она отшвырнула сумку и сбросила туфли. Дернула вниз узел галстука и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Воздуха все еще чудовищно не хватало. Руки взметнулись к лицу, пальцы скользнули наверх, путаясь в волосах. Медленный выдох не помог. Святой Салазар, зачем она показала Поттер свои воспоминания? Хотела оправдаться? Для Поттер это ничего не значит. На ее месте идеальная гриффиндорка не стала бы никому вредить. Просила о помощи? Да кто бы помог самой Поттер. Панси сдавленно выдохнула и обрушилась в кожаное кресло, погружаясь в мучительные метания. Она так долго мечтала о мести. Так долго мечтала вернуть Малфоя. Нет, это не мечты. Четкие цели. Но теперь в голове пульсировала понятная мысль — Малфой никогда к ней не вернется. Даже если вдруг случится чудо, и они сойдутся, он никогда не будет смотреть на нее, как на Поттер. Может, он будет целовать ее и представлять губы гребаной золотой девочки. Он никогда не будет с ней таким, как с Поттер. Легкие болезненно сжались, и Панси резко осознала, что не хочет этого. Она не хочет быть заменой. Единственной доступной альтернативой, которая может быть в сотни раз лучше, но все равно так не цепляет. Все ведь было ясно. В бесконечных метаниях, раздираясь между болью, ненавистью и страхом, она упустила момент, когда месть перестала казаться жизненно необходимой. Когда это произошло? Она помнила свое оцепенение во внутреннем дворике, когда Малфой выплевывал мерзкие слова. Панси отчаянно выискивала в себе торжество, пыталась разжечь его, но ничего не получалось. Она смотрела на Малфоя. Смотрела на Поттер. Под ребрами болезненно ныло. На этом все. Что же это за победа такая, которой даже порадоваться не выходит? Панси знала, что Малфой лжет. Дело вовсе не в том, что они спали с Поттер явно больше одного случайного раза. Она помнила, как он смотрел на нее. Помнила, как разговаривал с самой Панси, защищая Поттер. Каким растерянным, утратившим всю свою неприступность и отчужденность он был, когда она застала их поцелуй. Очевидно. Малфой любил Поттер. Поттер любила Малфоя. Панси понимала это, смотрела на золотую девочку и не испытывала к ней ненависти. Не могла нашарить в себе ни одной логичной эмоции. Она смотрела на жуткую сцену и ничего не понимала. Какого фестрала? Почему? Почему два человека, которые друг друга любят, стоят посреди внутреннего дворика и рушат такой ценный и редкий дар? Идиоты. Почему они не ценят? Почему-почему-почему? Панси было тошно. От собственных мыслей воротило. Она злилась на их глупость, но пыталась убедить себя, что все еще ненавидит Поттер и желает причинить боль. Куда ее это привело? Салазар, что она натворила? Нет, так нельзя. Нельзя это просто оставить. Нужно что-то делать. Что? Ужас молнией прошелся по телу. Она бессильна. Панси ничего не может сделать. Нельзя исправить то, что уже произошло. Салазар, конечно. Нужно рассказать Малфою. Все, с самого начала. Пусть она понятия не имеет, что там произошло между Поттер и Ноттом, но она знает многое другое. Малфой сам разберется. Нужно только сказать ему. Пальцы вцепились в волосы, беспощадно дергая, и Панси сдержала отчаянный стон. Нет, нельзя. Малфой никогда ее не простит. А если с Поттер произошло что-то действительно ужасное, он ее уничтожит. Может, даже не умышленно, но волны гнева сотрут ее в порошок. Мерлин, помоги. Она должна что-то сделать. Понятия не имеет, почему, но знает наверняка, что должна. Блейз. Мерлин милостивый, Блейз. Он ее выслушает. Он ее не возненавидит. Он не даст Малфою ей навредить. Да никому вообще. Он не привязан к проклятой Поттер. Панси все ему расскажет, и они вместе что-нибудь придумают. Решено! Панси вскочила из кресла, рывком подняла туфли и, обувшись, кинулась к коридору. Дверь распахнулась без стука прямо перед лицом, и высокая фигура оттеснила Панси вглубь комнаты. Паника сжалась на горле. Холодок лизнул затылок. Нотт окинул ее тяжелым прибивающим к месту взглядом и сощурился, вежливо уточняя: — Куда-то торопишься, дорогая? Панси оцепенела. Она махнула головой, пытаясь изобразить хладнокровие, но самоконтроль дал трещину. Вопрос слетел с губ быстрее, чем сознание успело испугаться последствий: — Где Поттер? Ей конец, Салазар. Она только что подписала себе смертный приговор. Нотт расслабленно прошел вперед и, даже не глядя на Панси, протянул: — Кто именно тебя интересует, дорогая? Гарри или Вероника? Каждое его движение, мягкое и плавное, подталкивало к горлу ком ужас. Панси до сих пор не смогла определиться, когда с ним хуже — когда он злится или когда ведет себя нарочито дружелюбно. Поняв, что Панси на шутку не реагирует, Нотт обернулся к ней и, брезгливо искривив губы, усмехнулся: — Святой Салазар, кто бы мог подумать, что ты такая чувствительная, Пэнс. Словно она плакала над сентиментальной книжкой или растрогалась при виде карликового пушистика. Любой тут не выдержит. Это с Ноттом что-то не так, если его совершенно не волнуют его чудовищные поступки, а не с ней. Это он ненормальный. Панси подавила желание броситься на него и расцарапать лицо. Попыталась не пустить в голос ни одной эмоции, но слова все равно прошипела: — Что ты с ней сделал? Взгляд Нотта потемнел. Он наклонил подбородок и, понизив голос, доверительно выдохнул: — О, не волнуйся, дорогая. Только то, что заслужил. Только то, чего она сама хотела. Панси стало душно. Этот голос, эти интонации, придыхание. Она прекрасно поняла Нотта, но отказывалась верить. Он не мог. Это настоящее безумие. Почему он до сих пор жив? Как такое могло случиться с Поттер? С гребаной золотой девочкой, всегда окруженной заботой и вниманием? Где все ее защитники? Чем занимались чертовы герои? Как они могли такое допустить? Рука Панси метнулась к лицу, прикрывая рот и заглушая вскрик ужаса. Мерлин, это она выхватила у Поттер палочку. Это она с ней сделала. Сама толкнула Поттер в руки Нотта. Вот как она отплатила ей за искреннее желание помочь. Панси затошнило. Она вдруг получила ответы на все свои вопросы, хотя уже этого не хотела. Вот, что могло заставить золотую девочку кричать и умолять остановиться. В голове всплыли слишком реальные картины, как Поттер толкается и отбивается, но ничего не может сделать. Широкие брови Нотта нахмурились. Он шагнул к Панси и нарочито сожалеюще протянул: — Тебе не о чем переживать, дорогая. Это было не по любви. Просто доводил до конца старое дело, — длинные пальцы вцепились в ее подбородок, заставляя приподнять голову. — Люблю я только тебя. Панси передернуло. Жуткая дрожь прошлась по всему телу. Страх приклеил ее к месту, а темный взгляд поглощал, не позволяя шевельнуться. — Ты же не собиралась совершить какую-нибудь глупость, верно? — вкрадчиво спросил Нотт, ласково поглаживая ее подбородок. Мерлин, как в таком нежном жесте может быть столько угрозы? Панси спешно мотнула головой. Нотт улыбнулся, одобрительно кивнув: — Чудно. Иначе я бы сильно расстроился. Сдавленный выдох застрял в глотке. Ледяные мурашки прошлись по коже. Панси нашла очередной ответ — хуже всего, когда Нотт расстроен. Он не обратил внимание на мелькнувший в ее глазах ужас. Наклонился, нежно целуя, и Панси покорно подалась навстречу, прижимаясь к нему. Она ничего не может сделать. Как бы там ни было, в первую очередь нужно позаботиться о себе. *** Бульон в миске горячий. От него струится и поднимается, закручиваясь, пар. Пахнет курицей и вареной морковкой. Желудок болезненно сводит, и к горлу толкается тошнота. Не могу даже смотреть на него. Отодвигаю на край тумбы, к тарелке с нетронутым сэндвичем, и забираюсь на кровать. Упираюсь лопатками в изголовье и подтягиваю к груди колени, бездумно уставившись на резной столбик перед собой. Края полога, даже раскрытые, в таком положении надежно прячут мою фигуру. Лучи солнца, падающие на ковер из окна, не проникают в мое маленькое убежище. Темно и тихо. Единственное, чего я хочу, чтобы так продолжалось всегда. — Рони, хотя бы пару ложек, пожалуйста, — привычно повторяет Гарри, но я не реагирую. Пара ложек уже была с утра. Больше не хочу. Только темнота и спокойствие. Ничего больше мне не нужно. Гарри по ту сторону полога продолжает что-то говорить, но я почти не слушаю. Улавливаю только общее настроение. Сначала он нарочито радостно рассказывает про то, что вывесили оценки за ЗОТИ и у меня там даже без экзамена стоит высшая оценка. Можно подумать, это меня хоть сколько-нибудь заботит. Потом он начинает рассказывать, как волнуются наши друзья. Все время спрашивают, где я и что со мной, и предлагают помощь. Если бы они только могли. Последний шаг самый отчаянный. Гарри еще удерживается от шантажа, но уже давит на чувство вины, рассказывая, что Джинни сегодня занимается полетами с младшекурсниками, но все они ждут меня и не принимают никаких объяснений. Бесполезно. Пусть меня хоть сам Мерлин ждет. Я не выйду из комнаты. Не перестану смотреть перед собой и сидеть на кровати. Я не хочу. Это мое желание. Я столько всего делала ради других. Можно хоть раз подумать о себе? Из голоса Гарри исчезают наигранные бодрые нотки. Он снова становится адски уставшим и надломленным: — Слышишь, Рони? Скажи хоть что-нибудь. Интересно, через сколько дней он бросит эти нелепые попытки? Когда поймет, что ничего не помогает, и продолжит жить своей жизнью? Поскорей бы. Гарри останавливается рядом с кроватью, за столбиком и плотным пологом: — Пожалуйста, Рони, — слова дребезжат, как пустые склянки. — Пожалуйста, хоть слово. Я даже не смотрю в его сторону. Нет у меня сил на одно слово. В словах вообще нет смысла. Полог вздрагивает, но не отдергивается. Ткань сморщивается, словно ее сжали в кулак. — Умоляю, Рони, поговори со мной. Я не могу смотреть, как ты страдаешь. У меня сердце кровью обливается. Я могу ему только позавидовать. Если сердце обливается кровью, значит, она еще течет по телу. Моя вот вмерзает в вены, погружая меня в бесконечный сон наяву. — Послушай, Рони, — звук такой отчаянный, что я не узнаю голос брата. — Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что не имею права ничего просить, но просто позволь мне быть рядом. Мы пройдем через это вместе. Как всегда. Я возьму тебя за руку и выведу из этого мрака. Лучше бы он спросил, хочу ли я из него выходить. Я предпочитаю остаться здесь. Здесь хорошо. Не нужно бояться. Не нужно испытывать бесконечную боль. Не нужно ни о чем думать, переживать, справляться с бесчисленными проблемами. Не надо делать ничего. Самое главное — не нужно бороться. Годрик, я так устала бороться. Царапаться, биться, выгрызать право на спокойное существование. И зачем? К чему эта нелепая борьба? Нельзя победить в бесконечной битве на истощение. Я готова признать, что проиграла, и принять это. Тишина струится по комнате так долго, что я начинаю верить, что Гарри сдался и ушел. Было бы чудесно. Ему незачем изводить себя бесполезными потугами и тешить себя несбыточными надеждами. Я всегда откликалась на его зов, но не в этот раз. Хватит. Оглушительный грохот заставил бы меня вскочить еще несколько дней назад, но сейчас я только напряженно вытягиваю шею. Что это? В Выручай-комнату не мог зайти кто-то посторонний. Что за фокусы? Очередная уловка, чтобы заставить меня очнуться? Полог дергается. Рывки то пропускают немного света, то снова возвращают темноту, пока наконец тяжелая ткань не обрушивается на пол. Я щурюсь от яркого света и пытаюсь отползти в сторону, но не успеваю. Ледяные пальцы вцепляются в мою руку, стискивая до хруста костей. Невольно шикнув, я поворачиваюсь и замираю. Гарри сидит на коленях перед кроватью. Бледный, с залегшими под глазами сиреневыми кругами и растрепанными волосами. Очки с переносицы съехали. Он тянет мою руку к своему лицу и прижимает тыльную сторону ладони к дрожащим губам, сбивчиво бормоча: — Прости меня, Рони. Умоляю, прости меня. Я не должен о таком просить, но я так не могу. Мне никогда не искупить свою вину, но я жить не могу без моей маленькой сестренки. В груди что-то вздрагивает. Я открываю рот, порывисто выдохнув, а Гарри продолжает: — Скажи, что мне сделать. Все что угодно. Клянусь, я сделаю все, что ты скажешь. Просто скажи, как мне тебя вернуть, — он захлебывается словами. — Если ты думаешь, что я остановлюсь рано или поздно, то это не так. Я не просто не могу без тебя жить. Я не хочу. Я дергаю головой, задохнувшись. Блики солнца отражаются в стеклах очков, не позволяя увидеть взгляд, но по щекам стекает пара капель. Они падают прямо в стену, которую я выстроила, чтобы отгородиться, и она не выдерживает, обрушиваясь. Движение дается с трудом, но я сдвигаюсь к краю кровати, соскользнув на пол. Колени ударяются о ковер, и руки брата тут же обхватывают меня, прижимая к груди. — Прости, — тихо шепчу, не находя в себе других слов. Гарри гладит меня по волосам, бормочет что-то бессвязное и прижимает к себе, покачиваясь из стороны в сторону. По моей щеке скатывается слезинка, и я прикрываю глаза. Это больше не помогает. Самое безопасное место в мире больше меня не успокаивает. Не защищает от липкого грязного мрака. Не разгоняет тьму. Но это неважно. Я попробую. Приложу все силы, чтобы сделать вид, что я все еще здесь. Чтобы создать иллюзию жизни. Я не верю, что получится. Я еще даже не вышла из Выручай-комнаты, а ужас и спрятавшаяся в глубине груди боль медленно выползают. Но если ради кого-то и стоит попытаться, то ради Гарри. Только ради него. *** Пергамент с вопросами опустился на столешницу, но Малфой даже не посмотрел на него. Кабинет, Флитвик, зашевелившиеся студенты, экзамен — все перестало существовать. Мир сузился до одной точки, от которой невозможно было оторвать взгляд. Да Малфой и не пытался. Точка эта сидела в противоположном конце кабинета и не шевелилась. Поттер даже не взглянула в пергамент с экзаменационными вопросами. Она вообще вела себя странно. И выглядела странно. Все было странно. Черная копна волос словно распушилась еще сильнее, укрывая Поттер от чужих глаз, но Малфой все равно заметил. Детали бросались в глаза яркими вспышками, сбивая с ног. Бледные искусанные губы. Никакой привычной помады, уже врезавшейся в образ Поттер. Единственное красное на ее губах — капелька крови из-под треснувшей корочки. Кожа бледная, словно на нее наложили пару маскирующих заклинаний, а потом сдобрили все это какими-то женскими кремами. Взгляд пустой и бездумный, сверлящий пространство прямо перед ней, но ничего не видящий. Рубашка, наглухо застегнутая на все пуговицы, и галстук, затянутый так плотно, что впивался в тонкую шею. И самое странное. Юбка — Мерлин милостивый! — показалась длиннее обычного. Малфой решил, что он спятил. Немудрено. Сколько бы он ни отрицал очевидное, реальность перед ним не менялась. Поттер все так же сидела окаменевшей статуей. Даже не притронулась к перу. Салазар, ну что за очередной спектакль? Она прекрасно знала заклинания. Уж подписать пергамент точно смогла бы. Время шло. Поттер сидела. Малфой сверлил ее взглядом. Давай, обернись. Ты же это чувствуешь. Наберись смелости и посмотри в глаза после того, что сделала. Дрянь. Не смотрела. Храбрости в гриффиндорской золотой девочке хватало только на совершение глупостей. Последствия — не по ее части. Малфой стиснул челюсти, подавляя вспышку ненависти. Перья скрипели. Студенты вздыхали. Флитвик прогуливался вдоль парт. Малфой все смотрел на Поттер. Его упорство должно было вознаградиться. Флитвик свернул к другому ряду, а в этот момент Поттер, сидящий перед сестрой, быстро обернулся. В его руках мелькнул пергамент. Он опустил исписанный перед сестрой, забрал у нее пустой и отвернулся. Какого соплохвоста? Поттер вполне в состоянии сдать экзамен по заклинаниям без посторонней помощи. Избранному герою стало некого спасать? Малфой опустил голову. Прочитал вопрос и усмехнулся — легче и представить сложно. Правильные ответы сыпались на пергамент, пока тоненький голосок профессора не спугнул тишину: — Мисс Поттер, у Вас все в порядке? — что-то зашелестело. Флитвик удивленно крякнул. — Надо же, Вы уже закончили? Поразительно. Что ж, если Вы уверены во всем, не смею Вас задерживать. Идите, отдыхайте. Малфой резко вскинул голову. Поттер беззвучно выскользнула из-за парты. Бледная, безразличная, один в один Серая Дама. Она даже не улыбнулась Флитвику. Стоило ей встать, как Поттер тут же встрепенулся. Резко обернувшись, он вцепился в руку сестры и с нажимом протянул: — Рони, не торопись. Проверь все хорошенько. И что это? Что за очередное представление они устроили? Это просто смешно. Запястье Поттер выскользнуло из пальцев брата, хотя она словно никаких усилий для этого не приложила. — Все в порядке, Гарри. Я уверена. Холодок лизнул шею. Малфоя передернуло. Голос, напоминавший летний звонкий ручеек, хрустел пустотой. Худший звук, который он слышал в своей жизни. Не сравнить ни с ее криками, ни со слезами. Поттер смерил сестру долгим взглядом и нехотя кивнул. Она словно всерьез ждала его разрешения. Подхватила сумку и поплыла к выходу, не оставляя ни звука. Сознание прошило острой мыслью. Она уходит. Прямо сейчас. Одна. Порывисто наклонив голову, Малфой наугад расставил недостающие ответы. Выждал приближение Флитвика и впихнул работу в его маленькие ручки. Профессор так опешил, что только удивленно вздохнул, а Малфой, стараясь не привлекать внимание, выскользнул из-за парты. Только бы Поттер его не заметил. Он сразу поймет, что к чему. Нет, оставлять все на волю случая нельзя. Малфой аккуратно вытащил палочку и шепнул в сторону избранного Конфундус. Не дожидаясь, пока слабенький эффект заклинания исчезнет, Малфой спешно двинулся к выходу. В коридорах никого. Шагов он не слышал. Отрицание заставило Малфоя метнуться к ближайшему повороту, но и за ним Поттер не оказалось. Чушь. Она не ходит так быстро. Разве что бежала. От экзамена по заклинаниям что ли? Глупости. Не могла же она раствориться. Мысли кружились в голове урывками. Малфой двинулся по самому короткому маршруту, ведущему в гриффиндорскую башню. Он так торопился, что даже не пытался это скрыть — спешные шаги эхом отлетали от высоких стен. Мерлин милостивый, повезло. Одинокую фигуру Малфой заметил на лестничной площадке и тут же рявкнул: — Стой, Поттер! Она вздрогнула. Черное море колыхнулось. Малфой был уверен, что она просто проигнорирует приказ, но Поттер застыла. Спина — как натянутая струна. Даже плечи распрямились. Не думая ни о чем, Малфой рванулся к ней. Внутри все скручивалось и полыхало. Могла хотя бы повернуться. Посмотреть на него своими бесстыжими глазами. Словно подчиняясь его мысли, Поттер резко развернулась. В барабанные перепонки ударился сиплый крик: — Стой! Не подходи. Да черта с два. Ей можно вытворять полную херню, а он должен держать дистанцию? Пусть и не надеется. Малфой и не думал останавливаться, сокращая расстояние между ними за один рывок. Поттер отшатнулась так резко, что врезалась в стену. Выставила вперед ладонь, словно это могло защитить ее от справедливой лавины ярости. Малфоя захлестнула изумрудная пустота, и бледные искусанные губы дрогнули: — Не приближайся. Я серьезно. Что-то мелькнуло в изумрудных радужках. Всего на мгновение, но Малфой успел распознать дикий ужас. Легко считал его, жадно проглатывая. Правильно, Поттер. Бойся. Сама знаешь, как сильно облажалась. Знаешь, что это не пройдет бесследно. Торжество ураганом ворвалось в сознание, подтверждая все чудовищные догадки. Она виновата. Она должна поплатиться. — Что тебе нужно, Малфой? — спросила Поттер, пытаясь не выглядеть жалко, вжимаясь в стену. Выходило паршиво. Она почти не дышала и не сводила с Малфоя напряженный взгляд. Что ему нужно? Серьезно? Дрянь. Приложить бы ее затылком о стену, но Малфой слишком хорошо знал, что это не поможет. Мозги у Поттер не встанут на место, потому что их попросту нет. Он остановился в двух шагах, понимая, что уже загнал ее в угол. Можно растянуть удовольствие, не переживая, что она выпутается. Где-то в глубине сознания Малфой чувствовал — что-то не так. Страх ощущался физически. Витал в воздухе, сгущался вокруг них, оседал на коже. Она никогда прежде так не боялась его. И правильно. Она никогда прежде не оступалась так катастрофически. Малфой втянул носом воздух, упиваясь сквозящим ужасом. Засунул руки в карманы, лениво поводя бровями, и, пожав плечами, протянул: — Ничего особенного, Поттер. Просто хочу узнать, какого хрена ты вытворяешь. Она бы вскинулась. Заявила, что это не его дело. Напомнила бы, что он сам ее оттолкнул, и теперь только ей решать, как поступать. Поттер не сделала ничего из этого. Она натужно сглотнула и напряженно отозвалась: — Я не понимаю, о чем ты. Черные брови вздрогнули. Поттер говорила натянуто, но Малфой не смог уловить ни грамма фальши. Какого фестрала? На мгновение — всего на мгновение — в голове мелькнула мысль. Нотт соврал. Снова обманул всех. Заставил поверить в свои больные фантазии. Малфой мотнул головой, отгоняя безумные оправдания. Нет. Он точно знал — в этот раз все иначе. — Чего ты пыталась добиться, дура? — процедил он, шагая вперед. — Думала задеть меня? Отомстить? Хотела доказать, что мне не плевать? Поттер медленно моргнула. Выдохнула, качая головой. Из ее голоса пропали все эмоции: — Ничего подобного, Малфой. Я не делала ничего такого. Ты велел оставить тебя в покое, и я изо всех сил пытаюсь. Лгунья. Грязная мерзкая лгунья. И ни одна жилка на лице не дрогнула. Зубы лязгнули. Внутренности скрутило волной ледяного отвращения, и Малфой заглянул ей в лицо: — Что тогда, Поттер? Тебя так завела наша случайная встреча в коридоре, что ты не смогла держать себя в руках и раздвинула ноги перед первым встречным? У Поттер дрогнул подбородок. Бледные губы растерянно разомкнулись, выпуская беззвучный выдох. Удивление вышло очень натуральным, но ей его не провести. Малфой наклонил голову, щурясь. Каждое ледяное слово — как пощечина. Он сцеживал их, надеясь ударить побольнее: — Переспала с Ноттом, чтобы показать свою истинную натуру шлюхи? Она застыла. Проблеск понимания мелькнул в зеленых глазах, уничтожая в Малфое пытающийся пробиться рассудок. Сука. Как она смеет просто стоять и смотреть на него своими огромными глазами? Как она смеет не отрицать? Почему не валится на колени, вымаливая прощение? Она виновата. Она облажалась. Она переступила черту полного хаоса, спутавшись с Ноттом. Кто угодно другой — и Малфою пришлось бы проглотить это. Но она выбрала Нотта, а теперь стояла и смела молчать. Поттер сделала кое-что похуже. Кривая ухмылка изломала линию рта. Поттер вскинула брови и наклонила голову. Облизнула губы и, не сводя с него глаз, раздельно проговорила: — Да. Все именно так, Малфой. Морозная лапа сжалась на горле. Воздух вышибло из легких. У Малфоя потемнело в глазах. Почему он не упивается своей правотой? Вот оно, доказательство каждого мерзкого слова в ее адрес. Почему вместо радости грудную клетку охватывает адское пламя? Почему между ребер словно вогнали острый шпиль и проворачивают его? Шлюха. Мерзкая грязная потаскуха. Дешевка. Дрянь. Вцепиться бы в мерзкие кудри и дернуть их изо всей силы. Стиснуть пальцы на шее и слушать, как она хрипит и задыхается. Вытащить палочку и бездумно палить заклинаниями, погружая весь мир вместе с Поттер в адское пекло. Сделать что-то, чтобы она разделила его агонию. Нет, Малфой не станет. Он не будет марать руки. Сконцентрироваться на реальности удалось с трудом. Коридор плыл перед глазами. Лицо Поттер болезненной вспышкой вытесняло все остальное. Пальцы сжались в кулаки. Звон залил сознание. Малфой наклонился, и от знакомого запаха к горлу подступил рвотный позыв. Это аромат грязи. Мерзкий, гнилой, не вызывающий ничего, кроме желания зажать нос. Челюсти едва разомкнулись, и Малфой зашипел: — Ты просто дешевая… Яростный рывок за плечо заставил подавиться словами. Малфой не услышал приближающиеся шаги. Он резко развернулся, когда Поттер рявкнул: — Отойди от нее! Не смей к ней даже приближаться! Надо же, идеальный золотой мальчик так быстро справился с двумя тестами. Может, слухи о его гениальности не так уж и преувеличены? Поттер дернулся вперед и мгновенно вырос перед Малфоем, загораживая сестру. Из-под очков плескался яростный зеленый взгляд. С чего бы это? Святой избранный то срывается на сестре, то охраняет ее, как цепной пес, после таких проступков? Он больной. У них всех в голове дерьмо соплохвоста вместо мозгов, другого объяснения нет. Ладони чесались. Невыносимый груз правды придавливал к полу и требовал выхода. Если Поттер Малфой не тронет, то вот отыграться на ее брате — чудное решение. Малфой насмешливо вскинул брови и окатил Поттера волной презрения, протягивая: — Тебе самому не противно, Поттер? Бегаешь вокруг нее, бросаешься на всех, когда твоя сестра сама… — Закрой рот! — рявкнул Поттер, стискивая кулаки. Он едва стоял на месте, готовый сорваться в любое мгновение. Малфой не понимал, что его удерживает, но точно знал, что терпение — самая слабая сторона избранного. — Как у тебя язык повернулся еще и меня в этом обвинить? — с издевкой выплюнул Малфой, старательно ударяя в барьер, сдерживающий Поттера. — Может, стоит для начала поговорить с сестрой и объяснить ей, что такое приличное поведение? Он должен был сорваться. Должен был броситься на Малфоя и подарить необходимый выплеск. Но он стоял. У Поттера дернулась щека. Он сжал губы и уставился на Малфоя так, словно по нему плакали целители из Мунго. — Поговорить с сестрой? — прошипел Поттер, поводя подбородком. — Ты вообще… — Не смей, Гарри, — бесцветно проговорила Поттер за его спиной. Не сработает. Никогда не срабатывало. Поттер кидался в драку, даже когда сестра повисала на нем мертвым грузом в тщетных попытках успокоить. Какие-то бессмысленные слова не остановят надвигающуюся лавину. Поттер захлопнул рот. Искры безумия все еще метались в изумрудных радужках, но он не двигался. Тяжело дышал, но ничего больше не говорил. Не решался ни уйти, ни нарушить приказ. Какого бешеного фестрала? — Оставь это, — сухо проговорила Поттер. — Мы уходим. Она даже не коснулась брата. Не взглянула на Малфоя. Не проверила, что Поттер ее послушал. Она развернулась и зашагала по лестнице, словно имела право просто сбежать после такого. Поттер быстро обернулся, услышав цокот маленьких каблучков. Увидев, что сестра уходит, он быстро шагнул к Малфою и тихо, едва размыкая челюсти, проговорил: — Единственное, чего вы все заслуживаете, — сдохнуть. Малфой решил, что ослышался. Это просто нелепо. Несправедливо. Это безумие какое-то. Поттер развернулся и бросился за сестрой, нагоняя ее за пару рывков. Малфой успел увидеть, как он попытался взять ее за руку, но Поттер шарахнулась в сторону, словно это был не ее брат, а мантикора. Малфой стоял на лестничной клетке, даже когда Поттеры исчезли из вида. Он не мог сдвинуться. Не мог броситься за ними. Не мог отмахнуться и вернуться в гостиную. Боль все еще пульсировала в груди. Предплечье горело так, что хотелось содрать кожу. Нужно было просто прикончить ее. Поттер сама об этом просила. Может, она для этого и устроила весь этот безумный спектакль? Она способна и не на такое. Мысли метались в голове, сталкиваясь и переплетаясь. Малфой не мог с ними совладать. Вопросы толкались в черепной коробке, пока там не остался один. Самый емкий. Какого хера вообще происходит? *** Она все видела. Панси видела Поттер. Не могла оторваться от ее темной маленькой фигурки. Даже когда Поттер исчезла из поля зрения, этот кошмар стоял перед глазами, перекрывая кислород. Это не золотая гриффиндорская девочка. Ее бледная истерзанная тень. Пустая оболочка, кто-то другой. Панси плеснула водой в лицо. Не помогло. Вина вкручивалась в сознание острой пылающей иглой. Ввинчивалась в черепную коробку. С чавкающим звуком вонзалась между ребер лезвием. Не то. Совсем не то. Панси хотела отомстить. Мечтала увидеть, как Поттер захлебывается болью и воет, обрушившись на колени. Представляла, как будет смотреть на нее, поверженную и раздавленную, с ледяным торжеством и полным осознанием своего превосходства. Где все это? Почему ее бьет мелкая дрожь и легкие сжимаются, выталкивая судорожные всхлипы? Почему задыхается она? Это даже не перебор. Чудовищная ошибка, которую не исправить. Адский провал. Никто такого не заслуживает. Никто. Даже Поттер. Тем более Поттер. Панси слишком хорошо представляла, что с ней произошло. Она как никто знала, на что способен Нотт. Мерлин милостивый, ну и что? Панси хотелось подбежать к Поттер и влепить ей отрезвляющую пощечину. Вцепиться в поникшие плечи и трясти ее, пока в зеленых глазах не появится хоть намек на жизнь. Кричать, вопить, пока голос не сорвется. Вставай, Поттер! Очнись! Приди в себя. Подумаешь, какой-то придурок тобой воспользовался. Да, больно, да, паршиво, но ты же Поттер, в конце концов! Подними голову. Расправь плечи. Отомсти ублюдку. Преврати его жизнь в кромешный ад. Ты справишься. Мы справимся. Панси вздрогнула. Ладони, упирающиеся в бортики раковины, соскользнули, и она едва устояла на ногах. Последняя капля — и она залупила ладонями по раковине, жмурясь. Слезы жгли глаза. В голове пульсировала единственная мысль. Ты виновата, Пэнс. Чудовищно виновата. Что она теперь может сделать? Что, Салазар ее раздери? Найти Поттер и вымаливать прощение? Стать ей лучшей подружкой, разделив невыносимую ношу? Это ничего не изменит. Она никогда еще так не ошибалась. Связаться с Ноттом — с самого начала паршивая затея, но как все зашло настолько далеко? Разве такое можно предвидеть? Нужно. Панси закрыла глаза. Под веками мгновенно вспыхнули омерзительные картины. Нотт и Поттер в темной каморке. Панси слишком живо могла представить, как все произошло. Колени подкосились, и она обрушилась на холодный пол. Успела рывком подтянуться к унитазу, прежде чем ее вывернуло, и зажала рот ладонью, заглушая бессильный вой. Внутренний голос не помогал. Торговаться с собой было бессмысленно. Панси находила оправдания и тут же разрывала их в клочья, отвешивая себе удар за ударом. Она знала наверняка, что без ее участия Поттер бы не попалась. Пусть все болтают, что она ничего не умеет. Панси знала, что это не так. Знала, сколько усилий приходилось прикладывать Поттер. Она сама делала то же самое. Психопат Нотт ни за что бы не победил. Он бы и близко к ней не подошел, не устрой Панси это чудовищное представление. У него не было шансов, и Нотт это прекрасно знал, иначе бы не втягивал Панси, в одиночку упиваясь своей победой. Панси вонзилась зубами в нижнюю губу и вздрогнула всем телом. В висках пульсировала боль. Дышать не получалось. Истерика побеждала. Хуже всего было вспоминать взгляд Поттер, когда она наклонилась, чтобы помочь. Он впился в подкорку, отпечатался там кровоточащим ожогом. Напряженный, взволнованный, но пылающий. Поттер была готова защищать своего врага, и плевать она хотела, что было между ними до этого. Панси закусила кулак, утыкаясь лбом в холодной каменный пол. Что не так с этим гребаным миром? Куда смотрит сраный Поттер? Почему Малфой не видит, что за чудовищное событие сломало девушку, ради которой он был готов любого разорвать в клочья? Как так вышло, что всеобщая любимица, окруженная бесконечными друзьями, оказалась так же беззащитна перед этим кошмаром, как любая самая невзрачная девчонка в Хогвартсе, на которую всем плевать? Чушь. Абсурд. Невозможно. В груди метался обезумевший зверек. Когтил легкие, кромсал внутренности, кусал ребра. Вот-вот вырвется, прогрызет себе выход через мышечный каркас. — Встань, — брезгливый приказ скрутил жилы. Панси похолодела. Взгляд заскользил по полу. Как он ее нашел? Почему появился именно сейчас? Дьявол. Он настоящий Дьявол, он чувствует, когда нужно выйти из тени и напомнить о себе. Сознание схватила ледяная корка ужаса, а потом треснула. Панси устала бояться. Что он ей сделает? Что нового он ей сделает? Она поднялась на ноги так резко, что голова закружилась. Веки покалывало, но она распахнула глаза и вскинула подбородок. Посмотрела на безразличное лицо Нотта и прошипела: — Я все расскажу. Нотт не вздрогнул. Даже в лице не изменился. Уголки бледных губ дернулись, и он тяжело вздохнул, ласково протягивая: — Что ты расскажешь, милая? От нарочитой нежности вдоль шеи скользнул холодок. Панси стиснула пальцы в кулаки. Острые ноготки впились в ладони, вырывая шипение: — Я расскажу, что ты сделал с Поттер. Она едва поборола желание зажмуриться, заставляя себя встретить удар с гордо поднятой головой, но ничего не произошло. Нотт сузил глаза и приторно улыбнулся: — Чудно. Не забудь отметить свое безупречное участие во всем этом. Без тебя ничего бы не вышло. Ему ее не запугать. Нет. Не теперь. — Я скажу правду, — сплюнула Панси, шарахнувшись назад — Нотт приподнял руку. Его пальцы огладили щеку, и он мурлыкнул: — Правильно, дорогая. И в печали, и в радости. Мы будем вместе и в Азкабане, и после поцелуя дементора. Уши заложило. Он лжет. Манипулирует. Специально закручивает в сознании панику. — Я ничего такого не сделала, — сипло возразила Панси. — Я не знала, что ты собираешься делать. Ты меня заставил. Они… Нотт удрученно цокнул и погладил кожу за ухом, пропуская сквозь пальцы черные пряди: — Думаешь, им будет до этого дело? — взволнованно уточнил он. — Думаешь, будет настоящее разбирательство? Считаешь, что папаша Поттер и ее крестный будут ждать справедливости, когда узнают, что случилось с их маленькой девочкой? Будут. Они другие. Они могут услышать. Могут понять. Могут быть справедливыми. Могли бы. В любой другой ситуации. Панси сглотнула. Нижняя губа дрогнула. Вот так пожертвовать собой? Что это изменит? Нотт получит по заслугам! Но какой в этом толк, если и она тоже? — Малфой придет посмотреть на твой поцелуй дементора. Ты не увидишь в нем ни капли жалости, — продолжал Нотт, мягко водя пальцами по коже. — А я клянусь — каждая секунда твоего ожидания казни превратится в бесконечную агонию. Он может. Ему слишком легко это устроить. Сердце сжалось. Нотт вцепился в волосы Панси, заставляя ее запрокинуть голову. Затылок вспыхнул секундной болью, и ледяной голос залил черепную коробку: — Так что держи свой прекрасный ротик на замке, иначе я найду, чем его занять. Грубой рывок толкнул Панси на пол. Она сжалась, не рискуя поднимать голову. Ожидание боли изводило сильнее, чем сама боль. Нотт фыркнул. Раздались быстрые шаги. Дверь в ванную хлопнула. Он ушел. Панси подняла дрожащую руку к губам и заскулила, давясь всхлипами. *** Просто смешно. Предсказуемо. Ожидаемо до тошноты. О чем я вообще думала? На что рассчитывала? Я держусь, пока Гарри сотню раз спрашивает, может ли он меня оставить. Отпрашивается, словно работает моим телохранителем или сиделкой. Умоляет никуда не ходить и обещает вернуться побыстрее. Я киваю, хотя уже усвоила: вернуться от Дамблдора побыстрее у брата не выходит. Да и к фестралам. Мне это на руку. У меня даже получается выдавить улыбку, взращивая в Гарри пугающую радость. Я засовываю в себя кусок грибного пирога под его пристальным взглядом. Заверяю, что со мной ничего не случится. Обещаю, что почитаю немного и лягу спать. Ложь легко стекает с языка. Гарри верит. Он всегда доверяет мне сильнее, чем стоило бы. Целует меня в макушку, ободряюще сжимает плечо и уходит. Стоит двери исчезнуть, как я выпускаю поток отчаяния, не найдя в себе сил сдерживать его и дальше. Мне больно от одного взгляда на брата. Жуткая бледность, круги под глазами и неискоренимая вина в них. Он старается, но смотрит на меня каждый раз так, словно видит окровавленное тело, сжавшееся в углу каморки под лестницей. Он винит себя. Проклинает. Ненавидит за то, что допустил этот кошмар. Гарри не знает, что дело вовсе не в нем. Его неискоренимое желание приписать все грехи себе вызывает жгучий зуд в груди. Я туда пошла. Я не заметила. Я не смогла ничего сделать. Если он так и будет всю жизнь тащить на себе ответственность за меня, то просто свихнется. Гарри не нужен этот балласт. Что бы он ни говорил, я тяну его на дно. Ему давно пора вздохнуть свободно, расправить плечи и идти вперед. Он обязательно сможет. Он может абсолютно все. Эти мысли — мое маленькое оправдание. Я собираюсь верить в них, что бы ни случилось. Потому что только с ними получается найти выход из этого ада. Я думала, что смогу иначе. Поверила на мгновение, что можно по-другому. Попробовала ради брата. Это было глупо. Мне следовало принять крах своей попытки, когда голос Малфоя заставил меня остановиться. В тот момент еще был шанс спастись — бежать, отбиваться, плакать и расплескивать правду, но я высокомерно решила, что сделать больнее не выйдет даже у него. Если кто-то и мог, то только Малфой. Он всегда знал наверняка, куда бить. Не промахнулся ни разу. Я больше не готова давиться слезами, тряхнуть головой, встать и идти дальше. Я просто не могу. И не уверена, что хочу. Это единственное решение. Я не хочу оправдываться и говорить, что всем так будет лучше. Я знаю, какую боль собираюсь причинить близким людям. Знаю, но все равно не отступлю. Мне не плевать на них, но я так больше не могу. Я столько раз думала о других, что, пожалуй, имею право один раз выбрать себя. Тело двигается инстинктивно. Я прячу Карту среди книг — Гарри найдет ее потом, но не так быстро. Засовываю мантию под диван. Вытаскиваю бутылку огневиски и пакетик с самокрутками. Завязываю в волосах ленту и накидываю школьную мантию. Все. Мне даже не хватает духу написать записку. Мне нечего сказать близким. Объяснить это все невозможно. Извинения им не помогут. О том, что я их люблю, они знают и без слов. Просто так бывает. Светлое в тебе никуда не исчезает, но мрака становится так много, что ты сдаешься. Вот и я сдаюсь. И мне ни капельки не стыдно. Окинув последним взглядом комнату, я улыбаюсь, вспоминая, как впервые здесь оказалась. Папа хохотал, Сириус бурчал, а мне нравилась комната. Мне было плевать на интерьер. Гораздо важнее была семейная атмосфера, усталость от долгой дороги и такая кипа впечатлений, что с ног сбивало. Хватит. Засунув в сумку бутылку и пакетик, я выскальзываю из комнаты и не позволяю себе остановиться ни на мгновение. Мне удивительно везет — маленькая насмешка Мерлина или его чудесный подарок. По пути не встречается ни один студент. Даже привидений нет. И миссис Норрис. Портреты молчат, не обращая на меня внимание. Я перестала существовать для Хогвартса. Так даже лучше. Я легко толкаю дверь, миновав бесконечность винтовых ступеней, и в лицо тут же ударяет ветерок. На смотровой площадке Астрономической башни никого. Экзамены уже сданы, для уроков поздно. Осторожно прикрыв дверь, я прохожу вперед, обогнув пару массивных скамеек. Ладони упираются в холодный камень квадратного зубца башни, и я запрокидываю голову. Чернильное небо с рассыпанными серебристыми блестками кажется совсем близким — только протяни руку. Ветер здесь всегда сильнее, чем внизу, но он хорошо разгоняет летнее тепло. Черная полоска Запретного леса уходит в бесконечность, сливаясь с небом. Квиддичное поле походит на островок пустыни. Где-то там, внизу, луна опускается в рябую гладь Черного озера. Так спокойно и уютно. Идеально. Забравшись на зубец, я свешиваю ноги над темнотой и вытаскиваю пакетик и бутылку, отбросив сумку. Она больше не понадобится. Крышечка зажигалки щелкает. Я вслушиваюсь в каждый звук, вбирая их в память. Сладковатый дымок согревает глотку, но никаких чудесных перемен не происходит. Глупо было даже рассчитывать. Травка не превращает поблекший мир в яркую картинку и не заставляет хохотать и веселиться, когда хочется выть. Максимум, что меня ждет, — легкость в теле через десяток минут. Но и этого достаточно. Подтянув к себе ногу, я упираюсь подбородком в колено и отбрасываю сплющенный окурок. Смотрю, как тлеющая красноватая точка летит вниз, пока она не потухает. Взмах палочки сбивает крышку с бутылки, и я отбрасываю деревяшку, не заботясь о том, что ее потом будет сложно найти. Жадные глотки обжигают. К горлу подкатывает тошнота, но я продолжаю пить. Струйка огневиски стекает по подбородку, капли пачкают воротник рубашки, но мне плевать. В ушах начинает звенеть. Картинка смазывается от ветра, бьющего в глаза. Мысли отчетливо выстраиваются в сознании, но больше не пугают. Жуткие, неправильные, но они такие, какие есть. Я знаю, кто-нибудь непременно назовет меня безвольной слабохарактерной трусихой. Может, он даже будет прав. Знаю, что кто-нибудь непременно станет шептать, что мне грех жаловаться — не жизнь, а подарок судьбы. И это тоже правда. У меня все еще есть друзья, которые протянут руку в любой ситуации. Мой факультет — чудесный второй дом, мягкий и уютный, как махровый плед. Моя семья — самые любящие люди в мире, заботливые и понимающие. Они всегда поддерживали меня, никогда ни в чем не отказывали и делали все, чтобы я была счастлива. Мой брат — самый прекрасный человек в мире. Он — часть меня, и мне невероятно повезло знать, каково это — когда кто-то способен чувствовать тебя лучше, чем ты сам. Моя глупая запретная любовь все еще теплится где-то в глубине души, несмотря на все страдания, которые принесла. Кроме них ведь было что-то еще. Много чудесных волшебных воспоминаний. О таком мечтают. Такое загадывают на праздники. Все это действительно так. Просто все это больше не имеет никакого значения. Те, кто станет болтать, не понимают еще, что нет занятия хуже, чем мериться болями. Дело не в том, что кому-то в мире несравненно хуже. Дело в том, что я так больше не могу. Подтянув к себе вторую ногу, я резко поднимаюсь, пошатнувшись. Окрестности Хогвартса внизу плывут и вспыхивают пятнами. Я делаю несколько глотков, пока не давлюсь, закашлявшись. Огневиски брызгает вокруг, пропитывая рубашку. Я отбрасываю бутылку и вслушиваюсь в звон бьющегося стекла. Тело становится легким, словно перышко гиппогрифа. Закрой глаза — взлетишь. Раскинув руки в стороны, я запрокидываю голову. Ноги путаются и едва удерживают меня на плоской поверхности. Ветер играет с кудрями, бросая их в лицо, дергает подол мантии и приподнимает юбку. Это правильно. Правильно просто потому, что я так хочу. Слезы все равно наворачиваются на глаза, и я яростно размазываю их по лицу. Вполне логичное завершение. Всего лишь очередное путешествие в ласковых объятиях воздуха. Мне всегда это нравилось. Медленно, но я все-таки закрываю глаза. Сердце в груди бьется так ровно, что даже жутко. Нет во мне сомнений. А без них и страхов нет. Уголки губ приподнимаются. Я медленно наклоняюсь вперед, не позволяя пяткам оторваться, а коленям — согнуться. Плечи побеждают порывы ветра, толкающие меня обратно на площадку. Я чувствую каждое мгновение. Каждое неуловимое движение. Время словно подыгрывает, раскрывая каждую секунду. Удерживать равновесие больше не получается. В лицо ударяет воздух, принимая меня в свои нежные руки. Носочки туфель соскальзывают с камня. Дыхание перехватывает. Воротник рубашки впивается в шею, перекрыв доступ к кислороду, и яростная непреодолимая сила дергает меня назад, отнимая свист ветра в ушах.