Die, Die My Darling

Возвращение домой — очередная ловушка. Нет здесь никакого спасения. Нет спокойствия и укрытия от всего остального мира. Потому что мрак не снаружи. Он внутри меня. Клубится, шевелится, разрастается. Сочится из черной дыры под ребрами и расползается по всему телу. Дотягивается до самых дальних уголков и пульсирует, требуя подпитки. Я готова глушить его чем угодно, но все бесполезно, а одиночество становится мучительной карой. Мама бесконечно дежурит. Папа иногда сутками не возвращается с работы, а Гарри ходит за ним по пятам, вбирая максимум от стажировки. Чаще всего мне удается видеть Сириуса, хотя и он надолго не задерживается. Забегает на полчаса, треплет меня по голове и думает, что я не вижу, как он тяжело вздыхает, уходя. Миссис Уизли зовет меня в Нору, но мне невыносима одна мысль о появлении там. Портить своим видом счастливую уютную атмосферу, всегда царящую в семействе Уизли, я не имею права. Так даже лучше. Если за пару часов неестественной улыбки и отсутствующего взгляда никто не может меня раскусить, то, будь семья постоянно рядом, они бы наверняка заметили неладное. Да и сбегать из дома по ночам стало бы куда сложнее. Я каждый день получаю письма от Малфоя. Понятия не имею, что он там хочет сказать. Мне это неинтересно. Я жгу их, завороженно наблюдая, как бумага скручивается и рассыпается пеплом. Если я согласилась с его словами, это вовсе не значит, что я готова слушать его и дальше. Единственная причина, по которой я к нему прислушалась, — Гарри. Я уверена, что это сделал не он — Гарри бы не смог, — но испытывать судьбу не собираюсь. Только не когда речь о безопасности брата. Больше ничего важного Малфой не сможет мне сказать. Нет таких слов. Я не представляю, чего он добивается, да меня это и не волнует. Попытки сбежать из реальности, в которую я провалилась, ни к чему не приводят, но это не мешает их продолжать. К счастью, есть такое место, где можно это делать, не боясь, что кто-нибудь тебя обнаружит и осудит. В магические бары, пабы и клубы мне вход заказан, но среди маглов затеряться очень легко. У Кристофера — моего давнего знакомого и бывшего партнера по танцам — есть старший брат, Коул. Коул молчаливый и угрюмый на вид, но в душе он настоящий добряк. Коул занимается ремонтом машин и держит маленький бар в захолустном пригородном райончике Лондона, в подвале под своей мастерской. Здесь не очень уютно — грохочущая музыка, серые холодные стены и потрепанные столики, но мне в самый раз. Нельзя сказать, что бар пользуется популярностью — таких сотни по всему Лондону, — но посетителей всегда хватает. Почти все они — друзья Коула, шумные, иногда агрессивные, много пьют и ругаются. Можно было бы решить, что мне здесь не место, но тут я чувствую себя в полной безопасности. Коул знает меня с самого детства и относится как к младшей сестре. Никто ни за что не вздумает меня обидеть. Даже если Коула нет поблизости, я всегда знаю, что его пристальный взор время от времени проверяет, все ли в порядке. Поэтому я ни о чем не беспокоюсь и, забившись в угол, опрокидываю бокал дешевого виски. Горький, мерзкий, но меня уже даже не подташнивает. Привыкание — печальный знак. Отставив бокал, я прикрываю глаза и проваливаюсь в оглушительную музыку. Лучше в нее, чем в назойливый мрак и невесомую пустоту. Не хорошо и не плохо. Никак. Мерлин, да что такое во мне сломалось? Как с этим уживаться? Неужели опустошающее безразличие ко всему будет теперь вечно дышать мне в затылок и пожирать даже зачатки радости? Алкоголь притупляет внимание и реакцию. Я не слышу, как кто-то опускается на диванчик рядом, но случайное соприкосновение с чужим коленом отдается острой вспышкой угрозы. Я вздрагиваю и дергаюсь в сторону, врезаясь плечом в холодную стену. Нужно несколько мгновений, чтобы прийти в себя и узнать знакомое лицо. Кристофер за последнюю неделю перекинулся со мной всего парой фраз — диалог не клеится. Он делает вид, что принимает мое нежелание разговаривать, но периодически возобновляет попытки. Я уже готовлюсь в очередной раз заявить, что все в порядке и компания мне не нужна, когда Кристофер дружелюбно улыбается и, окинув меня задумчивым взглядом, предлагает: — Раз разговаривать не хочешь, может, хоть потанцуем? — он тут же вскидывает ладони, спешно поясняя. — Просто вспомнить былые деньки. Тебе самой разве не интересно, что изменилось? У меня дергается бровь, и глухой мрачный смешок застревает в груди. Я прекрасно знаю, что изменилось. Все. Абсолютно. И эти перемены не из тех, о которых говорят с воодушевлением. Кристофер был чудесным партнером. Когда-то я была уверена, что едва ли встречу кого-то еще, кто сможет так четко ощущать меня в танце. Лучше был только Гарри, но он не в счет. Теперь я точно знаю, что такой человек существует. А еще я знаю, что мы никогда больше с ним не станцуем. Он не задаст ритм, его ладонь не стиснет мою талию, а туманный серый взгляд не удержит мой, уничтожая все остальное вокруг. Он не прокрутит меня, не оторвет от пола. Мы не сможем дышать в унисон и двигаться как единое целое. Да и к фестралам. Нет во мне ни досады, ни сожалений. Вспомнив про Кристофера, я мотаю головой и протягиваю: — Потанцуй с Роуз. Я видела, она где-то здесь. Кристофер не меняется в лице. Он понимающе улыбается и кивает, а потом встает и уходит. Я снова остаюсь в желанном одиночестве, но она не вызывает радости.

***

*** Никогда прежде Блейз не ненавидел себя настолько за то, что только собирается сделать. Святой Салазар, что с ним будет после? Вина сожрет его, переварит и выплюнет. Мысли растопчут. Угрызения совести изорвут в клочья те крохи радости, которые хоть на пару мгновений посмеют проскользнуть в голову. Это чудовищно. Некрасиво. Жестоко и подло. Но он должен это сделать. И обязан попытаться выйти из этой дерьмовой ситуации безболезненно. Мерлин, ну и лицемер. Чего сейчас убиваться? Можно подумать, все это не было предсказуемо. С самого начала все было предельно ясно. Рано или поздно это должно было произойти. Всего лишь вопрос времени. От мыслей становилось только хуже. Блейз злился на себя сильнее. Проклинал себя ожесточеннее. Твердил, что он полный мудак и заслужил любую кару. Как только Малфой с подобным справляется? Он разбивает сердца, даже не зная имен девушек. Как ему спится по ночам? Гребаный бесчувственный кремень. Отступать некуда. Бежать поздно. Раньше нужно было думать о последствиях. Теперь осталось только принимать их. Смена каминных решеток прекратилась. Блейз преодолел желание остаться на месте и позорно спрятаться в камине и шагнул вперед. Гостиная по их меркам оказалась скромной. Кожаные темные диванчики перед камином, мраморный журнальный столик и куча расписанных ваз с цветами. Блейз сконфуженно поджал губы и раздраженно опустил букет белоснежных лилий. Он вдруг показался ему совершенно неуместным и пошлым — слишком пышный, слишком праздничный, слишком кричащий. Но Амелия обожала лилии, и Блейз не смог удержаться. В гостиной никого не было, хотя они договорились о встрече. Блейз метнул взгляд на высокие темные стены с узорами и нашел часы. Его вина — пришел на три минуты раньше. Зря. Нужно уходить. Оставить все на волю Мерлина. Лучше оказаться последним мудаком, чем говорить то, что он собирался, и смотреть, как глаза Амелии наполняются слезами, как вздрагивают хрупкие плечики, как она горбится и сжимается. Слишком много женских слез. Гораздо больше, чем он способен выдержать. Вежливость и уважение к девушке, подарившей ему столько нежности, не требуя ничего взамен, отступали перед невыносимым чувством вины. Беги. Беги, пока не поздно. Этот разговор никому не сделает лучше. Он только усилит боль. Оставь цветы и уходи. Блейз сглотнул и попятился назад, но малодушный побег провалился. Деревянная дверь с узорчатой резьбой открылась, пропуская Амелию. Она беззвучно вплыла в гостиную, мазнула взглядом по Блейзу, заметила цветы и дернула уголком рта. У Забини перехватило дыхание. Он смотрел на нее и не понимал. Почему он раньше не замечал, какая она красивая? Нежные аккуратные черты лица, большие карие глаза, гладкие каштановые волосы. И фигура у нее прекрасная, и движения плавные и аккуратные. Одевается Амелия со вкусом — не кричаще, сдержанно, с достоинством. Сейчас на ней было шелковое приталенное платье с плиссированной юбочкой и острым воротником. Взгляд зацепился за брошь в виде паука, и Блейз тяжело сглотнул. Рядом с ним столько времени была прекрасная девушка, а он не ценил. Еще и использовал ее, лицемерно отмахиваясь от чувства вины. Она такого не заслужила. Амелия оказалась рядом слишком быстро. Блейз не был к этому готов. Все слова растворились. В горле запершило. Губы пересохли, и он нервно облизнул их. Все силы уходили на то, чтобы не отводить взгляд. Амелия молча смотрела на него и даже не улыбалась. Немая сцена убивала, и Блейз не придумал ничего лучше, чем протянуть ей цветы. Она вздрогнула, но букет приняла. Подвигала губами и тихо, едва слышно прошептала: — Спасибо. Салазар, лучше бы она молчала. Не заслужил он благодарности. Разве за разбитое сердце благодарят? Блейз набрал в грудь побольше воздуха и шумно выдохнул, не выдавив из себя ни слова. Он не может. Не может, Мерлин. Это подло и гадко. Он не хочет причинять ей боль. Слова душили. Блейз вскинул руку и дернул узел галстука, но это не помогло. — Не утруждайся, — Амелия мягко улыбнулась, каждым звуком вбивая в сознание раскаленные шипы. — Я понимаю, Блейз. Можешь ничего не говорить. Я вижу, как тебе тяжело. Грудь словно вспороло режущее заклинание. Что она такое говорит? Почему ее голос хрустит и ломается, но пропитан принятием и нежностью? Салазар, за что ему эта девушка? Он ее не достоин. — О чем ты? — сипло уточнил Блейз, сводя брови. Пусть он ошибается. Пусть она не окажется настолько проницательной и чуткой. Все и так хуже некуда. Амелия вздохнула шумно и тяжело. Уголки губ у нее вздрогнули, но поблекший взгляд не позволил заблуждаться. Амелия покачала головой и, обняв цветы, заговорила: — Я ведь не идиотка, Блейз, — она замолчала на мгновение, но Блейзу показалось, что прошла целая вечность. Напряжение густело в груди. — В тот день, когда у нас все началось, — Амелия сглотнула, облизнув губы. — Перед тем, как ты меня поцеловал, я смотрела на тебя. А ты смотрел на Панси. Я понимала, почему ты это сделал. Дыхание перехватило. Блейз дернул подбородком и сожалеюще свел брови. Не может быть. Все это время? Она знала все это время и просто принимала это? Почему? Мерлин милостивый, это просто чудовищно. Нужно было что-то сказать. Соврать, что она не права. Сгладить паршивый расклад. Но Блейзу нечего было ей противопоставить. Амелия говорила как есть. Что бы он ни сказал, легче ей не станет, да и ему не оправдаться. Она и не ждала оправданий. Амелия опустила взгляд и едва слышно проговорила: — Я знаю, ты любил Панси. И сейчас любишь. Уши заложило. Ее голос физически бил по сознанию. Что она говорит? Зачем? К чему все это? К драклам. Он заслужил самую ужасную пытку, но разве ей самой не больно? Зачем она мучает себя? — Рано или поздно все должно было встать на свои места, — сипло заявила Амелия. Она вскинула подбородок и, вцепившись в Блейза влажным взглядом, заговорила громче. — Но я все равно тебе благодарна, правда. Для меня хотя бы ненадолго осуществилась самая большая мечта. Я влюблена в тебя с третьего курса, но раньше и не думала, что ты со мной заговоришь, — она сипло хохотнула и добавила. — Я и в квиддич пошла только потому, что ты был в команде. Блейз слушал, и отвращение к себе сгущалось под ребрами, болезненно пульсируя. Какой идиот. Безмозглый бесчувственный придурок. Как он мог ничего не видеть? Салазар, он всегда смотрел в другую сторону. Дернув головой, Амелия сглотнула слезы и, натянув изломанную улыбку, добавила: — Спасибо, Блейз. Для меня все было по-настоящему, несмотря на то, что ты меня просто использовал. Последняя добивающая вспышка. Режущее заклинание прямо между ребер. Нет, она не должна так думать. Она не заслуживает этого. — Все было не так, Амелия, — выдохнул Блейз, сводя брови. Он и сам почувствовал фальшь. Она сквозила в каждом чертовом звуке. Именно так все и было. Амелии хватало храбрости это признать, а вот ему — нет. Смешок вырвался из ее груди, несмотря на все попытки сдержать его. Амелия вскинула брови и, нежно улыбнувшись, качнула головой: — Да неужели? А как же? Влепила пощечину, даже не шевельнувшись. Блейз был бы рад, сделай она это на самом деле. Он заслужил каждый ее выпад, но едва ли Амелии от них становилось легче. Что ему сделать? Он готов сделать что угодно, лишь бы боль в ее глазах растворилась, но какие слова тут помогут? Он виноват. Едва ли хоть что-то способно это изменить. — Ты чудесная, Амелия, — честно сказал Блейз, заставляя себя не опускать взгляд. — Ты красивая, заботливая, умная. В тебе есть абсолютно все, о чем только можно мечтать. Просто… — Просто я не Панси, — оборвала она, сузив глаза. — Так что толку в этом не много. Любишь ты все равно ее, а меня оставляешь. Голос у нее дрогнул и стих. Зачем он все это устроил? Как ему в голову пришло поступать так подло? Почему он не подумал, сколько боли принесут его игры? Оправдываться Блейз не собирался — его мерзкому поступку нет оправданий, — но слова все равно слетели с языка: — Пойми, ситуация сложилась паршиво. Я не могу поступить иначе. Если бы не обстоятельства… Сухой смешок заставил Блейза захлопнуть рот. Амелия мотнула головой и вздернула подбородок, перебивая: — Не надо этого, Блейз. Пожалуйста, не оскорбляй меня нелепыми отговорками. Я же сказала — все было очевидно с самого начала. Святой Салазар, он и не собирался. Оскорблять Амелию — последнее, чего бы он хотел. Она заслуживает совершенно другого отношения. — Прости, — сведя брови, выдохнул Блейз. — Мне действительно жаль, что все так вышло. Мне бы хотелось, чтобы все сложилось иначе. Амелия смотрела на него долго и молчала. Взгляд у нее подернулся пеленой отчужденности и опустел. Она медленно кивнула, сипло выдыхая: — Да, мне тоже, — она помолчала, а потом добавила совсем отрешенно. — Подожди немного, пожалуйста. Я сейчас принесу твои подарки. Ударила. Снова замахнулась и влепила ему словесную оплеуху. Амелия порывисто развернулась. Действительно собралась уйти. Блейз мгновенно шагнул за ней, перехватывая тоненькое запястье. Ошибка. Отчаянный взгляд тут же врезался в его лицо, и вина затопила. Блейз облизнул пересохшие губы, медленно выпустил запястье и тихо уточнил: — Зачем? Они ведь нравились тебе, разве нет? Она смежила веки и зажмурилась, тряхнув головой. Блейзу показалось, что она сейчас не сдержится. Накричит на него, сорвется, наговорит кучу гадостей или сбежит, но Амелия только медленно опустила руку и тихо заговорила: — Разумеется, нравились, Блейз. Но дело ведь вовсе не в вещах, а в том, что они значили. Святые фестралы, да как она оказалась на Слизерине? Как выжила на этом факультете? Как выстояла среди Гринграсс и ей подобных? Блейз заставил себя перехватить взгляд Амелии и аккуратно начал: — Их значение не изменилось. Мне нравилось делать тебе приятно, — голос хрустнул и провалился. У Амелии дрогнули губы. Блейз порывисто выдохнул и, коснувшись ее локтя, закончил. — Оставь их себе. Пожалуйста. Я буду рад. Амелия осторожно двинула рукой, высвобождая локоть. Мучать Блейза молчанием она не стала и медленно кивнула: — Хорошо, — секундная пауза, чтобы набраться храбрости, и Амелия закончила. — Спасибо за все, Блейз. А теперь уходи. Пожалуйста. Справилась почти идеально — голос дрогнул только в самом конце. Блейз не хотел уходить. Не хотел, чтобы все так происходило. Он видел, как Амелии мучительно больно, и знал, что не простит себе, если оставит ее в таком состоянии. Но что ему сделать? Его присутствие только усугубляет. Лучше уйти. Она переживет. Справится со своими чувствами, придет в себя и встретит кого-нибудь, кто по достоинству оценит каждую ее прелестную черту. Блейз повел подбородком и шагнул к камину. Прежде, чем отвернуться, тихо попросил: — Прости. Под ноги посыпался летучий порох. Блейз не мог видеть, но точно знал — когда пламя слизнуло его фигуру из чужого камина, Амелия всхлипнула. Решетки вздрагивали и замирали. Блейз уже видел знакомые диванчики, ворохи подушек и тяжелые изумрудные ковры, но не торопился выходить. Двигаться не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Как он до этого докатился? Он всегда утешал себя тем, что его совесть чиста. Как бы он ни поступал, всегда знал, что не пожалеет. Почему именно с Амелией все сошло с привычного сценария? Почему именно с той, кто меньше всего этого заслужил? Стоять в камине и проклинать себя — интересная стратегия, но Блейз вышел в гостиную. Ему потребовался десяток секунд, чтобы понять, что привычная картина изменилась. Панси подскочила с дивана, приглаживая волосы и поправляя воротничок шелковой блузки. Тонкая голень зацепила журнальный столик. Лязгнула чашечка с нетронутым чаем. Блейз осекся. Нет, Салазар. Только не сейчас. Он не готов. Не хочет ее видеть. Паркинсон всегда точно определяла, если что-то шло не так. Она поправила край блузки, проведя пальцами по шее и опуская их к глубокому вырезу. Блейз кокетливый жест не оценил, и она натянуто улыбнулась: — Привет. Настроение для интриг совершенно не подходило. Блейз кивнул в ответ и шагнул к дивану. Она ждет, что он начнет расспрашивать? Он не в том состоянии. Панси придется смириться. — Твой домовик сказал, что я могу подождать в гостиной, — протянула она. — Сказал, что у тебя важные дела. Что за дела такие? Где ты был? — Панси старалась, но напряженные нотки пробились в последний вопрос. Блейз едва сдержался. Желание расхохотаться волной затопило все паршивые мысли. Только посмотрите на нее. Еще не жена, а ведет себя так, словно он обязан перед ней отчитываться. Стоило соврать. На крайний случай сказать, что это не ее дело. Но Блейз не хотел множить бесконечную ложь. Довольно с них. — Я был у Амелии, — спокойно заявил он, упираясь поясницей в ребро дивана. Карие глаза полыхнули опасным огоньком. Панси вскинула голову, но тут же взяла себя в руки. Она сощурилась и растянула губы в ядовитой улыбке: — Вот как? — тонкие брови насмешливо вздрогнули. — Собираешься и дальше с ней встречаться и даже не скрываешь? Надо же, я и не думала, что ты… — Я пришел сказать ей, что все кончено, — оборвал Блейз, поджав губы. Поразительно. Не верится, что она действительно это сказала. Да за кого она его принимает? Панси захлопнула рот, облизнувшись, и окинула Блейза пристальным взглядом. Это что еще за проверки? Да что на нее нашло? Брезгливое движение плечиками вырвало раздраженный выдох. Панси повела подбородком и неестественно легко улыбнулась: — Неужели было действительно необходимо делать это лично? — она приподняла брови и вздохнула. — Ты слишком хороший. Не понимаю, в честь чего этой девице столько… — Имей совесть, Пэнс, — не выдержал Блейз, стиснув челюсти. — Она заслуживает хорошего отношения. Я должен был перед ней извиниться. Прибереги свое высокомерие для кого-нибудь другого и прекрати плеваться ядом, во имя Мерлина. Бесполезно взывать к совести, когда дело касается Панси. Блейз знал ее слишком давно и хорошо, чтобы обманываться, и качнул головой. Это неважно. Он знает о всех ее недостатках, и это все равно ничего не меняет. Высокомерное выражение соскользнуло с лица Паркинсон. Она захлопнула рот и опустила взгляд. Тихий голос сбил с толку: — Ладно, прости, — она покачала головой и выдохнула совсем тихо. — Я просто… Боялась, что ты испытываешь к ней что-то серьезное. Раздражение кольнуло сознание и тут же растворилось под натиском смысла. Боялась? С чего бы? Панси Паркинсон нет дела до чувств других людей. Блейз скосил на нее взгляд. Нет, он не может сейчас думать обо всем этом. И злиться не может, и просто игнорировать ее выпады. Нужно заканчивать бессмысленные разговоры. — Зачем ты пришла, Пэнс? — бесцветно уточнил он. Грубить Блейз не собирался, но у Панси дрогнула щека. Она облизнула губы и, быстро выдохнув, подняла голову, улыбаясь как ни в чем не бывало: — Родители подписали все документы. Хотела сообщить об этом лично и поблагодарить. Да неужели? Должно быть, он единственный человек во всем мире, удостоившийся благодарности самой Панси Паркинсон. Гордости и радости Блейз не ощутил. Он кивнул и отмахнулся: — Не стоит. Не за что тут благодарить. Блейз был готов к тому, что Панси согласится, пожмет плечами и уйдет, но она стояла. Смотрела на него, не отводя взгляд, а потом медленно двинулась вперед. Тонкие пальчики обхватили его руки, сжимая. Панси подняла голову, всматриваясь в лицо Блейза, и медленно заговорила: — Я не согласна. То, что ты сделал, заслуживает бесконечных благодарностей. Ты меня спас, Блейз, — она вздохнула, внимательно следя за его мимикой. — Вряд ли у меня получится отплатить, но я буду стараться. Ее взгляд замер на его губах. Блейз чувствовал аккуратное прикосновение к своей ладони, вдыхал знакомый аромат пачули и утопал в пустоте. Смотрел на Панси и не мог шевельнуться. Дыхание сперло, но словно по привычке. Она двинулась мягко и быстро. Длинные пальцы скользнули по его затылку, царапнули шею, порождая волну мурашек, и упали на плечи. Панси приподнялась на носочки, и ее губы аккуратно коснулись его губ. Теплое дыхание коснулось кожи. Горячий язык скользнул по нижней губе. Блейз почувствовал, как проваливается в темноту. Он не смог даже приоткрыть рот. Застыв на пару бесконечных секунд, Блейз перехватил руки Панси, опуская их, и шагнул назад. Взгляд скользнул по бледному лицу, и Блейз качнул головой: — Не нужно делать это из благодарности. Ты мне ничего не должна, Пэнс. Она распахнула глаза и отшатнулась. Вырвав руки, Панси порывисто выдохнула. В карих глазах мелькнула паника, но она тут же поджала губы и вскинула брови, шепнув: — Что случилось, Блейз? Ты больше этого не хочешь? Видит Мерлин, она действительно совершенно ничего не понимает. Зачем пытаться? Блейз стойко перенес яростный взгляд и спокойно пожал плечами: — Так — нет. Не хочу. Не дожидаясь готовых сорваться возмущений, он развернулся и вышел из гостиной.

***

Зельеварение творит чудеса. Какая еще магия способна за десяток минут снять все последствия веселой ночки, превратив меня хотя бы в подобие человека, и избавить от тошноты и головной боли? Антипохмельное зелье — настоящий подарок Мерлина. Благодаря нему мне удается выползти из комнаты и спуститься вниз. Да, после обеда, но дома все равно никого не должно быть, чтобы взволноваться моим поздним пробуждением. Я абсолютно в этом уверена, но шум из кухни заставляет осечься, а аромат картофельной запеканки скручивает желудок. Кто бы там ни был, мне повезло. Слетев с последних ступеней, я аккуратно заглядываю на кухню и прикрываю глаза. Мама легко взмахивает палочкой, и вокруг нее, подчиняясь движениям, летают специи, баночки, ножи и кастрюли. Перебор. Я настолько выпала из реальности, что спутала дни недели. График дежурств у мамы всегда определен. — Привет, милая, — мама оборачивается через плечо и улыбается, заметив меня. — Прилегла отдохнуть после обеда? Я решила тебя не будить. Выкроить время на обеденный сон — настоящая удача. Стыд мгновенно опускается на плечи, заставляя сгорбиться. Облизнув губы, я спешно поправляю волосы и бормочу: — Я читала книгу и уснула. Мама понимающе улыбается и поднимает медные брови: — Не очень интересная была, видимо, да? Не могу смотреть ей в глаза и врать. Неопределенно передернув плечами, я порывисто шагаю вперед и выпаливаю: — Мам, я все приготовлю. Как раз планировала этим заняться. Лучше отдохни. Она только отмахивается: — Я уже почти закончила, милая. Все в порядке. Нет в этом никакого порядка. Я уже собираюсь заявить об этом и усадить маму отдыхать, но прохожу мимо обеденного стола и застываю. Взгляд цепляется за новенький «Пророк», и я не могу оторваться. Буквы скачут перед глазами, еле складываясь в слова, сердце замирает и болезненно ударяет в грудину. Приходится мотнуть головой, но наваждение не проходит. Заголовок не меняется. «Закат священного рода. Рудольфус Нотт приговорен к поцелую дементора. Приговор приведен в исполнение». В горле становится сухо до кашля. Я бы так и стояла, потерявшись во времени и пространстве, выскользнув из кухни, но мамин взволнованный вопрос возвращает в реальность: — Дорогая, все в порядке? Не знаю. Не уверена. — Что это, мам? — с трудом оторвавшись от заголовка, поворачиваюсь и киваю на газету. — Что за история? Медные брови медленно приподнимаются, и мама складывает руки на груди: — Ты разве не слышала? Этот негодяй, конечно, виновен, но никто не заслуживает такой жестокости, — она скорбно качает головой и вздыхает. — Провидение Мерлина, не иначе. На Нотта разом свалился целый ворох обвинений, да и доказательства неоспоримые. Я в жизни не видела столько темных артефактов, сколько нашли у него дома. Провидение Мерлина, значит? Что ж, вполне вероятно. Радость закручивается в груди и растекается нугой. Я испуганно одергиваю себя и поджимаю губы, пряча улыбку. Я даже не знала старшего Нотта. Нельзя радоваться такому. Все же этот человек воспитал своего сына. К фестралам. Раз ему вынесли приговор, значит, было за что. Не хватало еще жалеть мерзавцев. На такое только мама способна — ее огромное сердце посочувствует кому угодно. — Странно, что ты не знала, Рони, — протягивает мама, вздохнув, а я заторможенно перевожу на нее взгляд. Это еще что значит? — Учитывая, что твой крестный буквально в одиночку все это устроил. Сириус словно с цепи сорвался. Все эти обыски, улики, доказательства — его заслуга. Не припоминаю от него такого усердия и рвения. Меня словно оглушили. Дыхание перехватывает, и я медленно моргаю, отгоняя смутные неоформленные подозрения. — С чего это вдруг? — пытаюсь выровнять голос, но он безжалостно сипит. Мама только разводит руками: — Мы тоже задаемся этим вопросом, милая. Папа даже начал думать, что он спятил и ничего не найдет. Но Сириус нас всех удивил. Дело казалось безнадежным. Я цепляюсь пальцами за край стола и сглатываю. Нет. Не может быть. Это идиотское совпадение. Сириус не может ничего знать. Да даже если бы знал, разве стал бы отыгрываться на другом человеке? Я бы на его месте именно так и поступила. Я так и поступала. Мерлин, голова кружится. — Не думай об этом, милая, — встревоженно просит мама, всматриваясь в мое лицо. — Все уже закончилось. Не о чем тут думать. Разве можно просто отмахнуться от этих мыслей? Конечно, можно. Я даже знаю, как. Нужно дождаться вечера и улизнуть в бар. До этого момента придется утопать в догадках. — Лучше присядь и выпей со мной кофе, Рони, — предлагает мама, взмахом палочки выставляя на стол чашки. — Мне скоро на дежурство, но, пока есть немного времени, хочу провести его с тобой. Из-за этого графика мы почти не видимся. На дежурство? Снова? Мерлин, она же только вернулась. Папа знает, что мама совсем себя не жалеет? Да о чем я? Он сам уже сутки не появлялся дома. Я аккуратно опускаюсь на край стула, стараясь не смотреть на газету. Нужно занять себя чем-то. Нужно думать о другом. Отвлечься. — Что за график такой, мам? — наклоняю голову, изо всех сил удерживая внимание на мамином лице. Чертова газета притягивает взгляд. — У тебя же буквально два дежурства подряд. Не может же быть все так плохо. Я не слышала, чтобы больницы были переполнены. Да и с чего бы? Если на кого-то нападают, целители уже ничем не помогут. Колдография в газете двигается, и я не выдерживаю. Скосив взгляд, цепляюсь за статного высокого мужчину с черными вьющимися волосами и темными глазами. Такими знакомыми и жуткими, что по шее пробегает холодок. К фестралам. Дернувшись, сворачиваю газету пополам и сдвигаю на край стола. Жест внезапно кажется совершенно неуместным, и я воровато горблюсь, стиснув пальцами края шорт. Если мама что-то и замечает, то ничего не говорит. Она пожимает плечами и пододвигает ко мне чашку, легко отзываясь: — Что поделать, милая, совсем без меня не справляются. Брови приподнимаются, но я стараюсь держать себя в руках. Мама — трудоголик, это все знают. Она обожает свою работу, но поверить, что дело только в этом, сложно. Пока мысли отдаленно вертятся в голове и я беспокойно перебираю пальцами, мама наклоняет голову и мягко начинает: — Кстати, милая. Если хочешь, я все еще могу взять тебя к себе на стажировку. Подбородок дергается. Я сдерживаю тяжелый вздох, кусая губы. Не стоило ей начинать этот разговор. Все же было чудесно. Зачем затрагивать эту тему? Пожав плечами, я обвожу пальцем ободок кружки и осторожно протягиваю: — Ты же знаешь, мам, мне это не особо интересно. Это совсем не та сфера, в которую мне хотелось бы попасть. Если она рассердится, будет справедливо. В конце концов, возможность действительно чудесная. Многие бы все отдали, чтобы получить такое предложение, а я нос ворочу. Как там говорил Забини? Избалованная девчонка из золотой семейки? Похоже на правду. Мама молчит долго, а я не рискую поднимать на нее взгляд. Страшно увидеть на ее лице разочарование, грусть или обиду. Тяжелый вздох заставляет сжаться. Голос у мамы спокойный, но тоска все же пробивается: — Конечно, Рони, я все понимаю, — ее пальцы накрывают мою кисть, и я все-таки поднимаю голову, тут же утопая в изумрудной ласке. — Давай начистоту. Ты бы хотела на стажировку к папе? С братом? Мерлин милостивый, зачем все это? К чему эти разговоры, ведущие никуда? Это просто жестоко. Облизнув губы, я качаю подбородком и тихо выдыхаю: — Какая разница, мам? Вы бы все равно были против. Уголки губ у мамы вздрагивают. Она смотрит на меня, качнув головой, а потом вздыхает: — Милая, послушай меня внимательно. Конечно, мы были бы не в восторге, — она облизывает губы, выдержав паузу, а я невольно опускаю плечи — все это понятно и предсказуемо. — Мы ведь твои родители. Твоя безопасность для нас — не пустой звук. Мы всегда будем переживать за тебя и волноваться. Я прикрываю глаза, виновато поджав губы. Я все это знаю и понимаю. Незачем объяснять очевидное и взращивать во мне еще больше вины. Но Гарри почему-то с папой. За него разве они не переживают? Дело в том, что он куда лучше может постоять за себя? — Но все же ты уже взрослая девочка, Рони, — продолжает мама, заставляя меня распахнуть глаза. — И не просто взрослая. Ты сильная талантливая ведьма. Ты имеешь полное право на свои желания, стремления и планы, — пока я ошарашенно раскрываю рот, мама всматривается в мое лицо, пытаясь перехватить взгляд. — Конечно, мы будем волноваться и приложим все усилия, чтобы ты была в безопасности, но это не значит, что мы станем тебе что-то запрещать. Это твоя стажировка, твое будущее, твоя профессия, дорогая. Разве мы можем просто отмахнуться от твоих желаний? Глаза щиплет. Губы вздрагивают, и нос закладывает. Как я умудрилась забыть? Как позволила себе выпустить из памяти, что моя семья — лучшие люди на свете? Они всегда были готовы принять любое мое решение. С чего бы сейчас что-то изменилось? Мама гладит мои пальцы и подытоживает: — Так что, если дело в этом, милая, то мы примем твой выбор. Только скажи. Я моргаю, надеясь избавиться от незваных слез, и сипло протягиваю: — Спасибо, мам. Пару недель назад я бы прыгала от счастья. Я бы уже собиралась, чтобы поскорее оказаться с папой и братом. Но теперь слишком многое изменилось. Я безумно благодарна моей семье за принятие и понимание, но стажировка меня больше не волнует. Она отнимет у меня спасение от пустоты и тьмы, лишит возможности бездумно топиться в алкоголе и отберет единственное время, когда я забываю о том, что не чувствую себя живой. Я не могу этого допустить. — Я действительно очень вам благодарна, — едва выдавливаю из себя слова, стараясь удержать голос ровным, — но дело не совсем в этом. Мама вопросительно приподнимает брови, показывая, что слушает. Я никак не могу заставить себя продолжить, но ее мягкое ободряющее прикосновение помогает: — Знаешь, столько всего происходит. Я, похоже, не очень справляюсь. Думаю, мне нужна пауза. Нигде не получается лучше прийти в себя, чем дома. Я действительно так думала, но непреложное правило дало сбой. Плохо дело, если даже самое родное место не исцеляет. Мама задумчиво кивает и, помедлив, говорит: — Я понимаю, Рони. Если дело в этом, то хорошо. Ты очень помогаешь с домашними делами. Никто не станет тебя упрекать за желание взять паузу и побыть дома. Это нормально. Нормального во всем этом мало, но маме знать об этом не обязательно. Она смотрит на меня понимающе и ласково, и мне ничего больше не остается. Я благодарно киваю.

***

Все разошлись, но шепот еще стоял в ушах. Говорили об одном и том же. В каждой компании, возле каждого фуршетного столика, в каждом углу. Никого не волновало, что они собрались поздравить Блейза и Панси с помолвкой. Все были слишком взбудоражены. Растеряны. Напуганы. Даже Люциус. Малфой слышал, что и отец участвовал в этих разговорах. Он потому и задержался — не хотел возвращаться с родителями и слушать по сотому кругу пьяный бред. Алкоголь и праздник развязали язык даже самым неразговорчивым, вытаскивая страхи и заставляя повторять одно и то же. Какая трагедия. Сначала потерять сына, а потом получить поцелуй дементора. Как же это возможно? И ни грамма скорби ни в одном звуке. Только страх. Они боялись, что если Темный Лорд не смог защитить старшего Нотта, то и их не сможет. Малфой в это не верил. Он не думал, что Темный Лорд не смог. Он просто не захотел. Слишком много усилий ради одного посредственного соратника. Да и Нотт сдавал позиции. Смерть единственного сына сильно его подкосила. Сложно. Малфой едва мог совладать с собой. Нечему тут злорадствовать. Нет причин для радости. Но торжество мрачной тяжестью клубилось внутри, вынуждая поджимать губы каждый раз, когда его втягивали в разговоры. Блэк все-таки понял. Он сделал единственное, что было в его силах. Выплеснул злость и гнев, отомстил за любимую крестницу и положил конец этому гнилому семейству. Он делал это с завидным рвением, не видел никаких границ, шел по головам и не гнушался никаких методов. Он мог сколько угодно кичиться гриффиндорским характером, но длинная семейная история отпечаталась в крови, вплелась в саму суть и не могла не влиять на поступки. У них действительно куда больше общего, чем Малфой считал. Он и раньше впечатлялся готовностью Блэка защищать Поттер, но сейчас с радостью и всем уважением пожал бы ему руку. Едва ли в ближайшей перспективе такое было осуществимо. Даже жаль отчасти. Малфой отставил на журнальный столик пустой бокал и задумчиво оглядел безлюдную гостиную Забини. Времени после окончания праздника прошло достаточно. Пора уходить. У него еще остались дела. Одно очень важное дело, с которым он не в силах дольше тянуть. Словно вторя его желаниям, резные тяжелые двери отворились. Блейз в парадной мантии бегло осмотрелся и, заметив Малфоя, двинулся к нему. За ним тихо ступала Панси, шелестя длинной изумрудной юбкой, расшитой черными камнями. Что за чудеса? Покорно идет за своим женихом, не скандалит, не бросает брезгливые презрительные взгляды. Малфой распрямился, поднимаясь с дивана, когда Блейз оказался рядом, и благодарно кивнул: — Спасибо, что прикрыл. Еще раз поздравляю вас, — он наклонил голову, взглянув на Панси, и пожал Блейзу руку. Тот ответил на рукопожатие и предложил: — Тебе вовсе не обязательно уходить. В доме полно комнат, ты вполне можешь остаться. На лице Панси не дрогнула ни одна жилка. Она словно вообще не слышала, о чем они говорят, и была готова соглашаться с любым решением Забини. Благословение Мерлина, не иначе. Приглашение Блейза было заманчивым, но Малфой не мог его принять. И дело тут вовсе не в манерах и вежливости. — У меня есть еще кое-какие дела, — нехотя признался он, одергивая рукава пиджака. В темных глазах мелькнуло недоверчивое напряжение. Блейз сощурился и свел брови: — Что за дела в такое время, Малфой? — требовательный взгляд вцепился в него, но наткнулся на непроницаемую стену. Забини недовольно дернул подбородком и добавил. — Если снова собираешься вляпаться в какое-то дерьмо, хотя бы сообщи, чтобы я представлял, откуда тебя вытаскивать. Святой Салазар, зачем он вообще сказал правду? Соврал бы, что вернется домой или заглянет в какой-нибудь бар. Это даже не совсем ложь. — Ничего такого, — заверил Малфой, слабо веря в собственные слова. — Не о чем беспокоиться. Забини тоже не поверил. Он уже беспокоился, и, надо признать, поводов было достаточно. Малфой давно перестал казаться образцом здравого смысла. — Это как-то связано с тем, о чем мы говорили вчера вечером? — спросил Блейз, наклоняясь и понижая голос. Малфой точно знал — лгать бесполезно. Забини уже знает ответ. Только что считал его в глазах Малфоя, понял по дрогнувшим ноздрям, увидел так явно, словно Малфой выложил все свои планы прямым текстом. Ничего не оставалось. Он медленно кивнул. Когда вообще он стал позволять кому-то устраивать допросы? Что с ним стало, Мерлин? Блейз тут же поджал губы и заговорил: — Не глупи, Малфой. Неужели это обязательно делать сегодня? Сейчас? Что изменит один гребаный день? Совершенно… — Да тут каждая сраная минута на счету, — не выдержал Малфой. — Она совсем спятила. Вытворяет что попало, совсем не заботится о том, что вокруг рыщут сотни волшебников, для которых она — настоящий подарок Салазара, — он поморщился и глухо добавил. — Ей опасно так развлекаться. Я не могу больше слушать эти дерьмовые истории. Когда Тинки возвращается и рассказывает обо всем, я думаю, что схожу с ума. Блейз приоткрыл рот и тут же его захлопнул. Недоверчиво повел головой и вкрадчиво уточнил: — Ты приставил домовика следить за ней? Серьезно? — А что мне еще оставалось? — рявкнул Малфой. К фестралам свободу и личные границы, когда дело касается ее безопасности. Кто посмеет его упрекать? Уж точно не Блейз. Он тяжело вздохнул и потер переносицу. Секунды кристальной тишины оборвал его обреченный голос: — Это небезопасно и для тебя, и для нее. Я пойду с тобой. Дай мне пару минут. — Брось, Забини, — отрезал Малфой. — Это просто невежливо. Нельзя бросать посреди ночи свою невесту после помолвки. Я вполне справлюсь сам. Едва ли. Он даже не знал, что будет делать. Тяга к идеальным продуманным планам не выдерживала конкуренции и проигрывала бесконтрольному желанию. Малфой мог думать только о том, что ему нужно ее увидеть. Жизненно необходимо. А там он уже разберется. Блейз раздраженно поморщился, всем своим видом показывая, что не разделяет настрой Малфоя, но сказать ничего не успел. Из-за спины раздался бесцветный вопрос: — Вы про Поттер, да? Панси впервые подала голос, и Малфой окинул ее секундным взглядом, прежде чем кивнуть. Сейчас она решит эту проблему. Не секрет, что ненависть к Поттер говорит в ней громче любых манер и стратегий. Что бы ни стало причиной ее странного покорного поведения, сейчас оно отойдет на второй план. — Тогда иди. Я все понимаю. Малфою показалось, что он провалился в параллельную реальность. Кто эта девушка и что она сделала с Паркинсон? Если такое происходит уже сейчас, то что его ждет в ближайший час? Даже представить страшно. Забини медленно обернулся и обвел Панси долгим внимательным взглядом. Она прямо смотрела на него в ответ. Блейз бросил: — Хорошо. Ложись спать. Не жди меня, — отвернувшись от Паркинсон, он глянул на Малфоя и отрывисто бросил. — Я буду готов через пять минут. Никуда не уходи. Малфой проследил, как Блейз стремительно вышел в коридор, и вздохнул, принимая его условия. Компания Блейза никогда не была плохой идеей. Рухнув обратно на диван, Малфой приготовился к вопросам Паркинсон, но единственное, что он услышал, — пара коротких слов: — Надеюсь, у вас получится ее найти. Конечно, получится, Мерлин. Он прекрасно знает, где Поттер. Знает, чем она занимается. Знает, что ей пора прекращать. Он так и собирался сказать Панси, но вскинул голову и замер, недоверчиво приподняв брови. Панси осталась стоять на том же месте, не шевелясь, и, опустив подбородок, сверлила пустым взглядом ковер. Малфой всего на мгновение задался вопросом, что это с ней, но тут же отмахнулся. У него были проблемы поважнее.

***

Свет мигает, ослепляя. Музыка дезориентирует, хотя я и не пытаюсь удержать в голове происходящее. Все это не имеет значения, пока на обшарпанном столике передо мной стоит бутылка с виски и я могу наполнять бокал. Алкоголь легко топит и громкие ноты, и назойливые мысли, и желание разбираться в чем угодно. Пусть только на время, но, к счастью, если бутылка заканчивается, всегда можно взять новую. Уронив голову на ладони, я путаю пальцы в волосах, жмурясь, и мысленно считаю вдохи. Слава Мерлину, никто не видит меня в таком состоянии. Мне не стыдно — нечего тут стыдиться, бывало и хуже, — но близким наверняка было бы тяжело от такой картины. Бессмысленно задаваться вопросами, как я оказалась в этой точке. Все дороги вели на самое дно. Это закономерно и логично. Все мы получаем то, к чему стремимся. Я так упорно бросалась в пропасть, что нечему теперь удивляться. Даже Кристофер понял, что бесполезно приставать ко мне с расспросами и наставлениями. Я знаю, он наблюдает издалека, как и его брат, но никто из них больше не подходит. Мне остается плескаться в желанном одиночестве и отбиваться от болезненных мыслей о том, что хочу я вовсе не этого. Сложно разобраться, что тебе нужно, когда все непреложные правила рассыпаются прахом. Потерев переносицу, я распрямляюсь, чтобы опрокинуть бокал, но отшатываюсь, испуганно выдохнув. Сбоку рядом со мной оказывается женская фигурка. Черные волосы колышутся от каждого движения головы в такт музыке. Девушка покачивает в пальцах бокал и беззвучно подпевает песне. На лице у нее блаженная отрешенность и расслабленность, но карие глаза подмечают каждую деталь. — Привет, Поттер, — Роуз легко перехватывает мой растерянный взгляд и расплывается в ядовитой улыбке. — Я уж думала, ты меня никогда не заметишь. Но ты так трогательно уткнулась лбом в стол, что я решила не беспокоить. Только ее мне и не хватало. Я не в том состоянии, чтобы отбиваться от колких нападок и воевать непонятно за что. Вялый кивок не отгоняет Роуз. Она кокетливо поводит открытыми плечами и звучно стукает острыми ноготками по бокалу, нависая над столом. Очевидный ожидаемый вопрос скручивает внутренности: — Где твой красавчик? Не возражает, что ты шляешься по таким местам ночами в одиночку и опустошаешь чужой бар? — тонкие черные брови сводятся, и Роуз наклоняет голову набок. Меня передергивает. Будто мне есть дело до того, что думает по этому поводу Малфой. Он потерял право голоса. Хотя кого я пытаюсь обмануть? Плевать он хотел, где я и чем занимаюсь. Наверняка развлекается сейчас в своем аристократичном обществе и зажимает какую-нибудь невероятную красотку, а та по глупости думает, что наутро он вспомнит ее имя. Мерзко, но во мне ничего даже не вздрагивает. Картинка отчетливо вырастает перед глазами, но мрачная пустота поглощает мысли. Я уверена, что мне плевать, и с губ срывается колкий вопрос: — А где твой Кристофер? Сам не справился и решил тебя подослать? Очень глупо с его стороны. Всегда работало, но в этот раз Роуз даже в лице не меняется. Она окидывает меня снисходительным взглядом и безразлично пожимает плечами, заявляя: — Как-то слабенько ты кусаешься, — она вздыхает и поясняет. — Мы расстались. Вообще-то я его бросила. Да неужели? Поверить, что Роуз, намертво вцепившаяся в Кристофера, разжала хватку, просто невозможно. Это для нее дело принципа. Меня так и подмывает спросить, не смущает ли ее, что он приглашал меня потанцевать, но я проглатываю провокацию. Битва имеет смысл, только когда тебе есть за что сражаться. Фыркнув, я ограничиваюсь поджатыми губами и опрокидываю бокал, глотая виски. Пусть наслаждается своей мнимой победой в нашей непонятной борьбе и проваливает. Роуз никуда не торопится. Она приподнимает бокал, отсалютовав мне, делает глоток и, облизнул губы, задумчиво протягивает: — Знаешь, он ведь даже не нравился мне никогда по-настоящему, — Роуз вздыхает, подвигав губами, а я бесконтрольно вскидываю брови. Что это на нее нашло? Когда мы успели снова стать подругами? — Я просто хотела отобрать его у тебя. Хотела доказать, что могу занять твое место, даже стать лучше. Я верила, что победила, а потом поняла, что Кристофер тебе и не был нужен. Ты даже не пыталась. Могла бы хоть сделать вид, что проиграла, — она осуждающе прищелкивает языком и улыбается. Я ошарашенно моргаю, надеясь отогнать наваждение. Что происходит? Я настолько перебрала, что мне мерещится какая-то чушь? Все это совсем не в духе Роуз. Сколько бы я ни моргала, картинка остается прежней. Роуз поводит подбородком и беспечно заявляет: — До меня не сразу дошло, но когда я все поняла, то продолжала еще цепляться за него. По инерции. Просто назло тебе. Хотя интерес сразу же пропал, — она прикрывает глаза и добавляет. — А потом я поняла, что все это глупо. Кристофер мне не нужен. Все это не имело смысла. Оборотное зелье? Кто-то принял его и пытается свести меня с ума? Я бы даже поверила в этот вариант, но не в забытом же Мерлином магловском баре. Ни один уважающий себя волшебник сюда не сунется. Внезапная исповедь не укладывается в голове. Я не знаю, как реагировать, и не понимаю, к чему весь этот разговор. Обрывки мыслей мелькают в сознании, но не складываются, и я выдавливаю из себя скомканное: — Ясно. Роуз усмехается, осматривая меня сверху вниз, и добавляет: — Еще я поняла, что нам нечего делить. Мне не нужны ни твои парни, ни твоя жизнь. Так что можешь расслабиться. Я спросила не для того, чтобы побороться за твоего красавчика, — она подмигивает мне, но натыкается на сплошную стену растерянности. — Все-таки где он? Она не отстанет. Не представляю, зачем ей это нужно, но, если она так жаждет ответов, я могу их дать. — Понятия не имею и не хочу знать, — пожимаю плечами и наливаю себе еще виски. Роуз с интересом сводит брови и укладывает локти на стол, наклоняясь ко мне: — Надо же. Чего так? Что у вас случилось? Я не собираюсь следовать ее примеру и вываливать весь этот кошмар. Что может быть глупее, чем выложить Роуз целую охапку причин для издевок и насмешек? Я все это понимаю, но слова уже слетают с языка: — Я оказалась для него недостаточно хороша. Он выставил меня шлюхой на глазах у всей школы, унизил и доказал, что для него все это ничего не значило. Пусть. Пусть смеется и торжествует. Я получила такое количество издевок, что обросла броней. Роуз меня не задеть. Пусть пытается сколько угодно. Но она не пытается. Карие глаза сужаются, и в них проскальзывает холодная злость. — Ну и кретин, — Роуз фыркает, и в ее голосе нет ни грамма яда. Не в мою сторону уж точно. — Потерял здесь только он. А ты убереглась от обычного мудака. Он еще все поймет и пожалеет, — она приподнимает бокал и добавляет. — Надеюсь, твой брат хорошенько ему врезал. Не могу понять, что происходит. В последнее время я привыкла к простой закономерности — к какому бы плохому развитию событий я ни готовилась, реальность оказывается хуже. Я ждала от Роуз издевок и насмешек, а она выдала совсем другое. Так не должно быть. Неправильно. Растерянность наклоняет подбородок. Я неопределенно повожу плечами и бормочу что-то невнятное. Роуз всматриваться в мое лицо, но ей хватает и такой реакции. Она удовлетворенно прикрывает глаза и начинает очередь одинаковых вежливых вопросов: — Как вообще дела? Как учеба? Как друзья? Поверить в реальность происходящего и адекватно реагировать не выходит, как бы я ни старалась. Роуз продолжает атаковать вопросами, а меня хватает только на односложные безликие ответы. Односторонний диалог вводит в прострацию. Я совсем теряюсь в рое вопросов и даже начинаю думать, что Роуз вполне устраивает такой разговор, но она снова удивляет. Резко замолчав, Роуз сужает глаза, вцепившись в мое лицо внимательным взглядом, и наклоняет голову к плечу. Мне становится не по себе. По шее пробегают мурашки, а тихий четкий вопрос усиливает их: — Ладно, Поттер, хватит этого цирка. Кто сделал это с тобой? На меня словно смотрит другой человек. Задумчивая складочка прорезает лоб, тонкие брови напряженно замирают, лицо превращается в окаменевшую сосредоточенную маску. В горле пересыхает до царапающей боли. Хочется схватиться пальцами за шею, но руки наливаются тяжестью, и я не могу двинуться. Лицо обдает жаром. — Не понимаю, о чем ты, — сипло протягиваю, осознав, что каждая секунда молчания вспарывает меня внимательным взглядом Роуз. Она словно смотрит под кожу, проникает под ребра, находит все запрятанные тайны и тащит их наружу. Сколько бы я ни цеплялась, нет шансов сохранить их в потаенных уголках. Роуз тяжело вздыхает и покачивает головой, мягко, но четко проговаривая: — Брось. Не то чтобы ты плохо маскируешься, но не идеально. Кого-то, конечно, получится обмануть, но я не могу не заметить. Язык немеет. Со мной происходит что-то странное. Сердце спотыкается, дыхание перехватывает. Все вокруг затягивает дымка. Чего она добивается? Зачем это делает? Зачем говорит? Нет. Это мой секрет. Моя болезненная жуткая тайна. Нельзя просто появиться из ниоткуда, вцепиться в нее и тащить наружу. Это нечестно. Жестоко. Молчание заставляет Роуз прищелкнуть языком и перейти на новый уровень: — Серьезно, Поттер, — глубокий медленный выдох вышибает из меня способность двигаться. — Это же очевидно. Твоей помады нет на губах. Платье застегнуто под воротник. Юбка до колена. Я знаю, как это происходит. Кровь отливает от лица, хотя щеки продолжают пульсировать. Я дергаю головой, задохнувшись. Рука взметается к шее, оттягивая воротник. Голова кружится. Нашарив Роуз расплывающимся взглядом, я пытаюсь отыскать в ее лице хоть какие-то ответы. Она смотрит так, словно действительно понимает. Это не та ситуация. Не хочу находить человека, который может разделить мою боль. Не в этом. — Откуда? — сухой вопрос царапает глотку. Не то чтобы я действительно хочу узнать, но надеюсь, что это поможет сойти с тропы опасных разговоров. Мерлин, не надо. Я хочу похоронить этот кошмар. Закопать его поглубже и никогда не возвращаться. Если вечно ковырять гниющую рану, она никогда не затянется. Губы Роуз дергаются, превращаясь в изломанную кривую, взгляд мрачнеет. Она приподнимает брови и бросает: — Догадайся. Не хочу. Даже думать об этом не стану. Мне нечего сказать. Чего бы Роуз ни ждала, я не могу выдавить из себя ни звука. Ни расспросы, ни утешения, ни дружеская болтовня не подойдут. Остается только молча сверлить взглядом бетонную стену над ее плечом. Роуз терпит тишину долго. Целую вечность ожидания хоть какой-то реакции, но ее не будет. Я шумно сглатываю и наполняю бокал, и Роуз все-таки принимает мое молчание. Она откидывается на спинку стула и, качнув подбородком, заявляет: — Расскажи. Не буду врать и обещать, что боль исчезнет, но дышать станет чуточку легче. Кто он? Она не понимает. Дело не в боли. Разве разговоры смогут заполнить сочащуюся за грудиной пустоту? Я не собираюсь ничем делиться. В этом просто нет смысла, но на задворках сознания мелькает короткая мысль. Что я теряю? — Мы учились вместе, — тихо отзываюсь, отбросив контроль разума. Говорить с Роуз — все равно, что поделиться с незнакомцем, которого никогда больше не встретишь. Наши дороги не пересекаются. Это лучше, чем вылить такую историю на кого-то близкого. Роуз подбирается, внимательно наблюдая за мной. Она подмечает куда больше, чем я ожидаю. — Учились? — длинно переспрашивает Роуз, сузив глаза. — И где сейчас этот урод? Уголки губ вздрагивают. Бокал в руке дергается, качнувшись, и я не могу бороться с мрачной улыбкой. — Мертв, — протягиваю, смакуя каждый звук. Из Роуз вылетает короткий смешок, но улыбка медленно соскальзывает с ее лица, пока она сверлит меня взглядом. Черные брови ползут наверх, и она недоверчиво приоткрывает рот, подавшись вперед: — Погоди. Ты серьезно? Заторможенное удивление переплетается с мрачными искорками. Глаза у Роуз поблескивают, и она жадно всматривается в мое лицо, выискивая ответ. Я киваю, и Роуз восторженно усмехается, тут же хмыкнув: — Надо же, я хотела предложить найти этого урода и прикончить. Жаль, что кто-то меня опередил, — она облизывает губы, и маниакальный блеск в глазах на мгновение пробуждает во мне укол тревоги. — Как это произошло? Мрачное торжество затухает, словно кто-то задул свечу. Пальцы вздрагивают, и я ударяю ноготками по стеклу бокала, протягивая: — Несчастный случай. Не знаю, остался ли в Хогвартсе хоть кто-то, кто верит в эту чушь, но Роуз ведь совершенно из другого мира. Ее такой ответ должен убедить. Игнорируя ее пристальный взгляд, я опрокидываю бокал, пытаясь скрыть неуместную дрожь. Да что со мной? Почему от этих мыслей внутренности сжимаются и назойливая тревога толкается в груди? Я помню каждое мгновение его смерти. Они отложились между извилин, вплелись в подкорку. Я ни о чем не жалею. Каждая секунда этих сцен вызывает во мне мурашки удовольствия. Так откуда это странное чувство? Роуз хмыкает так красноречиво, что вдоль шеи разбегается холодок: — Ну да, конечно, — она поводит подбородком и, сощурившись, абсолютно спокойно уточняет. — Кто способен так кардинально за тебя отомстить? У нее даже голос не вздрагивает, а меня передергивает. Ладони потеют, и в горле начинает першить. Побороть нервный порыв не выходит, и я резко тянусь к бутылке, расплескав виски. Глупости. Она просто неудачно шутит. Тема не самая подходящая, но Роуз никогда не отличалась чувством такта. — Никто, — слово вылетает сухим кашлем, и я прочищаю горло. — Никто бы не стал. Нет. Дело не во мне. Я бегала от этой мысли до слов Роуз, но она умудрилась вытащить на поверхность и это. Я вовсе не боюсь вины. Оказаться виноватой в смерти Нотта — не так и страшно. Липкий ужас обволакивает меня по другой причине. О том, что случилось, знают два человека. Блейз бы не стал. Он в состоянии контролировать себя и думать о последствиях. Да и не такие у нас отношения. А вот Гарри… Он ничего не знает наверняка, но мой брат — не идиот. Он может сопоставить пару очевидных фактов. Я помню, в каком состоянии он был. Отчаяние и вина вполне могли настолько затуманить его рассудок, чтобы толкнуть на безумие. Я отказываюсь в это верить. Не хочу даже думать об этом. Невозможно. Гарри — герой. Он милосердный, скованный миллионом принципов идеалист. Он бы не пошел на такое. Не смог бы. Быть причиной смерти какого-то ублюдка — не страшно. Но жить с мыслью, что мой чудесный светлый брат потонул во мраке и поставил на себе клеймо из мести за меня, я не смогу. Ни за что. Роуз цокает, возвращая меня в реальность, и тяжело вздыхает: — Вечно ты себя недооцениваешь, Поттер. То ли всерьез не понимаешь, то ли прибедняешься. Это бесит в тебе больше остального. Она так явно борется с желанием закатить глаза, что я охотно цепляюсь за эту деталь и концентрируюсь на ней. Лишь бы не думать о Гарри. Не тонуть в жутких предположениях. — Может, тогда не стоит угнетать себя моим обществом? — я легко вскидываю брови и натянуто усмехаюсь. Сцепиться с Роуз — самый простой способ переключиться, но она и не думает подыгрывать: — Еще чего, — Роуз хмыкает и окидывает меня смеющимся взглядом. — Ты, конечно, не подарок, но кое-что я поняла наверняка. В таких ситуациях лучше держаться вместе. Кто еще подаст руку, если не старая добрая соперница? Годрик, да что происходит? От абсурдности происходящего в ушах разливается шум. Я не могу осмыслить ее слова. Не могу найти подвох. В голове становится пусто. — Не нужна мне помощь, — огрызаюсь, до последнего цепляясь за привычное, хотя Роуз и не спрашивает. Кажется, у меня и выбора-то нет. Она мгновенно подтверждает опасения. Растянув губы в мрачной улыбке, Роуз усмехается и заявляет: — Разумеется, нужна, — поспорить она мне не позволяет. Подавшись вперед, Роуз сближает наши лица и, не отпуская мой взгляд, раздельно проговаривает. — Хватит, Поттер. Пора остановиться. Знаю, тебе сложно и больно, но так не пойдет. Я не позволю какому-то ублюдку уничтожить девушку, которой я мечтала стать. Сдавленный выдох — все, на что меня хватает. Пересохшие губы размыкаются. Я хочу отпрянуть, поспорить, встать и уйти, но вместо этого завороженно наблюдая за Роуз, безвольно застыв. Она быстро опускает руку в сумочку, и в мигающем свете в ее пальцах мелькает футляр помады. Щелчок колпачка заставляет меня вздрогнуть, но отстраниться я не успеваю. Роуз перехватывает мою руку, не позволяя отпрянуть, и тянется к моим губам, щедро нанося помаду. Пока я ошарашенно моргаю, сбитая с толку таким напором, ее пальцы ловко расстегивают пару верхних пуговиц платья. Я не успеваю прийти в себя. Роуз хватает со стола бутылку виски и порывисто поднимается, дергая меня за запястье: — Идем танцевать. Могу ли я вырваться? Определенно. Но я выдыхаю и послушно следую за Роуз в неизвестность. *** Душный летний воздух огладил лицо. В магловской части Лондона словно сама атмосфера отвергала волшебников. Малфой кашлянул, одергивая края пиджака, и огляделся. Мрачная грязная подворотня не внушала доверия. Обшарпанные стены низкого каменного дома отталкивали. Вдалеке мигала потрепанная вывеска. Возле нее шумно переговаривалась компания. Сбоку в мусорном баке гнили отходы. Малфоя передернуло. Ему претила сама мысль о том, что Поттер проводит время в подобном месте. Она действительно здесь? Действительно считает, что это лучший вариант? Может, домовик ошибся и что-то напутал или сам Малфой трансгрессировал не туда? Нет. Как бы ему ни хотелось погрязнуть в отрицании, в глубине души Малфой знал — Поттер где-то здесь. Он чувствовал ее присутствие. Блейз угрюмо вздохнул. Осматриваясь по сторонам, он скосил взгляд на Малфоя и хмуро буркнул: — Как мы все до этого докатились? Салазар его знает. Им всем нечего здесь делать. Но все же они здесь, вдыхают отвратительную вонь, вслушиваются в пьяный гогот и надеются, что все обойдется. Бездумно застыть и ужасаться из-за происходящего — бессмысленная затея. Делу это не поможет. Так он никогда не найдет Поттер и не вытащит ее из этого притона. Мысли о том, что, пока он стоит и мнется, Поттер находится где-то внутри этого убогого забытого Мерлином места, толкнула Малфоя вперед. Он решительно зашагал к вывеске. Блейз последовал за ним, благоразумно опустив руку в карман с палочкой. Малфой надеялся, что до этого не дойдет, но каждый приближающий шаг разрушал веру в отсутствие проблем. Компания возле вывески оказалась не такой уж и большой, но внушительной. Прежде чем Малфой успел оценить обстановку, высокий широкоплечий парень в кожаной куртке и рваных черных джинсах развернулся. Зацепившись за них взглядом, он смолк на полуслове и усмехнулся. Остальные тоже затихли, последовав его примеру. Развязная девица в короткой кожаной юбке хохотнула. Вытянутый угловатый парень присвистнул и протянул: — Что такое, парни? Заблудились? Вам разве не рассказывали, что в такое время не стоит заглядывать в наш район? Глупые самоуверенные маглы. Малфой мог парой взмахов палочки оборвать их жалкие жизни, а они стояли и нагло ухмылялись, снисходительно поглядывая на двух волшебников. Безумные. Блейз оскалился. Малфой заметил напряженное движение его руки и поспешил предотвратить стычку: — Мы не ищем проблем. Девица снова хохотнула и пьяно протянула: — Тогда идите отсюда, мальчики. Вам тут делать нечего. Одобрительный гул прошелся по компании. Малфой плотнее стиснул челюсти. Спокойно. У него есть цель. План не включал бессмысленную драку с маглами. Не стоит их провоцировать. Скосив на Блейза предостерегающий взгляд, Малфой пропустил выпад и спокойно отозвался: — Нам нужно внутрь. Мы пришли за подругой… Ему даже договорить не дали. Оглушительный хохот взорвал толпу. Вытянутый парень едва справлялся со смехом, щурясь. Голос у него трясся: — Чего? Да ни одна девчонка в этом баре не станет водиться с такими, как вы. Что ты тут заливаешь? Компания закивала, давясь смехом, пока вытянутый продолжал: — Не слышал большей чуши. Вам тут не место, парни. Вы… — Тише, Пол, — добродушно заявил широкоплечий парень. — Не нужно так грубить гостям. Что-то ты разошелся. Вытянутый моментально повернулся, и в его взгляде мелькнуло подобострастие. Не так уж и явно, но Малфой легко узнал этот взгляд. Обычно так смотрели на него. — Ты слышал, Коул? — воодушевленно заговорил Пол, радуясь, что на него обратили внимание. — Эти пижоны говорят, что в твоем баре их подруга, — он обернулся к Малфою и расплылся в гадкой улыбке. — Тогда нет у вас больше подруги. Она теперь наша. Попытка медленно выдохнуть и успокоиться провалилась. Этот придурок хотя бы предполагает, что говорит о Веронике Поттер? Такие слова в ее адрес не должны слетать с грязного языка какого-то жалкого магла. Малфой стиснул кулаки и медленно поднял подбородок, но прежде, чем расчетливая злость прорвалась наружу, Пол замолчал. Один предостерегающий взгляд Коула заткнул ему рот, и он наконец обратился к Малфою и Блейзу: — Вы точно ничего не напутали, парни? Меня никто не предупреждал, что ждет гостей. Империус решит все их проблемы. К драклам эту дипломатию. Нашли, с кем церемониться. — Она вполне могла забыть, — вклинился Блейз. — В последнее время она сама не своя. Зачем он влез, Мерлин? Малфой тут же ощутил, что они совершили ошибку. Из взгляда Коула разом исчезло все снисходительное веселье. Он посерьезнел и, сощурившись, протянул: — Боюсь, у нас слишком высокие требования к посетителям. Вы не проходите. Он понял? Может, он даже знал Поттер? Что могло их связывать? Почему он так стремительно переменился в лице? Миллион вопросов и рой неудобных предположений заполнили сознание. Мышцы напряглись. Одним Империусом тут не обойтись. Малфой обезвредит всю массовку, а потом хорошенько покопается в памяти этого парня. И если он найдет там что-то неподобающее — что угодно, — сам Мерлин его не защитит. Готовность действовать стучала в висках гулом крови. Малфой сощурился, не спуская глаз с Коула. Рука потянулась к палочке, и, когда пальцы стиснули древко, хлопнула металлическая дверь. Появившийся на улице парень показался смутно знакомым. Черные волосы, карие глаза, угловатая челюсть. Они уже виделись. Малфой напряг память. Кристофер, кажется. Тот тоже узнал Малфоя. Кристофер замер, уставившись на них с Блейзом, и натянуто выдохнул: — Привет. Малфой напряженно кивнул. Происходящее нравилось ему все меньше с каждой новой деталью. Поттер тут развлекается с этим придурком? Да что у нее в голове? Совсем спятила? Коул встрепенулся, поворачивая голову. Взгляд его оттаял, и он уточнил: — Ты их знаешь, Крис? Тот медленно кивнул и подвигал губами. Видимо, пытался подобрать подходящие слова для представления, но не особо справился и заговорил, запинаясь: — Да. Это… Мы познакомились весной. Он был с Вероникой на фестивале. Они, вроде как, вместе… Вроде как? Да что этот магл о себе возомнил? Вспышка раздражения потухла от простой мысли. Поттер не рассказала Кристоферу, что они расстались. Не рассказала, Мерлин. Это ведь что-то значит? Он здесь не зря. — Малышка Рони? — недоверчиво переспросил Коул, возрождая в Малфое яростный прилив ревности. Да кто он такой, чтобы так ее называть? — Тот ее парень? Взгляд Коула скользнул к Кристоферу, и выразительное движение бровей кольнуло Малфоя подозрением. Что это за переглядки? Что все это значит? Кристофер быстро кивнул и отвел взгляд. Нервное движение подбородком его выдало, и он спешно бросил: — Все в порядке. Пусть проходят. Я их провожу. Салазар, до чего они докатились? Им помогает какой-то жалкий магл. Зачем? Ради чего? Сложно сказать, что в их единственную встречу они пропитались друг к другу взаимной симпатией. Коул прищелкнул языком и неодобрительно качнул головой, но все же согласился: — Как знаешь, Крис. Дело, конечно, твое, но, по мне, ты поступаешь глупо. Кристофер вскинулся и резко развернулся, шагая к металлической двери и жестом призывая следовать за ним. У Малфоя дернулась щека. Это просто унизительно, но если этот танцор-недоучка — его путь к Поттер, то он переживет. Стоило двери отрезать их от враждебных взглядов, как Кристофер повернулся и бросил: — Не обращайте на брата внимания. Он много додумывает. Малфой настороженно кивнул, но отвечать не спешил. Они оказались в узком темном коридоре. Ничего вокруг не было видно. Лестница под ногами уходила вниз, а оттуда лилась яростная музыка и режущий глаза дым. Миновав десяток ступеней, Кристофер резко затормозил и, повернувшись к Малфою, процедил: — Это не ради тебя. Ты мне не нравишься, но я беспокоюсь за Веронику. С ней что-то не так, и если ты можешь что-то сделать… — Я разберусь, — коротко отрезал Малфой. Даже в темноте он заметил недовольный блеск в глазах Кристофера. Тот постоял еще пару секунд, сверля Малфоя испытывающим взглядом, а потом молча зашагал вниз. Между ребер кольнула паника. Малфой знал, что ничего хорошего его здесь не ждет, но каждый встречающийся на пути знак вопил о том, что дело плохо. Нужно подготовиться к худшему. Нужно загнать бурлящую кровь обратно в вены. Нужно держать себя в руках. Что бы он там ни увидел, нельзя забывать — Поттер действительно не в себе. Это не ее решения и выборы. Ей нужна помощь, а не уничтожающие оскорбления. Кристофер оказался в зале первым и, сделав пару шагов вперед, застыл. Малфой брезгливо поморщился, не сразу придав этому значение. Спертый запах спирта и пота толкнул к горлу тошноту. Музыка оглушала, мешая ориентироваться. Взгляд зацепился за спину Кристофера, и Малфой собрался было проследить за его потерянным взглядом, когда толпа танцующих взорвалась всплеском захлебывающегося подбадривающего свиста и выкриков. Он вскинул голову и тут же понял Кристофера. Ноги вросли в пол, дыхание перехватило. В баре моментально стало душно. Барная стойка посреди зала превратилась в сцену. Две женские фигурки танцевали на ней, приковывая взгляд. Стоило заметить их, и отвернуться уже не было и шанса. Длинные тонкие ножки. Острые бледные коленки. Плавные развязные движения, от которых сбивалось дыхание и пересыхало в горле. Поттер запрокинула голову, и море черных пружинок вздрогнуло, открывая шею. Вторая девушка — Роуз, кажется, Малфой едва ее помнил, — потянула Поттер на себя. Они прижимались друг к другу, тяжело дыша, и их тела сплетались. Мерлин милостивый, он провалился в свою больную фантазию. Голова пошла кругом. Пальчики Роуз вплелись в волосы Поттер, собирая их в хвост на затылке. Та подалась навстречу, и ее рука беззастенчиво скользнула по талии Роуз, падая к бедрам. Какого дьявольского фестрала? Почему они обнимаются, жмутся друг к другу и задыхаются? Почему у них так блестят глаза? Откуда эта плавность в движениях? Тонкие пальцы, сжимающие одежду, дразнящие поглаживания, томные взгляды. У Малфоя заложило уши. Это ведь видит не только он. Все остальные тоже. Им нельзя смотреть. Он собрался было обернуться к Блейзу, но не успел, а через мгновение задохнулся. Нос Роуз скользнул по шее Поттер. Она оставила яркий красный отпечаток на ее коже, а Поттер наклонила голову. Роуз подалась навстречу. Когда их губы встретились, толпа бешено засвистела, а Малфой окончательно потерял ощущение реальности. В паху болезненно заныло. Глотку царапнула сухость. Рука взметнулась к галстуку, дергая душащий узел. Поттер закрыла глаза, выгибаясь. Ее пальцы скользили по пояснице Роуз, поглаживая. Роуз сжала ее бедра и, подцепив юбку, дразняще приподняла ее, не позволяя никому увидеть лишнего. В ушах пищало, когда опешивший Кристофер медленно повернулся. Его голос едва пробился сквозь туман и шум: — Кажется, парни из нас так себе, если моя бывшая увела у тебя девушку. Малфой мазнул по нему бездумным взглядом, но тут же отвернулся. Поцелуй прервался. В руках Роуз мелькнула стеклянная бутылка. Она приложилась к ней, делая пару жадных глотков, и, оторвавшись, протянула Поттер. Ее губы — снова алые, Мерлин! — жадно обхватили горлышко. Рука Роуз дрогнула, проливая янтарную жидкость. Взгляд неотрывно следил за мелкими каплями, стекающими по длинной тонкой шее. Тело окаменело, каждая клеточка налилась тяжестью. Малфой не мог дышать. Не мог думать. Не мог двигаться. Безжалостное желание стучало в висках. Сознание затопил густой туман. Мир вокруг перестал существовать. Ничего больше не было, кроме Поттер в мокром платье, жмущейся к Роуз, ее тонких ножек и вызывающих движений. Мерлин, помоги. Малфой никогда прежде не чувствовал себя настолько безвольным. Мысли исчезли, вытесняясь безумным жаром и настойчивым желанием. Это его Поттер. Его. Она принадлежит ему. Сколько бы они ни пытались бежать, бороться и сопротивляться, это бесполезно. Они должны быть друг у друга, иначе все лишено смысла. Туман так безнадежно заполнил сознание, что Малфой пропустил момент. Поттер повернула голову, и темный изумрудный взгляд вонзился в его лицо, скручивая внутренности. Алые губы искривила мрачная улыбка. Он не задавался вопросом, как это возможно. Очевидно. Они всегда найдут друг друга. Всегда заметят в толпе. Мерлин возьмет их за руки и поведет навстречу, и нет силы, способной им помешать. Хотелось оказаться рядом с ней, но ноги отказывались двигаться. Малфой не смог сделать ни шага. Ему оставалось только смотреть, как Поттер наклоняется к Роуз и ее губы двигаются, касаясь уха. Он чувствовал, как горячее сбившееся дыхание опаляет кожу, и тугой колотящийся узел внизу живота закручивался еще плотнее. Брови Роуз приподнялись. Она двинула головой и, проследив за взглядом Поттер, повернулась. Жуткая улыбка растянулась на лице Роуз. Она что-то шепнула Поттер. Та хмыкнула, не отводя от Малфоя взгляд. Он ощутил, что сейчас умрет, но даже не попытался спастись. Такая смерть его вполне устраивала. Роуз наклонилась. Она облизнула губы, и через секунду ее язык снова скользнул в рот Поттер. Рука упала к ягодицам, дразняще приподнимая юбку, и скрылась под тканью. Поттер качнула бедрами, прикрывая глаза, и ее сдавленный выдох долетел до Малфоя через весь зал, музыку и крики. Горячие мурашки облепили кожу, приподнимая волоски. Поттер снова двинула бедрами и распахнула глаза. Когда ее взгляд осколком врезался в Малфоя, сердце яростно ударило в грудину и замерло. Его шатнуло. Малфой жадно сглотнул и приоткрыл рот, выпуская сдавленный выдох. Глаза Поттер дурманили, не позволяя отвернуться. Что-то вцепилось в его плечо, стискивая до боли. Малфоя тряхнуло. Голова дернулась, и он заметил вытянувшееся лицо Блейза. Его губы шевелились, но Малфой не смог разобрать ни слова, зато наваждение чуть отступило. Он мотнул головой и прикрыл глаза. Нужно что-то сделать. Нужно это остановить. Нужно все исправить. Сердце заметалось в грудной клетке, выламывая ребра. Голова кружилась, но Малфой сделал неровный шаг к барной стойке. Поттер его заметила. Она снова что-то шепнул Роуз и высвободилась из ее рук, соскальзывая на пол. Неужели она так ничего и не поняла? Неужели надеялась затеряться в море тел? Черта с два. Он найдет ее. Сгребет в охапку и вытащит отсюда. Перенесет в безопасное место, запрет в поместье во Франции, где никто не сможет ей навредить, и она будет принадлежать только ему. Идеальное решение. Малфой ринулся сквозь толпу. Кристофер дернулся за ним. Блейз не отставал. Свет мигал, сбивая. Люди толкались. Малфой понял, что Поттер его провела, только когда оказался в капкане танцующих тел. Он дернулся вправо. Ничего не заметив, метнулся влево. Разрываясь на части, Малфой хаотично толкался из стороны в сторону, всматривался в лица, цеплялся за чужие фигуры, но не находил Поттер, пока интуиция не вынудила его вскинуть голову. Взгляд сам напоролся на нее. Поттер оказалась возле входа вместе с Роуз. Зеленые глаза насмешливо сверкнули, и она резко развернулась, скрываясь на лестнице. Фестралье дерьмо. Безумная больная тяга толкнула Малфоя между лопаток. Он ринулся к выходу, распихивая людей, и только у лестницы понял, что Блейз и Кристофер все еще с ним. Ступени плясали перед глазами. Металлическая дверь появилась внезапно, и Малфой яростно толкнул ее, вылетая на улицу. Ветер ударил в пылающее лицо, но не отогнал жар. Малфой не видел ничего вокруг. Взгляд врезался в спину, прикрытую ворохом кудрей, и из груди вырвался хриплый окрик: — Поттер, стой! Он был уверен, что она не послушается, но голос Малфоя все еще имел над Поттер жуткую власть. Она застыла. Роуз обернулась и что-то быстро ей зашептала. Компания возле дверей замолчала, внимательно наблюдая за происходящим, но Малфою было плевать. Все вокруг перестало существовать. Он не чувствовал направленные на него взгляды, не замечал держащихся рядом Забини и Кристофера, ничего не слышал, кроме собственного сбившегося дыхания. Осталась только маленькая фигурка Поттер, и Малфой зашагал к ней, едва передвигая ногами. Зеленый взгляд убивающим заклинанием мелькнул в темноте. Поттер обернулась, когда Малфой сократил расстояние между ними и оказался рядом. В груди болезненно кольнуло — Поттер на него даже не посмотрела. Изумрудный взгляд не скользнул по нему даже мельком, а вот Малфой не мог перестать пялиться на ее лицо. Алые губы с размазанной помадой вздрогнули и сложились в искусственную улыбку: — Привет, Забини, — Поттер повела подбородком, и глаза ее сверкнули. — Не ожидала увидеть тебя здесь. Но это приятный сюрприз. Слышала, у тебя состоялась помолвка? Поздравляю. Лицо Блейза казалось пепельным. Он смотрел на Поттер так, словно вместо нее видел инфернала, и напряжение в его взгляде разбавлялось взволнованными всполохами. — Спасибо, — хрипло выдохнул он, едва справляясь с голосовыми связками. Забини не знал, куда себя деть, и с радостью бы растворился в ночной темноте, но Поттер не собиралась входить в его положение и продолжала свою нарочито радостную атаку вопросами: — Как тебя сюда занесло? Особенно в такой важный вечер. Захотелось развлечься? Это отличное место. Как тебе? Блейз дернул головой, скосив взгляд на Малфоя. В его глазах мелькнула растерянная паника. Нервно сглотнув, он опустил подбородок и промямлил что-то невнятное, а потом махнул рукой. Терпение Малфоя иссякло. Он шагнул на Поттер, но она мгновенно отшатнулась. Голос у него подрагивал: — Серьезно, Поттер? Будешь делать вид, что меня не существует? Это просто смешно. Сожаление молнией мелькнуло в сознании. Не стоило ему этого говорить. Малфой прикусил кончик языка, но последствия уже обрушились на него огненными градинами. Лучше бы Поттер и не смотрела на него. Она повернула голову, и темная зелень обжигающе резанула по лицу. Мохнатые брови поползли наверх, и она задумчиво вытянула губы в трубочку, переспрашивая: — Тебе смешно? Так чего ты не смеешься? — из ее голоса исчезла вся легкость. Он стал чужим. Хрустящим и острым, оставляющим рубцы каждым звуком. — Что ты здесь забыл? Если считаешь, что я жду, когда тебе захочется развлечься, то это не так. Зачем? Мерлин, зачем, Поттер? Перед кем тут ломать комедию? Не нужны эти маски. Не нужна броня. Он готов поднять белый флаг. Не нужно метать в него убивающие заклинания. Малфой знал, что сполна заслужил каждое злое слово, каждую насмешку и издевку. Ему нельзя отвечать тем же. Лимит исчерпан слишком давно. Сжав челюсти, он прямо встретил ее насмешливый взгляд и твердо произнес: — Нам нужно поговорить. План простой. Они окажутся наедине, без свидетелей, и все станет проще. Так всегда. Когда они только вдвоем, мир становится совершенно другим. Их собственная волшебная вселенная, где все существует по иным правилам. — Не о чем нам говорить, — легко парировала Поттер, даже не потрудившись вложить в слова эмоции. И что ему делать? Рухнуть на колени и умолять? Цепляться за подол юбки и выпрашивать прощение? Уговаривать? Приводить аргументы? Схватить ее за руку и утащить подальше отсюда? Если хоть что-то поможет, Малфой готов испробовать все варианты. — Пожалуйста, Поттер, — тихо выдохнул он. Рука приподнялась инстинктивно. Он потянулся к ее запястью без всякой задней мысли. Просто коснуться. Ощутить под подушечками пальцев теплую гладкую кожу. Почувствовать, как кровь ускоряется от одного легкого прикосновения. Но Поттер отреагировала пугающе бурно. Она дернулась назад, захлебнувшись паникой. В зеленых радужках мелькнула сталь, и голос разрезал ночную тишину: — Не трогай меня. Не смей ко мне прикасаться, Малфой. Никогда больше. Она говорила это столько раз, что Малфой и со счету сбился, но никогда прежде эти слова не били так больно. В них звенела жуткая смесь эмоций — паника, страх, отвращение, обида. Малфой натужно сглотнул. Он принял бы, избегай Поттер любых прикосновений, но сцена на барной стойке говорила, что это не так. Почему, Мерлин? Он ничего ей не сделал. Он виноват в кошмаре, обрушившемся на нее, но он пытается все исправить. Делает, что может. Ему нужен всего лишь крошечный шаг навстречу. Он его не заслужил, но только так можно все исправить. — Эй, Рони, — напряженный голос Коула прошил ночную тишину, долетая от застывшей компании, — все в норме? Помощь не нужна? Да к фестралам их всех. Куда они лезут? Как можно вмешиваться в вещи, которые просто непостижимы для их понимания? Уголок рта Поттер дернулся, искривляя линию губ. Потемневший взгляд врезался в лицо Малфоя жутким язвительным предупреждением. Она приподняла брови и сощурилась. Да нет, Салазар. Она не станет. Поттер может злиться, ненавидеть его, проклинать, но не станет втягивать посторонних в то, что только между ними. Это совсем не в ее духе. Не в духе Поттер, которую он знал. Девушку перед собой Малфой едва узнавал, и на мгновение в сознание закрались сомнения. — Какая уж тут норма? — хмыкнула Поттер, взращивая напряжение в и без того подобравшейся компании. — Но я справлюсь. Спасибо, Коул. Чужое имя резануло слух. Да что их связывает? Всего лишь очередной друг Поттер, очарованный ее притягательным светом, или что-то другое? Малфой напряженно сглотнул, а Коул настороженно протянул: — Не стоило его пускать? Я понял, что он твой парень. Святые фестралы, он вообще-то стоит рядом. Почему они общаются так, словно Малфоя здесь и нет? Он не привык чувствовать себя пустым местом и раздраженно стиснул кулаки, но самый болезненный предательский удар только ждал его. Блейз предостерегающе кашлянул — видимо, заметил приближение бури раньше, — и Малфой вскинул голову. Алые губы растянула мрачная ухмылка. В радужках мелькнули мстительные искорки, и Поттер медленно свела брови, протягивая: — Парень? Кто сказал тебе такую чушь, Коул? Нет, Мерлин. Остановись, Поттер. Он заслужил каждый возвращенный удар, но сейчас не время и не место. Не надо. За грудиной кольнуло. Блейз отрешенно смежил веки. Кристофер недоверчиво повел подбородком. Малфой открыл было рот, но Поттер уже сцеживала: — Всего лишь случайная связь. Маленькое недоразумение. Паршивая попытка развлечься, не оправдавшая ожиданий. Круг замкнулся. Малфой прекрасно понимал, что Поттер всего лишь возвращает ему должок, но каждый звук, слетающий с ее языка, вспарывал грудную клетку. Ее губы выбрасывали эти слова. Ее голос озвучивал эту грязь. Ее глаза подернулись пеленой издевки и брезгливой насмешки. Поттер в секунду стала от него дальше, чем в начале года. Совершенно чужая, обросшая непробиваемой броней. Открытие ударило по Малфою сильнее, чем он ожидал. Вдох дался с трудом и разнес в легкие стеклянную крошку. Роуз расплылась в торжествующей улыбке и коснулась плеча Поттер. Она казалась единственной, кто понимал, что происходит. Остальных сковала недоуменная тишина, пока напряженный голос Коула ее не разбил: — Все-таки какие-то проблемы? Поттер опустила подбородок. Оценивающий задумчивый взгляд прибил Малфоя к месту. Она облизнула губы и, помедлив, повторила: — Я справлюсь. Конечно, справится. Он полностью в ее власти. Обезоружен, раздавлен, уничтожен. Он сделает все, что она скажет. Четкое понимание паническим ужасом лизнуло затылок. Нужно взять себя в руки. Нужно вернуть хотя бы крупицы контроля над собой, иначе он обречен. Иначе ничего не выйдет. Коул тяжело вздохнул, но все же кивнул, добавляя: — Хорошо. Но не забывай — никто не посмеет тебя обидеть на моей территории. Ты же знаешь, что можешь на нас положиться? Поттер повернулась к компании у входа всем корпусом и вдумчиво кивнула, улыбаясь. Не криво, не натянуто, а широко и искренне. На мгновение в ней проскользнули прежние черты, и в Малфое затеплилась погасшая надежда. Она все еще здесь. Просто где-то далеко, загнанная во мрак всеми ужасами, которые ее поглотили. Нужно всего лишь достучаться. Кто сможет, если не он? На Малфоя Поттер не взглянула. Дернув подбородком в сторону угла, она шагнула туда, но затормозила, тихо проговаривая: — Я делаю это только ради них, Малфой. Потому что я знаю, на что ты способен. Очередная словесная пощечина. Заслуженная, но от этого не менее жестокая и болезненная. Малфой сглотнул и прикрыл глаза, покорно шагая за Поттер. Она шла вперед уверенно. Плечи расправлены, спина прямая, кудри подскакивали на каждом шагу. Малфой вертел в голове бесконечный ворох слов. Ему столько нужно сказать. Столько нужно донести до нее. Объяснить, вразумить, утешить. Добраться до той Поттер, которая погрузилась в беспробудный сон, раздавленная кошмарами реальности. Свернув за угол, она остановилась, упираясь лопатками в стену, и приподняла ногу, согнув колено. Малфой завороженно уставился на тонкую голень — все мысли разом растворились. Пустота заклубилась в голове, и голос, сухой и безжизненный, показался чужим: — Что ты делаешь, Поттер? Плохо. Нельзя начинать разговор с претензий. Не с ней. Не сейчас. Темная ледяная зелень брызнула насмешливыми искорками. Поттер непонимающе сморщила нос, сводя брови, и вкрадчиво уточнила: — О чем ты? Знай он ее чуть хуже, даже поверил бы в искреннее непонимание, но Малфой знал ее слишком хорошо. Лучше, чем кого-либо другого. Лучше, чем себя. И в этом была главная проблема. Малфой раздраженно стиснул челюсти. Она даже не пыталась. Ни крошечного шага навстречу. Досада кольнула между ребер, губы поджались, и он вскинул голову, окидывая Поттер сощуренным взглядом. Не хочет нормально говорить — ее дело. Малфой процедил: — Что ты устроила? Что в твоей голове? — проглотив откровенную издевку, скользнувшую в ее лице, он стиснул кулаки и добавил. — Танцы на барной стойке, литры алкоголя, развратные поцелуи Мерлин знает с кем. Думаешь… Едкий глухой смешок прервал его возмущения. Поттер наклонила подбородок, обдавая Малфоя томной темной зеленью, и изогнула бровь, с придыханием уточняя: — Ты что, ревнуешь, Малфой? — ее пальчик прошелся по коже вокруг рта, очерчивая контур губ, стирая размазанную помаду, и Поттер кокетливо повела плечиками. — С чего бы? У тебя больше нет на это права. Мерлин, конечно, есть. Кто запретит ему ревновать? Как возможно запретить это жуткое ноющее чувство между ребер, от которого распирает грудную клетку и ладони чешутся от желание использовать непростительные? Если есть способы контролировать этот мрак, Малфой с радостью их выслушает, но не сейчас. Ревновать к Роуз? К девчонке? Серьезно? Дело вовсе не в этом. Довольная ухмылка Поттер сбила дыхание, распуская стаю мурашек, но Малфой гневно сжал зубы. Совсем спятила? Окончательно потеряла рассудок и перестала понимать, в чем проблема? Мышца в теле заныли от напряжения. Ноздри вздрогнули, и Малфой сплюнул: — Да о чем ты, Поттер? — злой острый взгляд ее даже не оцарапал. — Ты понимаешь, о чем говоришь? Приди в себя. Ты можешь развлекаться, как пожелаешь, но это просто небезопасно. Нельзя этого не понимать. Нельзя не замечать очевидное. Крохи здравого смысла должны сохраняться даже в ее безумной голове. Мимо. Поттер поморщилась и, хохотнув, переспросила: — Ты будешь говорить мне о безопасности? — ее издевка пролетела мимо, и она закатила глаза. — Никто здесь не причинит мне вреда. Коул… Ему не хватило терпения. Малфой фыркнул и скрестил руки на груди, старательно сцеживая каждый ядовитый звук: — Ты себя слышишь, Поттер? Коул? Этот напыщенный самоуверенный магл? Да он даже понять ничего не успеет, — он прикусил кончик языка, глотая угрозы и мрачные варианты развития событий, и покачал головой. — Тебе напомнить твою фамилию? Рассказать, что происходит вокруг? Зачитать заголовки новостных статей? Если ты забыла о нашем мире, это не значит, что и он о тебе забыл. Насмешка и безразличие слетели с ее лица. Поттер поджала губы и упрямо задрала подбородок. Голос у нее не дрогнул, но игривость и непоколебимая уверенность из него исчезли: — Никто не станет здесь искать. Магловское захолустье. Крошечный никому не известный бар. Так просто, что даже смешно. Ее нелепые аргументы разбивались очевидным фактом, и Малфой усмехнулся: — Если даже я выследил тебя за пару дней, как думаешь, сколько потребуется другим? Они оба знали ответ. Возможности Малфоя не шли ни в какое сравнение с теми, кто противостоял семье Поттер. То, что ее пока не нашли, говорило только о том, что никто еще и не искал. Это всего лишь вопрос времени. У Поттер дернулась щека, но она слишком упрямая, чтобы признать чужую правоту. Несогласие сузило глаза и вытолкнуло шипение: — Это потому что ты одержимый психопат. Больной. Сколько уже было этих оскорблений? Сколько еще будет? Неужели это действительно необходимо? Да, Поттер. Да. Ты права. Он одержимый. Безумный. Больной. Только вот не это сейчас главное. Белесые брови издевательски выгнулись. Малфой хмыкнул и нарочито облегченно протянул: — Повезло, что ваши враги — чудесные добрые здоровые волшебники. Язык не поворачивается назвать кого-то из них психопатом, верно? Торжествующий взгляд вцепился в лицо Поттер. Он победил. Ей нечего противопоставить. Нечем крыть. Все очевидно и логично, и даже Поттер должна это понимать. Не обязательно признаваться, но мысль должна закрепиться в ее сознании. Сопротивление исказило ее лицо, превратив в отрешенную безликую маску. Поттер повела подбородком и, распрямив плечи, бесцветно заявила: — Это не имеет никакого значения. Это мой выбор, и не тебе его осуждать. Малфой едва преодолел желание зажмуриться и мученически выдохнуть. Непробиваемая. Сколько можно нести чушь и делать вид, что она говорит что-то адекватное? — Замаскированное самоубийство — это дерьмовый выбор, Поттер. Изумрудные глаза распахнулись. Поттер возмущенно подалась вперед, с вызовом задрав подбородок, и сплюнула: — Мне так легче, ясно? Это помогает. Она мгновенно пожалела о слетевших словах — поджала губы и захлопнула рот. Даже взгляд отвела, не рискуя дарить Малфою возможность раскопать там новые детали. Но он и так все знал. Это жалкий самообман. Алкоголь, сомнительные компании, дурманящие вещества и саморазрушение не помогают. Никогда. Ни в чем. Даже иллюзия спасения слишком короткая, чтобы искренне в нее поверить. Малфой шагнул к Поттер и медленно покачал головой, тихо спрашивая: — Серьезно? Помогает от чего? Салазар, идиот. Из бесконечного пространства возможных слов он выбрал самые неподходящий. Поттер не собиралась закрывать глаза на эту ошибку. Она подняла голову и процедила: — Мои причины тебя не касаются. Стена терпения рухнула мгновенно. Беззвучно и без предупреждения. Они ходили по замкнутому кругу. Бесконечный цикл. Безумный и беспощадный. У Малфоя свело скулы. Гримаса раздражения искривила губы. По коже рассыпался злой сковывающий мороз, просачиваясь в каждый срывающийся с языка звук: — Да неужели, Поттер? Мне так не кажется. Я, блять, не согласен, — он швырял в нее слова, но Поттер стояла, не поддаваясь, держась из последних сил, и Малфой сдался, отпуская контроль. — Расскажи, как тебе это помогает. Давай. Скажи, что не помнишь, что с тобой произошло. Скажи, что не думаешь об этом. Не вспоминаешь. Сколько тебе нужно выпить, чтобы перестать ощущать чужие прикосновения? Когда ты закрываешь глаза, память не подкидывает тебе настолько реальные картины, что ужас парализует? Давай. Сможешь солгать, не выдав себя? Поттер побелела так, что алые губы показались кровавой кляксой на листке бумаги. Она глотнула воздух, но подавилась им. Подбородок дрожал, несмотря на упорные попытки взять себя в руки. В сожалениях не было смысла. Убийственная тирада все еще стучала в сознании. Яростный гул крови сливался с ней, лишая ощущения реальности. Малфой рванул вцепившийся в шею воротник рубашки и врезался взглядом в лицо Поттер. У нее дрожали брови. Голос осип и скакнул вниз: — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Какая идиотка, Мерлин. Ей давно пора перестать слепо верить в то, что кажется самым простым и очевидным. Стоит копнуть немного глубже, задуматься всего на минуту — и картина соберется во всей полноте. Потому что один факт тянет за собой другой. Потому что другие варианты исключены. Потому что они знают друг друга слишком хорошо, чтобы обманываться. Просто открой глаза. Оглянись. Отбрось глупое желание отрицать очевидное. — Да хрена с два, Поттер, — рявкнул Малфой, переводя сбившееся дыхание. — Я знаю больше, чем ты думаешь. Больше, чем тебе бы хотелось. И не смей говорить, что меня это не касается, потому что я уже в этом дерьме. В сознание мгновенно хлынули картины, неотступно преследующие Малфоя. Торжествующая ухмылка Нотта. Заплаканное лицо Поттер. Ссадины на бледной коже. Ее безумная ледяная улыбка, когда он швырялся оскорблениями. Слова, которые он никогда бы не хотел слышать. И кровь. Много крови. Целое море. Красный — поистине цвет Поттер. Она пошатнулась, шумно выдохнув, и вздрогнула всем телом. Изумрудные радужки заполнились диким ужасом. Острый подбородок дернулся, и она мотнула головой, одними губами выдыхая: — Нет. К фестралам. К дьяволу. К Мерлиновой бабушке. — Да. Короткое слово зазвенело в ушах, вибрируя в воздухе. Малфой подался вперед, протягивая руку. Всего лишь коснуться ее. Показать, что он не для издевки все это говорит. Донести свои намерения без лишних слов — так честнее и понятней. Доказать, что он не причинит ей вреда. Подушечка большого пальца коснулась кисти Поттер, и у Малфоя заложило уши. Глотку царапнул ужас. Кожа под пальцами оказалась ледяной, рука — окаменевшей. Она словно неживая. Поттер вскинулась, выдергивая кисть. Изумрудная ярость захлестнула Малфоя. Волна гнева едва не сбила его с ног, а Поттер толкнула его в плечо, заставляя отшатнуться. Она зашипела, сплевывая каждое слово: — Не прикасайся ко мне, Малфой. Не трогай меня. Не смей говорить со мной больше. Никогда. Ни о чем. Но об этом — особенно, — алые губы дергались, черные кудряшки выбились на лицо и подрагивали. Ни единого шанса. Ни одного слова. Что бы он ни сказал, это не поможет. Что бы ни сделал — они обречены. Сколько можно цепляться за пустую несбыточную мечту? За красивую, но невоплотимую фантазию? В груди кольнуло. Малфой сжал пальцы, хватая воздух. Нет у него ничего больше, кроме этой мечты. Она — единственное, что движет им. Единственное, что помогает удержаться на краю безумия. Он будет цепляться. Будет продолжать, пока есть еще хотя бы крохи сил. Пока он сможет цепляться. Пока пальцы не разожмутся и рука мертвой безжизненной плетью не повиснет вдоль тела. — Послушай, Поттер, — слова застревали в глотке, царапались, сопротивлялись, но Малфой упрямо выталкивал их наружу. — Я здесь не от скуки и не из желания добить тебя. Ты можешь считать как угодно, но меня это тоже касается. Мне не все равно. Вся это имеет для меня значение. Ты имеешь. Только ты. Поттер прикрыла глаза и шумно сглотнула. Черные брови свелись. У нее дрогнули губы, и она жалобно протянула: — Прекрати, Малфой. Пожалуйста, остановись. Хватит, — она все-таки взяла себя в руки и открыла глаза. Болезненное придыхание пропало. Слова перестали походить на всхлипы, и голос выровнялся, становясь пустым и бесцветным. — Зачем ты это делаешь? Не надо, во имя Мерлина. За что ты так со мной? Она смотрела не на Малфоя, а сквозь, и медленно качала головой. Малфой потерял все слова, которые собирался сказать, всматриваясь в ее болезненно бледное отрешенное лицо, но губы почему-то все равно зашевелились, и язык ударился о небо: — Я люблю тебя, Поттер. Сердце оборвалось и провалилось. Сознание залил шум. Легкие сжались, выталкивая воздух, а в груди словно расплескался огонь. Как она смогла сказать ему такое? Как пережила эту жуткую смывающую все вокруг панику? Как смогла дышать, когда слова слетели с языка? Святой Салазар, как он посмел ответить ей тогда этой отвратительной чудовищной фразой? Как его грязный язык повернулся? Поттер застыла. Не двигалась, не моргала, даже не дышала. Ее взгляд наконец-то сосредоточился на Малфое. Она смотрела на него целую вечность. Мучительную, бесконечную, заполненную гулкими ударами сердца и липким ужасом от соскользнувших с языка слов. В ее лице так ничего и не промелькнуло. В глазах застыла убийственная отрешенность. Поттер качнула подбородком и мягко протянула: — Это пройдет, Малфой. Ни торжества, ни злорадства. Она вернула Малфою должок, но даже не насладилась победой, а ему показалось, что мир сложился карточным домиком, погребая его под обломками. Звуки исчезли. Краски пропали. Все вокруг заполнила острая вспышка боли. Не Круциатус, не адское пламя. Просто голос Вероники Поттер, способный выкручивать жилы, крошить кости, кромсать внутренности. Поттер шагнула в сторону и прошла вперед, обходя Малфоя. Он не понял, что она ушла. Не увидел, сверля пустым взглядом серую обшарпанную стену. Малфоя потянуло вниз, и он, пошатнувшись, опустился на корточки. Рука взметнулась к голове, пальцы вцепились в волосы. Сознание зацепило единственную мысль. Он не понимал, как Поттер пережила этот грязный мерзкий удар, потому что Малфоя он прикончил.

***

Только добравшись до поместья, Блейз позволил себе выдохнуть. Миновав крыльцо, он застыл в темном холле, прислоняясь лопатками к стене, и запрокинул голову. Прохлада камня лизнула затылок, но не остудила. Перед глазами все еще плясали обрывочные, лишенные смысла и связи сцены. Он думал, что ничто не поразит его сильнее вида отплясывающей на барной стойке Поттер, целующейся с какой-то магловской девчонкой. От одного взгляда на это мысли закручивались и оттеснялись на задворки сознания бессмысленным гневным туманом. Видеть ее такой — пустой, со всей этой напускной вульгарностью, переломанной и ядовитой, — было жутко. В груди что-то тлело, набухая. Блейз помнил Поттер другой — яркой, живой, теплой. Струящийся зеленый взгляд, радостная улыбка и совершенно особый мягкий свет, принимающий в свои умиротворяющие объятия рядом с ней. Все это исчезло, словно и не было никогда. Но Блейз ведь помнил. Знал наверняка, что было. Контраст разрывал его на части, заставляя бездумно смотреть на происходящее и мысленно растворяться. Не должно было ничего подобного с ней произойти. Только не с Поттер. Блейз выдохнул и потер переносицу. Мерлин, как же он ошибся, когда решил, что картины хуже не увидит. Когда Поттер вернулась из-за угла одна, следовало понять, что дело плохо. По ее пустому жуткому лицу. По отсутствующему взгляду. По побелевшим сжатым в кулаки пальцам. Но он не понял. Даже решил сперва оставаться на месте. Не тревожить Малфоя, позволить ему прожить их разговор, что бы там ни случилось. Время текло, насмехаясь над ними, а Малфой все не возвращался. И тогда Блейз решил проверить, в порядке ли он, а вместо этого потонул в волнах ужаса. Никогда прежде он не видел Малфоя в таком состоянии. Он не говорил. Не реагировал. Ничего не слышал. Сидел на корточках, скрючившись, смотрел строго перед собой и не дышал. Серый взгляд не фокусировался на лице Блейза, как бы он ни старался. Вот где настоящий ад. Видеть вместо Драко Малфоя пустую разбитую оболочку хуже смертей, рек крови и всех бесчинств Пожирателей. Рухнул последний рубеж обороны привычного мира. Не выдержал натиска хаоса и безумия. Беспросветная убийственная тьма поглотила и его. Блейз помнил ледяные мурашки, скользнувшие по коже. Они все еще были с ним, танцевали вдоль позвоночника, облизывали шею, прыгали к затылку. Помнил, как тягучая безнадежность обнимала его, мешая вдохнуть. Как назойливая игла ужаса колола сознание, парализуя мысли. Он даже решил на мгновение, что Поттер наслала на Малфоя какое-то чудовищное проклятье, но пришлось признать, что это нечто другое. Даже если так, то магия тут ни при чем. Сцены всплывали в голове урывками, соединяясь только липким ледяным ужасом. Блейз не знал, что ему делать. Он звал Малфоя, тряс за плечи, тянул наверх, просил, угрожал, обещал помочь, даже врезал ему разок, но все без толку. Ему едва удалось пробиться. Блейз помнил только пенящееся серое отчаяние, окатившее его с ног до головы. Малфой не отвергал помощь — и знака хуже нельзя придумать. Он позволил Блейзу довести его до дома, но не пустил внутрь. Теперь Блейз по сотому кругу вертел в голове эти безумные сцены и не мог остановиться. Зачем он оставил Малфоя? Почему не увел с собой? Почему не вернулся и не нашел Поттер? Да что он может, Мерлин? Ему досталась самая жалкая участь — бессильно наблюдать, как тоска пожирает близких. Он что-нибудь придумает. Обязательно. Найдет какое-то лекарство, как однажды это сделала для них Поттер. Блейз медленно выдохнул и поднял руку, пропуская волосы между пальцев. Даже этот простой жест дался с трудом. Он устал. Все эти безумные сцены высосали из него остатки сил. Сдернув пиджак, Блейз бросил его на ходу — домовики уберут — и поплелся к лестнице. Сейчас немного полегчает. Он доберется до спальни, примет ванну, выпьет огневиски и подумает. Обрывки воспоминаний отпустят. Завтра он проведает Малфоя, поговорит с ним, и они вместе что-нибудь решат. Всегда решали и сейчас справятся. Дверь уже маячила перед глазами. Пальцы обхватили ручку, дергая вниз. Блейз шагнул в спальню и сразу понял, что что-то не так. Свечи горели. В камине потрескивал огонь. В комнате пахло оплавившимся воском, и тяжелые древесные нотки парфюма выбивались из привычной картины. Блейз моргнул, не сразу поверив глазам. На кресле возле камина, подобрав под себя ноги, сидела Панси. Побелевшие напряженные пальцы она сплела в замок. И ее поза, и застывший задумчивый взгляд настолько выбивались из логики происходящего, что Блейз удивленно свел брови. Дверь хлопнула за спиной. Панси вздрогнула и вскочила на ноги, дергано оборачиваясь. Ее взгляд вцепился в фигуру Блейза. Панси замерла, а он недоверчиво протянул: — Ты что тут делаешь? Почему не спишь? Этого еще не хватало. Он измотан. Раздавлен градом жутких образов. Напуган, Мерлин его дери. Не самое подходящее время для милых семейных бесед. Панси пропустила отрывистый тон и, распрямив плечи, спокойно отозвалась: — Решила дождаться твоего возвращения. Подумала, что тебе будет приятно. Приятно? Мерлин милостивый, ему будет приятно, если весь этот абсурд закончится и жизнь вольется в привычное русло. Едва ли Панси такое под силу. — Прости, Пэнс, но, если ты хочешь выяснять отношения, момент не самый подходящий, — бросил Блейз, но тут же прикусил язык, добавляя мягче. — Я устал. Панси мотнула головой, но взяла себя в руки. Не отреагировав на выпад, она осторожно уточнила: — Как прошло? — Дерьмово. К чему эти вежливые разговоры? Он сейчас к ним не готов. Преодолев желание выпроводить Панси за дверь, Блейз прошагал мимо и опустился на диван. Пальцы метнулись к шее, ослабляя узел галстука. Ему надо выдохнуть. Панси с десяток секунд простояла к нему спиной, но потом медленно обернулась. В карих глазах не мелькнуло ни злости, ни обиды. — Как, — она облизнула губы и обхватила плечи руками, выталкивая из себя фамилию, — Поттер? Какой смысл в этих идиотских вопросах? Зачем задавать их, если она даже фамилию Поттер спокойно произнести не может? — Раздавлена, — напряженно отозвался Блейз. — Сложно ее в этом упрекать. У Панси дрогнули губы. Она шумно вздохнула и, вцепившись пальцами в плечи, выпалила: — Как Малфой? — Не многим лучше, — отвернувшись, процедил Блейз. — Но он хотя бы с виду не спятил. Пока. До этого разговора с Поттер. Или спятил уже давно. Да и не только Малфой. Все они. Панси сделала неуверенный шаг к дивану, но затормозила: — Ты беспокоишься за него, да? Салазар, как только она догадалась? Терпение пошатнулось. Блейз медленно повернул голову и раздельно проговорил: — За них обоих. Я беспокоюсь за них обоих, Пэнс. Ей придется это понять. Может, хотя бы перестанет изводить его вопросами. Пусть сердится и психует, только не здесь. Пусть изображает обиду и уходит. Тонкие черные брови вздрогнули. Панси повела подбородком. — Поттер, — голос снова сорвался на ее фамилии, — для тебя что-то значит, верно? Святые фестралы, да как у нее язык поворачивается? Блейз стиснул челюсти. Панси Паркинсон всегда найдет причину для сцен. Он не собирается идти у нее на поводу. — Она стала мне другом, — бросил Блейз. Фраза, слетевшая в пику Панси, завязла на языке. Стала? Другом? Вероника Поттер? Для него? Да откуда ему вообще что-то знать про дружбу? Малфой — никудышный пример. К драклам. Да, стала. Ни у кого, кому повезло узнать Поттер поближе, не оставалось ни малейшего шанса. К ней невозможно было не тянуться, а она никого не отталкивала. По лицу Панси скользнула секундная тень. Блейз порывисто отвернулся, не желая это видеть, и стиснул подлокотник. Это просто нелепо. Пусть хоть захлебнется своим ядом. Глупая собственническая ревность совсем не к месту. — Другом, значит, — протянула Панси, и Блейз не нашел в ее голосе ни намека на злость или раздражение. Нет, ей его не провести. Панси умеет играть. Она специально сдерживается, чтобы усыпить его бдительность и ударить побольнее. Сейчас она начнет. Сейчас. Блейз ждал, но удар так и не настиг его. Вместо этого перед глазами появился наполненный огневиски бокал. Недоверчиво наклонив голову, Блейз принял его из тонких пальчиков Панси и сделал глоток, чтобы залить неловкость и недоумение. Может, там яд? Тогда почему он никак не умирает? Рядом раздался шелест ткани. Панси опустилась на диван. Совсем близко, почти вплотную, и Блейз отрешенно повернулся к ней, завороженно наблюдая за движением красных губ: — Я могу чем-то… — Я так не думаю, — хрипло оборвал он, все еще слабо веря в реальность происходящего. Хватит. Она уже достаточно помогла. Пусть просто держится подальше. Панси прикрыла глаза. У нее вздрогнули крылья носа, но она все же понимающе кивнула. Блейз не мог смотреть на нее. Откинувшись на спинку дивана, он снова приложился к бокалу. Алкоголь обжег горло, а через мгновение Блейз опешил. Панси шевельнулась и опустила голову ему на грудь, утыкаясь щекой в рубашку. Подогнув ноги, она устроилась поудобнее и тихо выдохнула: — Не беспокойся. Они обязательно справятся, потому что у них есть такой хороший друг. Блейз моргнул, боясь шелохнуться. Возможно, он был не так уж далек от правды, когда решил, что все они спятили. Теперь еще и Панси.

***

Так нельзя. Это жестоко, подло, несправедливо. Так только он умеет. Короткий разговор. Пара невзначай брошенных фраз. И пальцы холодеют. Между ребер сочится густой вязкий туман. Мрак сгущается. Я не могу перестать думать. Упорно загоняю мысли подальше, отмахиваюсь от них, отбиваюсь, но они всегда возвращаются. Они уже не оставят меня в покое. Зачем он это сказал? Зачем забросил крохотную ниточку сомнений, вынуждая меня вслепую идти по ней, блуждая в лабиринте домыслов? Не хочу верить, но сколько бы я ни открещивалась, правда все равно пузырится жутким ожогом. Откуда Малфою знать, что произошло? Неоткуда. Мог ли он говорить о чем-то другом? Нет. Его взгляд красноречивее любых слов. Самое веское стальное доказательство. Хитросплетение намертво сплавившихся чувств, мыслей и эмоций. Он знает. Мерлин, он знает, что произошло. От одной только мысли об этом к горлу подкатывает тошнота и виски стискивает боль. Почему? Какая, к фестралам, разница? Плевать я хотела, что Малфой думает по этому поводу. Меня не волнуют его сожаления, гложущее чувство вины или снедающая безумная ревность и жажда мести. Его мыслям не заполнить мрачную пустоту в груди. Его сожалениям не залатать развернувшуюся брешь. Дело совсем не в этом. Малфой — новая переменная в задаче, которую я не хочу решать. Мне не нужен ответ. Меня не должно волновать, что случилось с Ноттом. Раньше едкого «несчастный случай» хватало с лихвой, чтобы отмахнуться и не думать. Теперь кровавое уравнение колотится в сознании и требует решения. Гарри. Забини. Малфой. И бессчетное число студентов, которым мог насолить безумный психопат. У меня получалось прежде свалить все на безликую толпу недругов Нотта, но теперь фальшь в собственных мыслях выступает отчетливее. Ни один возможный ответ меня не устроит. Все они сбивают дыхание, скручивают внутренности и заставляют ногти напряженно царапать рукава платья. Плевать. Мне совершенно все равно, кто это сделал. Зачем мне это знать? Отправлять открытку с благодарностями я не собираюсь, как и бежать к мракоборцам, выдавая убийцу. Так в чем проблема? Почему ужас захлестывает безжалостной черной волной, стоит мне мысленно приблизиться к приоткрытой дверце? Безумие, Годрик. Бесконечный замкнутый круг отрицания и глупой тяги к разгадке. Это дезориентирует. Сбивает с толку. Рушит только выстроенную систему, позволяющую маскировать внутренний мрак и пустоту. Малфой словно специально бьет по этой стене, распуская трещины. Из дома долетает звучный смех, радостные голоса и музыка, а я сижу на скамейке на крыльце внутреннего двора и пытаюсь дышать. Губы дрожат и кривятся. Скулы сводит от натянутой улыбки. Я так хорошо справлялась — никто бы ничего и не заподозрил, — пока в спину не воткнулся очередной нож. Не так я мечтала провести празднование своего совершеннолетия. Все так старались. Какое право я имею сидеть здесь и утопать в гуле крови, когда папа взял первый выходной за месяц и мама отменила дежурство, чтобы отметить с нами? Но я сижу и не могу вернуть лицу радостную маску. Виной всему — абсолютное безумие. Произошедшее кажется таким абсурдным, что в моменте я решила, что сплю. В самый разгар вечера, пока я заставляла себя улыбаться и смеяться со всеми, папа шагнул в гостиную с охапкой алых маков и коробкой в руках и, добродушно усмехнувшись, заявил, что мне прислали подарок. Никто не пытался выведать, от кого он, но я бы и слова выдавить не смогла. Я смотрела на пышные красные бутоны и отчаянно не понимала, как он посмел. Я и сейчас на них посматриваю. Бросаю короткие раздраженные взгляды на море алых бутонов и не понимаю, почему букет еще лежит на скамейке, а не пылает адским пламенем. У меня ведь и палочка под рукой, и разрешение колдовать официально есть. Цветы не выбрасывают, когда тебе плевать? Именно так. Но разве те, кому все равно, открывают подарочные коробки? Я открыла. Зачем я это сделала? Лучше бы мне швырнуть ее в камин, но момент упущен. Теперь остается сидеть и смотреть на подарки, упорно отрицая ворочающееся в груди нечто. Малфоя никогда нельзя было упрекнуть в отсутствии вкуса, но такое совершенно не в его стиле. Когда я открыла небольшую лаконичную коробочку, в голове даже проскользнула обнадеживающая мысль — это не от него. Не может быть от него. Что угодно, только не изящный объемный ободок, усыпанный звездчатыми рубинами, гранатами и кораллами разной формы и размеров. Так много красного. Насыщенного, темного, глубокого. Малфой ненавидит красный. Завороженно разглядывать украшение на бархатной подушечке долго не вышло. В сознании мелькнуло раздражение, и я тут же за него ухватилась, разжигая с маниакальным удовольствием. Он всерьез решил подкупить меня драгоценностями? Действительно рассчитывал, что я поведусь на такой дешевый трюк? Разумеется, он в это не верил, и мне пришлось убедиться в этом очень скоро. Второй подарок, перевязанный алой лентой, сильнее пошатнул реальность и нанес новый удар по куполу притворства. Я бы всерьез решила, что спятила, но я все еще верчу в пальцах маленькую прозрачную коробочку с кассетой для плеера. Никаких опознавательных знаков. Ни обложки, ни списка песен. Только строгий выверенной почерк, складывающийся в короткую фразу: «Я решил, что тебе понравится». Записывали ли мне раньше кассеты? Разумеется. Фред, Джинни, Симус, Кристофер, куча других знакомых и друзей. Но это — совершенно другое. Это даже не параллельная вселенная. Не искаженная реальность. Из всего, что случилось, кассета в моих руках — самый веский повод пойти и добровольно сдаться целителям в Мунго. Потому что это абсурд. Истинное безумие. Драко Малфой никогда и не при каких обстоятельствах не мог это сделать. Он бы просто не справился. Я не стану слушать. Ни за что. Решение четко пульсирует в висках, но и от проклятой кассеты я не избавляюсь. Малфою и этого показалось недостаточно. Он решил бить наверняка и вложил плотную картонку с парой уничтожающих строчек. «Я жалею о бесконечном количестве сказанных тебе слов, но не о последних. Пожалуйста, остановись, Поттер. Не ради меня. И не ради мира, который без тебя обречен. Сделай это ради себя. С днем рождения. Будь счастлива». Голова кружится. Я скидываю все в коробку и бездумно вожу по подаркам пальцами, вдыхая горький дым. Курить на заднем дворе в разгар праздника — паршивая идея, но в голове не удерживается даже страх попасться. Зачем? К чему все это? За что он так со мной поступает? Мерлин, я не могу связать все протянутые ниточки в единую сеть. Не могу понять, что руководит Малфоем. Не могу понять, почему нельзя просто оставить меня в покое. Зачем нужно возвращаться снова и снова, обрушивая на меня только устоявшийся новый мир? Я устала выстраивать его по кусочкам, чтобы потом один взгляд разломал все до основания. Ветер подхватывает пепел, унося его в блестящую влажную траву. Я выдыхаю дым. Дверь скрипит, и на крыльцо падает вытянутая тень. Рука дергается, пряча сигарету, но насмешливый голос разгоняет панику: — Не пугайся. Я никому не расскажу о твоих пагубных привычках. Сложно сказать, что хуже — поймай меня мама за курением или появление Фреда. Я так изящно избегала его весь праздник, что глупо было рассчитывать, что он не выйдет сейчас. Лучше он, чем Гарри. Я видела, как у брата дернулся кадык, стоило ему увидеть букет. И Джинни переменилась в лице. Они не стали ничего говорить, но вряд ли так будет продолжаться вечно. Фред хотя бы ничего не знает, но от этого не сильно легче. Странности моего поведения он наверняка заметил. Фред шумно опускается на скамейку рядом и запрокидывает голову, раскинув руки на спинку. Я побеждаю порыв отпрянуть. Это Фред. Нельзя видеть в нем угрозу. Пора перестать шарахаться от чужих прикосновений. Пока я концентрируюсь на своем дыхании, отгоняя панику, щелкает зажигалка, и Фред шумно выдыхает дым. Он задумчиво смотрит в небо, и лунный свет оглаживает лицо, открывая неутешительную правду. Это адское лето никого не пощадило. И у Фреда под глазами залегли тени от недосыпа и усталости, щеки впали, но он все еще излучает бескомпромиссный солнечный свет. Это самый ценный его талант. Невероятный, чудесный. Я знаю, что они с Джорджем разрываются между работой в магазине и помощью Ордену Феникса, но даже не подают виду, как устали. — Знаешь, я всегда думал, что ты плохая актриса, — начинает Фред, выпуская в небо серое дымное облачко. — У тебя же всегда все на лице написано, и эмоции контролю не поддаются. А ты просто поразительный человек. Даже спустя столько лет умеешь удивлять. У тебя настоящий талант. Не могу повернуть голову и посмотреть на Фреда — напряжение разливается по телу немотой. Я не понимаю, о чем он, да и в голосе Уизли нет ни единого намека, но что-то подсказывает, что ничего хорошего его слова не несут. Приподняв брови, я аккуратно уточняю: — И что это значит? Фред тяжело вздыхает и распрямляется, все еще не глядя на меня. Он вертит в пальцах сигаретный фильтр и спокойно продолжает: — Начистоту, я ощущал какую-то фальшь, но никак не мог ее уловить. Когда ты вернулась, я даже убедился, что эти слухи — просто полная чушь. Ужас обрушивается на меня ледяной волной. Мурашки покалывают кожу, и грудь что-то сдавливает, мешая вдохнуть. Я не могу выдавить ни звука — в горло словно утыкаются острые лезвия — и медленно поворачиваю голову, уставившись на Фреда с раскрытым ртом. Тот пожимает плечами и, смахнув со лба рыжую челку, прищелкивает языком, морщась: — Не смотри так на меня, Рони. Я не бегаю за сплетнями, но это Хогвартс. Слухи летят далеко за его пределы, а такие фееричные — тем более. Мы же выпустились совсем недавно, — он разводит руками и добавляет. — Может, разве что у наших родителей есть шанс в это не погружаться. Они сейчас думают, что у тебя разбито сердце, но не имеют ни малейшего представления о причинах. Чушь. У меня не разбито сердце. Оно просто не бьется. Как можно говорить такие чудовищные вещи таким спокойным голосом? Фред ни за что не смог бы держаться, говори он о том, о чем я думаю. Я отказываюсь верить. Это я все придумала. Слышу то, что вгоняет меня в ужас, даже когда об этом не говорят. Ледяные иглы покалывают ладони. Я едва могу ворочать языком. Легкие едва расправляются, когда я сипло протягиваю: — Дело совсем не в этом. Так неубедительно, что меня передергивает. Фальшь оседает на кончике языка, и хочется плеваться. Мрачный смешок вдребезги разбивает остатки равновесия. Фред щурится и, приподняв брови, всматривается в мое лицо, уточняя как ни в чем не бывало: — То есть желание прикончить этого хорька придется подавить? Меня словно наотмашь ударили по лицу. Карий взгляд темнеет. У меня закладывает уши. По щекам разливается отчаянный жар. Губы вздрагивают, и паника сжимается на горле, перекрывая доступ к кислороду. Фред смотрит на меня, не моргая, пока я задыхаюсь. Сделай что-нибудь, Поттер. Срочно. Сделай что-нибудь. Исправь это. Немедленно. — Что? — выдыхаю, хрипя, и голосовые связки натягиваются до боли. — Нет. Я не понимаю, о чем ты. Фред цокает и поджимает губы. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять — мне конец. Последняя ниточка обрывается. Он бросает: — Хватит, Рони. Не оскорбляй меня своим притворством. Это нечестно. Нечестно? Нечестно, драклы меня раздери? А говорить такое — честно? Обсуждать грязную хогвартскую сплетню — честно? Честно добивать меня этим разговором? Мерлин, это нелепо. Даже обидно. Дело ведь не в Малфое. Не в этой чудовищной сцене на глазах у всей школы. Она сильно ударила по мне, но от такой боли еще были шансы оправиться. Почему я сейчас должна оправдываться за это? Ногти оставляют красные отметины на ладонях. В спину словно вогнали металлический стержень. Я не могу двинуться. Не могу вдохнуть. Не могу справиться с лавиной ужаса, обиды, злости и отчаяния. Так и сижу, сверля невидящим взглядом угол воротника на клетчатой рубашке Фреда, пока он все же не нарушает бесконечную убивающую тишину: — Годрик, к фестралам, — Фред растирает ладонями лицо и шумно выдыхает. — Вообще-то я не собирался это говорить, но все-таки скажу. Не хочу слышать. Не хочу знать, о чем он. Я уже и так никогда не смогу взглянуть ему в глаза. Не смогу говорить, словно мы лучшие друзья. Зачем еще что-то? Разве не достаточно разрушенных отношений? — Серьезно, Рони? — фыркает Фред, и я отыскиваю в его голосе и презрение, и обиду. — Серьезно? Малфой? Мерлин милостивый, именно этот безмозглый злобный змееныш? Хочется заткнуть уши. Если Фред думает, что удивит меня оскорблениями, то зря. Я называла Малфоя и похуже. Я прекрасно знаю, кто он такой. Какое теперь это имеет значение? Фред потирает лицо и, резко опустив руку, тихо выдыхает: — Ты хотя бы представляешь, как это больно, Рони? — он прикрывает глаза, а я вздрагиваю, моля Мерлина, чтобы он немедленно прекратил эту пытку, но на милосердие рассчитывать не приходится. — Когда ты делаешь все, чтобы человек был счастлив, а он выбирает того, кто только и знает, что бить исподтишка? Это жестоко. Мерлин, кто угодно, Рони. Кто угодно другой, и было бы не так тяжело. Кто угодно, кроме чертового Малфоя, понимаешь? Его голос срывается, а меня словно оглушают. Сознание закручивается тугими пульсирующими узлами. Глаза печет. Почему я должна оправдываться? Почему должна чувствовать вину за выбор, на который нельзя повлиять? Он принес мне не меньше боли, но теперь все это кажется совершенно неважным. Я больше не могу думать об этом. Не после всего, что случилось. Жестоко возвращать меня в это дерьмо. Пальцы сжимаются в кулаки, и я отрешенно покачиваю головой, едва выталкивая из себя жалкую фразу: — Все не так, Фред… — Помолчи, Рони, — обрывает он, заставляя меня захлопнуть рот. Столько в его голосе — в каждом звуке — эмоций и боли, обиды и непонимания, что единственным желание во мне остается раствориться. Он не заслужил этого. Но разве я заслужила? Мне жаль, что все так вышло, но уже ничего не изменить. Чего он хочет? Чего добивается? Рухнуть на колени и просить прощения? Закрыть глаза и дать ему то, чего он так долго ждал? Едва ли Фреду это все еще интересно. — Не сразу, но я все-таки пришел в себя и кое-что понял, — продолжает Фред, смотря строго перед собой. Я сжимаюсь в ожидании каждого следующего слова. — Иначе ведь и быть не могло, верно, Рони? — он усмехается, но так тоскливо, что у меня сжимается сердце. — Это была бы не ты. Кого еще могла выбрать Вероника Поттер, если не злейшего врага? Меньшее тебе не подходит. Никаких очевидных логичных выборов и полумер. Если это шутка, то она явно заслуживает звание худшей. Подбородок дергается, и раздражение пробивается сквозь стыд, вину, отрицание и отчужденность. — Дело вовсе не в моей фамилии и не в тяге к неприятностям, — сплевываю, едва размыкая губы. Волна обиды подбирается к горлу, выталкивая слова. — Я ошиблась, ясно? Облажалась. Не справилась с собой, поступала, наплевав на все свои принципы, да. Ненавидь меня за это, Фред. Презирай. Но я ничего не могу исправить. И не стала бы. Мерлин, я бы снова не смогла от всего этого отказаться. Сбившееся дыхание замирает на губах. Я тяжело сглатываю и, боясь смотреть на Фреда, отворачиваюсь, вцепившись в края юбки. В ушах звенит, а на языке все еще ощущается привкус горечи. Пусть добивает. Я устала. От всего этого устала. Пусть Фред нанесет последний удар и уходит. — Не могу, — тихий голос оглаживает, раздаваясь ближе. — Я не могу тебя ненавидеть, Рони, неужели непонятно? И не собираюсь пытаться. Да что это, Годрик? Почему? За что и Фред так со мной поступает? Как мне справляться? Лучше бы он кричал, бросался оскорблениями и злился. Ногти царапают переносицу, потирая кожу, и я обессилено выдыхаю: — Меньше всего на свете я бы хотела причинять тебе боль, Фред. Капля правды в океане вранья и абсурда не спасает, но помогает вдохнуть свободнее. Облизнув пересохшие губы, я вглядываюсь в кроны яблонь впереди, когда моей ладони касаются длинные пальцы. — Я знаю, Рони. Аккуратно и бережно. Легкое невесомое прикосновение. Ни намека на нарушение границ или угрозу, но мышцы сводит от напряжения. Рука каменеет. Губы кривятся. Я готова разрыдаться в голос от того, сколько паршивых неподходящих эмоций порождает такой простой жест. Меня хватает на десяток секунд. Больше не могу бороться. Остаток сил уходит на то, чтобы аккуратно высвободить руку, а не нервно выдернуть. Нельзя не причинять другим боль, когда ты сам — сплошная открытая рана, вскрывшийся гнойник. Я бы поняла, если бы Фред обиделся и ушел, но он только убирает руку и, шумно вздохнув, задумчиво протягивает: — Я не верю в эту вашу историю. Что-то здесь не так. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить, что ты просто захотела хорошенько развлечься. Или что ты позволила Малфою воспользоваться тобой. Апогей. Все это вымотало меня настолько, что я не чувствую даже стыда. Краска не заливает лицо от слов Фреда. Дыхание не сбивается. Только внутренний голос издевательски фыркает. Разве, в сущности, было не так? Остановись мы после моей злосчастный вылазки в слизеринскую гостиную, Малфой был бы прав. Только это уже не имеет никакого значения. Я не стану оправдываться и пытаться себя обелить. В этом нет смысла. — Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — пожимаю плечами, даже не посмотрев на Фреда. Он не собирается со мной спорить и переубеждать. Только хмыкает и спокойно заявляет: — Не хочу признавать, но все это, — Фред кивает на цветы и коробку, — говорит о том, что между вами было что-то большее. Слишком точное попадание. Каждая деталь — про тебя, идеальное отражение, — он качает головой и добавляет. — Я слабо верю, что этот хорек способен на какие-то светлые чувства, но очевидно, что он солгал. Невозможно так точно чувствовать кого-то, если между вами всего лишь случайная одноразовая связь. Годрик, хватит. Я не хочу об этом говорить. Даже думать не хочу. Я прекрасно знаю, что между нами было нечто другое, но это не меняет того, что сделал Малфой. — Что ты делаешь, Фред? — настороженно уточняю, аккуратно повернувшись к нему. — Пытаешься убедить меня в том, что я значу для Малфоя больше? Так абсурдно, что из меня вылетает смешок. Просто чушь. Безумие. Зачем это Фреду? Он усмехается и, зачесав пятерней растрепанные волосы, переводит на меня тоскливый взгляд. В нем все равно проскальзывают смеющиеся искорки, и Фред наклоняет голову, пожав плечами: — Что ж, похоже на то. Видимо, я спятил, — он хмыкает, легко считав на моем лице секундное недоверие. — Но я просто говорю о том, что вижу. Не хочу, чтобы ты убивалась. Если твоя улыбка зависит от недалекого ублюдка — что тут поделать? Он разводит руками, а на меня обрушивается жуткая реальность. Говорить о Малфое, исключив из внимания все остальное, было непросто, а со всеми сопутствующими деталями — даже думать о нем невозможно. Губы вздрагивают, опуская уголки, но я плотно сжимаю их. Лицо сковывает отрешенная маска — лучше уж так, чем выдать всю отвратительную правду. — Спасибо, Фред, — мне даже удается взглянуть на него с искренней благодарностью, — но все это больше не имеет значения. Все кончено. Слова звенят в ушах, хотя на двор опускается идеальная вечерняя тишина. Разве что насекомые копошатся в траве, ветер играет зелеными ветвями и сверчки трещат. Собственный голос разливается по сознанию, скручивая внутренности. Почему, Мерлин? Все действительно кончено. Я с самого начала знала, что это произойдет. Неужели я умудрилась убедить себя, что возможен иной исход? Глупая наивность. Мрачный смешок врезается в меня острым осколком, заставляя сжаться. Я стискиваю челюсти и едва дышу, пока добрый карий взгляд неспешно скользит по моей фигуре. Фред приподнимает уголки губ, но улыбка выходит тоскливой, и он покачивает головой: — Ничего не кончено, Рони, пока ты страдаешь. Не нужно перешагивать через свои чувства, чтобы угодить другим. Я не могу смотреть, как ты себя топишь. Месяц назад. Случись этот разговор тогда, он бы мог что-то изменить. Открыть глаза, помочь поверить в лучшее, подарить надежду, отогнать стыд и страх. Но не теперь. Сейчас все это действительно не имеет значения. — Дело не в Малфое. Мне все равно, Фред, — выдыхаю, едва различая собственные слова, но голос больше не дрожит. — Все в прошлом. Все это. Оно должно остаться в прошлом и не тревожить меня. Я должна шагать дальше, не оборачиваясь, раз уж решила не прыгать с Астрономической башни. Фред сводит брови и поджимает губы. Совсем мне не верит, но не спорит и изо всех сил старается не показывать сомнения. — Уверена? — легко уточняет он, словно этот вопрос способен расставить все точки. Я киваю, с трудом опуская подбородок, и Фред поводит плечами. — Тогда докажи это, — перехватив мой напряженный взгляд, он качает головой. — Не мне. Для начала хотя бы себе. Почему каждый чертов человек умудряется пробиться сквозь все барьеры и ткнуть в гниющую пульсирующую точку? Как они это делают? Почему так точно подбирают слова? Пока я сижу, распрямив плечи и уставившись на кроссовки Фреда, он встает. Передо мной появляется протянутая ладонь. Я смотрю на нее так долго, что в глазах начинают прыгать мушки. Не могу заставить себя двинуться. Я уверена, что так и не справлюсь, но рука вздрагивает и пальцы опускаются в ладонь Фреда. Кожа у него теплая и шероховатая. Фред сжимает мою кисть и тянет наверх, заставляя подняться. Я двигаюсь, словно зачарованная. Словно незримый кукловод дергает за ниточки, принимая решения за меня. Это бы оказалось очень кстати. Дверь открывается. Я послушно прохожу в дом, оставив цветы на скамейке. За весь остаток праздника Фред ни намеком не напоминает о нашем разговоре, а я изо всех сил пытаюсь сделать вид, что в порядке. Удается убедить всех, кроме себя. Я улыбаюсь, танцую, принимаю поздравления и задуваю с Гарри свечи на огромном торте, а в голове вертится мысль о том, что уже совсем скоро я смогу выскользнуть из дома и встретиться с Роуз. Самообман не удался, но глупо было рассчитывать на что-то другое. Ночи с Роуз не возвращают меня к жизни, но хотя бы на время позволяют убежать от смертельного мрака. Это не спасение — спасения для меня вообще нет, — но это лучший вариант. Маленький безумный проблеск в кромешной тьме. Единственный смысл, помогающий держаться днями. Я жду каждую ночь так, словно она способна что-то изменить, но ничего не меняется. Никогда. Когда часть гостей расходится, а остальные укладываются спать, когда мы убираем грязную посуду и приводим гостиную в порядок, дом наконец-то обнимает тишина. Гарри отключается мгновенно — день выдался насыщенным и ярким, а до этого он нормально не спал не меньше недели, — и я тут же вылезаю из-под одеяла. Наспех переодевшись и расчесав волосы, я быстро провожу по губам помадой и выскальзываю из комнаты. Темный узкий коридор удается миновать без проблем. Спускаться с лестницы сложнее, но я хорошо знаю, какие ступеньки лучше пропустить. Шагнув в гостиную, я цепляюсь взглядом за высокую вазу с пышной охапкой алых маков. Она стоит поодаль от остальных — цветов я сегодня получила много, но ни один букет не вызвал столько противоречивых мыслей, — а рядом красуется закрытая подарочная коробка. Кто это сюда принес? Я даже не знаю, благодарить или проклинать этого человека. Лучше даже не думать. Мотнув головой, я спешно прохожу вперед и, подхватив джинсовую куртку, уже собираюсь толкнуть входную дверь, когда хриплый бархатный голос обнимает сзади: — Далеко собралась, принцесса? Время позднее. Фестралье дерьмо! Мысленно выругавшись, я выпускаю дверную ручку и медленно разворачиваюсь. В голове мечутся и обрываются тысячи оправданий. Ни одного приличного и хоть сколько-нибудь правдоподобного. Сириус замирает в арочном проеме, уперевшись плечом в дверной косяк. Скрестив руки на груди, он наклоняет голову и, сдерживая понимающую ухмылку, обводит меня сощуренным взглядом. — Не спится, — выдавливаю невнятный ответ, спешно добавляя. — Решила подышать свежим воздухом. Позорище. Ничего более нелепого придумать я просто не могла. Сириус перестает прятать ухмылку. Дернув уголком рта, он вздыхает и приподнимает брови: — Бессонница одолела, значит? — он хмыкает и уточняет. — Но свежий воздух не очень-то помогает, да? Издевка так открыто читается в его взгляде, что я напряженно сглатываю. К чему это он? Как много знает и знает ли вообще что-то? Нельзя так просто сдаться, но я устала притворяться и врать. — Крепкий сон не обеспечивает, но иногда успокаивает, — передернув плечами, осторожно протягиваю, мечась взглядом по фигуре Сириуса, но боясь смотреть в глаза. Он поджимает губы и вдумчиво кивает: — Я вполне понимаю твою тягу к ночным прогулкам. Романтика, атмосфера, все такое, — Сириус вздыхает. — Но раз до сих пор не помогло, может, хватит? Попыток было вполне достаточно. Одного секундного пересечения взглядов хватает, чтобы понять, — он прекрасно знает, как я провожу ночи. Я закрываю глаза, вцепившись в края куртки. Нечего дальше узнавать. Хватит этого фарса. — Давно ты знаешь? — отрешенно уточняю, боясь услышать ответ. Тишина не обещает ничего хорошего. Пересилив себя, я распахиваю глаза и сталкиваюсь со струящимся серым взглядом. Сириус покачивает головой и аккуратно протягивает: — Разве можно было бросить тебя на произвол судьбы в такое время, принцесса? Я старался не вмешиваться, но оставить тебя совсем без присмотра, — он разводит руками, — уж прости. Ну конечно. Обмануть Мародеров невозможно. Как и искушенных мракоборцев. Это с самого начала была утопия. — Каждый справляется, как может, — сипло выдыхаю, заворачиваясь в куртку. Сомнительное оправдание, но другого у меня нет. Сердце в груди замирает. Только бы Сириус не стал задавать вопросы. Только бы не спрашивал, с чем мне нужно справляться. Один вопрос — и я рассыплюсь на кусочки. — Я понимаю, принцесса, — Сириус кивает, и насмешливые искорки в его глазах растворяются. Жутко. Когда Сириус Блэк становится воплощением серьезности — это ужасный знак. — Но каждую боль нужно пережить. Рано или поздно приходится двигаться дальше. Понимание обволакивает. Я мгновенно нахожу ответы на все вопросы. Просто Сириус все знает. Он всегда все знает. Нижняя губа вздрагивает, и я обнимаю себя за плечи, часто моргая. Не помогает. Слезы все равно градинами срываются с подбородка и теряются в ковре. Дыхание сбивается, и я задираю голову, с мольбой уставившись на Сириуса. Он всегда понимает. Пусть и сейчас поймет. — Не могу, — из меня вырывается всхлип. Подбородок дергается из стороны в сторону. — Я не могу. Не было еще картины хуже. Никогда в жизни я не видела ничего более жуткого. У Сириуса вздрагивают крылья носа. Губы кривятся, но он сжимает их плотнее и растягивает в доброй улыбке, через мгновение порывисто шагая ко мне. Расстояние между нами растворяется. Широкие теплые ладони обхватывают мои щеки. Шершавые пальцы скользят по коже, растирая слезы. Сириус наклоняется и требовательно всматривается в мое лицо, сипло шепча: — Что за глупости, принцесса? Как эта ерунда появилась в твоей умной головке? — он не позволяет мне мотать подбородком, обхватив его, и повторяет. — Конечно, ты можешь. Ты можешь гораздо больше, чем думаешь. Гораздо больше, чем можешь себе представить. Он повторяет одно и то же снова и снова, пока я задыхаюсь и пытаюсь это отрицать. Сознание заливает убедительный родной голос. Я перестаю ориентироваться в реальности. Облизываю пересохшие губы и шумно сглатывая, сдаваясь. Мою кисть обхватывают длинные пальцы, и слова Сириуса едва долетают: — Идем, принцесса. Я не понимаю, как мы минуем прихожую. Ночной воздух ударяет в лицо. Цепкая хватка удерживает ладонь. Ноги двигаются, подчиняясь направлению Сириуса. Калитка скрипит и хлопает. За спиной потрескивает магический защитный барьер. Мир смазывается, вспыхивая яркими пятнами, и меня утягивает трансгрессия. Рассчитывать на удачное приземление в таком состоянии не приходится, но, вопреки ожиданиям, сильные руки меня не подхватывают. Не найдя опоры, я теряю равновесие и обрушиваюсь на землю. Мою руку больше никто не сжимает. В пальцах остается только гладкое прохладное древко палочки. Задохнувшись паникой, я распахиваю глаза. Темно. Под ладонями оказывается влажная колючая трава. Мрак постепенно обретает очертания, показывая высокие деревья, заслоняющие звездное небо. Мерлин, что произошло? Где я? За спиной раздается быстрый шорох. В жуткой неестественной тишине он бьет по натянутым нервам ужасом. Я вскакиваю на ноги и, подавившись глотком прохладного воздуха, резко оборачиваюсь. Ничего. Даже легкого ветерка нет. Пальцы плотнее стискивают палочку. Вокруг так тихо, что я отчетливо слышу ускорившийся ритм сердца и собственное прерывистое дыхание. От желания зажечь свет на кончике палочки чешутся ладони, но я усвоила уроки папы и Сириуса: создавать маяк, когда понятия не имеешь, где ты и что происходит, — паршивая затея. Глаза постепенно привыкают к темноте. Должно и этого хватить. Всматриваясь во мрак, я настороженно шагаю вперед. Нужно вернуться. Нужно делать хоть что-то. От сухого треска за спиной сводит желудок. Наплевав на все предостережения, я резко разворачиваюсь и взмахиваю палочкой, создав на кончике желтый огонек. Свет не сразу добирается до источника звука. Маленькая фигурка сама вышагивает из темноты, и сердце в груди обрывается. Меня передергивает. Горло царапает судорожный выдох. Девушка передо мной напоминает жуткую куклу. Тонкие руки безвольно опущены вдоль тела. Черные мелкие кудри беспорядочно разметались по плечам. Лицо у нее бледное и осунувшееся. Россыпь родинок напоминает брызги чернил. Но самое страшное — пустой изумрудный взгляд, бесцельно ввинчивающийся в меня. Я присматриваюсь, и внутренности сжимаются. На шее у нее вереница круглых кровоподтеков. Над губой запеклась кровь. Колени разбиты, и по бедрам под юбку прячутся алые разводы. Подавившись ужасом, я пячусь с десяток секунд, а потом порывисто разворачиваюсь, но успеваю сделать только шаг. Девушка вырастает передо мной. Так близко, что я отчетливо вижу каждую ссадину на ее лице, каждую мелкую царапинку. Пустой взгляд утягивает в беспросветный мрак. Пальцы сводит судорогой. Ноги дрожат. Девушка смотрит на меня, а по коже расползается колкий мороз, приподнимающий волоски. Я не хочу ее видеть. Не могу. Шаг назад ничего не дает. Девушка зеркально повторяет его, не позволяя увеличить расстояние между нами. В ушах разливается писк. Грудную клетку сдавливает ужас. Хватит. Я не хочу на нее смотреть, но не могу ни отвести взгляд, ни зажмуриться. Тонкая ручка медленно поднимается. Девушка тянет к моему лицу длинные пальцы. Взгляд цепляется за обломанные красные ногти, и ужас захлестывает, обрекая борьбу на провал. В голове не остается ничего, кроме стучащей в висках паники. Я судорожно выдыхаю и разворачиваюсь, срываясь с места. Не различая дороги, бросаюсь в гущу деревьев, проламываясь через колючие кусты. Ветки царапают лицо. Ноги скользят и разъезжаются. Паника подталкивает между лопаток. Воздуха не хватает, но стоит мне остановиться, как перед глазами снова появляется девушка. Я не могу ее видеть, Мерлин! Единственное спасение — не останавливаться и не смотреть по сторонам. Я бегу в неизвестность, расталкивая ветки руками. Поскальзываюсь, врезаюсь в деревья, спотыкаюсь о корни, но не позволяю себе замешкаться. Легкие пульсируют. Дыхание сбивается. Меня шатает, но удары о стволы деревьев и царапины меня не останавливают. Окончательно потеряв ориентацию в пространстве, я наугад дергаюсь в сторону. Твердая поверхность под ногами исчезает. Меня утягивает вниз. Кроссовки скользят, ноги цепляются друг за друга, и я все-таки теряю равновесие, кубарем скатываясь со склона. Тело бьется о валуны. Я пытаюсь прикрыть голову и стискиваю бесполезную палочку, пока от последнего удара из легких не вышибает воздух. В глазах темнеет. Падение заканчивается. Голова кружится. Нащупав ладонями траву, я опираюсь на них и отталкиваюсь. Подняться сразу не выходит. Меня дергает из стороны в сторону, колени подкашиваются. Ноги дрожат, но я все-таки сдергиваю себя с земли, пошатнувшись. Перед глазами все плывет, но, когда картинка понемногу обретает четкость, в горло толкается уверенный рвотный позыв. Посреди пустой темной поляны стоит девушка, продолжая сверлить меня своим неживым взглядом. Челюсти стискиваются до хруста. Я поджимаю губы и медленно выдыхаю. Катись к фестралам. В пекло. К Мерлиновой бабушке. Я не хочу ее видеть. Не хочу ей быть. Палочка рассекает воздух со свистом. Я швыряю заклинания без разбора. Все подряд. Вспышки слепят. От треска закладывает уши. Мышцы в руке каменеют. Земля взрывается комьями. Трава выжигается и желтеет. Деревья обиженно скрипят. Я пытаюсь вдохнуть, но ничего не выходит. Силы кончаются без предупреждения, и руки безвольно опускаются. Пальцы разжимаются, роняя палочку под ноги. В хаосе дыма и разрухи фигурка девушки остается нетронутой. Усталость подсекает ноги. Я обрушиваясь на колени, задыхаясь, и жмурюсь. Мотаю головой и вцепляюсь пальцами в волосы. Тело содрогается от рыданий. Боль за грудиной такая тягучая и сильная, что я не могу дышать. Хватит, Мерлин. Пожалуйста, хватит. Это не я. Не должна быть я. Я хлопаю ртом и с запозданием слышу жуткий рев, вырывающийся из груди. Меня трясет. Глаза печет. Голосовые связки хрипят. Крики царапают глотку. Не могу остановиться. Я кричу, пока и остатки сил не угасают, и наклоняюсь вперед, уткнувшись лбом в холодную землю. Пальцы бездумно рвут влажную траву. Земля забивается под ногти. В теле словно переламывается каждая косточка. Мелкая дрожь сводит каждую клеточку. Я не знаю, как справиться с этим мучительным бесконтрольным потоком. Вою, кусаю губы, пока голос окончательно не срывается и крики не стихают, превращаясь в тихие всхлипы. Не могу двинуться. Не могу встать. Не могу остановиться. Меня обхватывает пара крепких рук, помогая распрямиться, и прижимает к широкой груди. Длинные пальцы гладят по волосам, и всполохи бархатного голоса пробиваются в истощенное сознание: — Тише, принцесса… Вот… Видишь… Лучше… Ты умница. Я с трудом разлепляю опухшие веки, цепляясь взглядом за Сириуса. Он сидит на коленях, прижимая меня к себе, и покачивается. — Давай, дыши… Во мне нет ни слов, ни возражений. Я втягиваю в легкие воздух и отрешенно понимаю, что мне удалось вдохнуть полной грудью. Ошарашенно распахнув рот, я просто смотрю на Сириуса, цепляясь пальцами за кожаную куртку на его спине. Он обхватывает мое лицо ладонями и наклоняется, оставляя на лбу успокаивающий поцелуй. Чуть отстраняется, и на его пепельном испуганном лице вздрагивает вымученная улыбка: — Я горжусь тобой, принцесса. Ты моя сильная девочка. Меня все еще трясет. В сознании так пусто, что я даже мысленно не спорю. Сириус откидывает с моей щеки прилипшую прядь волос и шепчет: — А теперь давай я верну тебя домой. Отдохни хорошенько. Завтра у нас есть важные дела. Я поднимаюсь на дрожащие ноги, только потому что Сириус крепко меня держит.