Die, Die My Darling

Крики ликования, вопли и гул оглушают. Взрывы музыки разносятся сразу со всех сторон. Звуки схлестываются вокруг, дезориентируя. Волна эмоций смешивается, обдавая с ног до головы радостью такой сильной, что кружится голова. Сердце колотится так быстро, что вот-вот вырвется из груди. На глаза наворачиваются слезы. Море людей обступает, толкаясь, прыгая и размахивая руками. Уши закладывает. Воздуха остро не хватает, но меня это совершенно не волнует — кажется, что можно и умереть в этом хаосе счастья, в едином порыве всеобщего торжества. Я даже не понимаю, где я, а где остальные волшебники. Все смешивается в единое цветастое существо, дышащее в унисон. Нет границ. Нет ничего, кроме чувства такой силы, что сознание вот-вот не выдержит и рассыпется на миллионы частей, соединяясь с каждым волшебником. — Дамы и господа, это историческое событие, — голос орущего Людо, усиленный заклинанием, едва перекрывает шум, долетает только отрывками, но главные слова прорываются через все преграды. — Сборная Англии становится победителем Чемпионата Европы в этом году! Новый приступ криков раскидывает мысли в голове, очищая сознание для бесформенного ликования. Я не понимаю, что со мной происходит. Руки покалывает, объятия непонятно с кем удерживают на дрожащих ногах. Из груди рвется радостный смех, а на глаза наворачиваются слезы. Под ребрами словно разрастается огромный шар жара, слишком большой, чтобы его можно было удержать внутри. Он норовит вырваться и разбрызгать вокруг яркие цветастые искры эйфории, от которой сбивается дыхание и кружится голова. Секундная мысль мелькает в сознании. Я хочу посмотреть, как команда делает почетный круг по полю, но толпа не дает ничего разглядеть. Удушающие объятия неизвестно с кем никак не разрываются. Меня толкает к краю трибуны, и в легкие только проталкивается долгожданный глоток свежего воздуха, когда сознание заливает новая вспышка эйфории. Сильные руки выхватывают меня из хаоса людей, рывком утягивая наверх. Я не вижу Роя, но ощущение невесомости и острый запах свежего ветра, пота и холодного парфюма помогает все понять, даже не открывая глаза. Инстинктивно пытаясь облегчить ему задачу, я перекидываю ногу через древко метлы, а потом внимание захватывает острый горячий поцелуй и ощущение безумного виража. Сердце замирает, и волна адреналина захлестывает. Язык Роя уверенно толкается в мой рот, пока он легко вычерчивает в воздухе опасные безумные фигуры. Метлу он держит одной рукой — пальцы второй стискивают мою талию, сминая ткань легкого летнего платья, насквозь промокшего из-за дождя, то ли чтобы поддержать меня, то ли из нестерпимого желания. От свиста ветра звенит в ушах. Жадные прикосновения Роя сводят с ума. Я бесстрашно вскидываю руки, не пытаясь за что-нибудь держаться, и обхватываю ладонями его щеки. Контраст ледяной от ветра кожи с горячим поцелуем сводит с ума. Даже мокрая холодная форма не способна победить распирающий изнутри жар. Ликующие крики болельщиков отсюда превращаются в фоновый шум. Улыбка растягивает губы сквозь поцелуй. Я запускаю пальцы в русые влажные волосы и жмурюсь, пытаясь насладиться каждым мгновением. Сердце готово разорваться от лавины эмоций. Я уверена, что никогда в жизни не проживала момента лучше, а Рой делает его таким особенным, что едва ли я когда-нибудь смогу о нем забыть. Подавшись вперед, я вжимаюсь в широкую горячую грудь, двигающуюся рывками, и новый вираж чуть не сдергивает меня с метлы, но цепкая хватка удерживает на месте. Сердце на мгновение пропускает удар, но тут же заходится в новом приступе восторга. Дождь слепляет волосы, приглаживая их к лицу. Я бы хотела, чтобы этот безумный поцелуй на метле под крики толпы, при ослепляющих вспышках света, с привкусом ветра и яркой пульсирующей радости никогда не заканчивался, но метла, кружась и лавируя в воздушных потоках, стремительно опускается, вырисовывая очередную опасную фигуру. Зависнув над влажным песком, Рой легко спрыгивает вниз, утягивая меня за собой. Колени подгибаются, но Рой перемещает меня, не позволяя упасть и кружа в воздухе, так и не останавливая поцелуй. Я уже начинаю задыхаться, окончательно потерявшись в безумном напоре эмоций, который просто невозможно выдержать. Пальцы откидывают мокрые волосы с моего лица. Рой проводит языком по моей нижней губе, прикусывает ее и с явным усилием отстраняется, уткнувшись лбом в мой лоб. Я едва справляюсь с дыханием, тяжело и прерывисто шепча: — Поздравляю. Он улыбается и, сверкнув голубыми глазами, отвечает: — Это и твоя победа тоже, Вероника. Я не чувствую продолжающийся дождь. Не слышу несмолкающий рев стадиона. Не могу думать ни о чем кроме того, что никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Надеюсь, что невольные слезы можно списать на капли дождя. Едва ли кто-то вообще способен на анализ в этом хаосе. Вокруг нас тут же смыкается море игроков. Объятия переходят из одного в другое. Все кричат и смеются. Кто-то отрывает меня от земли, прокручивая в воздухе — взгляд запоздало цепляется за Альфреда. Кто-то хлопает по плечу — Пит улыбается так радостно, что на щеках появляются ямочки. В груди щемит. Я не понимаю, как дышу. Прохладный влажный воздух попадает в легкие толчками. Дождь слепляет волосы, прижимая их к лицу. Я комкаю мокрый спортивный плащ, обнимая Джима. Всем плевать на дождь. Плевать на непогоду. В мире не остается ничего, кроме барабанящей в висках мысли — мы победили. Наша сборная выиграла Чемпионат. Я буду прокручивать это событие после тысячи раз. Момент абсолютного торжества. Апогей радости. Финал, разгоняющий сгущающееся с каждым новым матчем напряжение. Не знаю, что еще способно вызывать такие мощные эмоции. Радость бьет по сознанию, ускоряя сердце, скручивая каждую мышцу напряжением, бросая от одной волны ликования в другую. Этому нет конца. Я не представляю, что может остановить такой бурный поток. Он смоет что угодно. Наверное, именно поэтому я не понимаю, как оказываюсь возле раздевалки. Рой замирает в дверях и, подмигнув, наклоняется, шепнув: — Встретимся через полчаса возле сцены? Ты ведь будешь на торжественной части? Мерлин, я совершенно забыла об этом. Я забыла вообще обо всем, словно имею на это право. Конечно, я буду на торжественной части. Вообще-то я на работе и должна проследить, чтобы все прошло по плану, хотя до сих пор не могу поверить, что именно наша сборная будет в центре внимания. Быстро кивнув, я провожаю счастливого Роя затуманенным взглядом и остаюсь на улице одна. Внезапное одиночество немного отрезвляет, хотя и ему не удается вытолкнуть из мыслей лихорадочное безумное счастье. Однако я замечаю вокруг еще хоть что-то. Дождь, который насквозь промочил одежду. Время, которое все-таки идет, а не застывает в мгновении бесконечного торжества. В голове даже появляются мысли — нужно взять себя в руки, переодеться и торопиться к сцене. Я должна оказаться там раньше команды и все проверить. Должна переговорить с организаторами, чтобы быть в курсе, что вообще планируется. Я перемещаюсь словно во сне. Сознанию никак не удается понять, что это реальность. Смириться с такой мощной мыслью оказывается не так уж и просто. Кто бы мог подумать, Годрик. Это ведь должна была быть простая стажировка. Как много всего она изменила. Сириус не прогадал ни на грамм, когда вынудил меня принять приглашение Роя. Из всех моих решений это — самое удачное. Единственное, которое не вызывает сожалений и укола тревожной тоски. Переодевшись в яркое короткое красное платье с глубоким вырезом и оборками по контуру, я торопливо выбираюсь из палаточного лагеря. Приходится медленно выдохнуть и мотнуть головой, чтобы прийти в себя и вернуть способность ориентироваться в пространстве. В лагере сейчас никого, и я быстро сворачиваю к дорожке, ведущей на стадион. За ним высится широкая огромная сцена, где пройдет торжественная часть поздравлений и закрытие Чемпионата. Внизу сцены уже стоят молчаливые мракоборцы. Им пока некого сдерживать, но скоро поляну перед сценой заполнит толпа, и тогда работы им хватит с головой. Меня никто не пытается остановить. Даже имя не спрашивают и палочку не проверяют. Коди, узнав меня, приветственно улыбается. Другие тоже наверняка меня узнают. Зачем лишний раз трогать дочь начальства? Пожалуй, мне даже нравится такой расклад. Обойдя сцену с другой стороны, я нахожу с десяток волшебников, судорожно носящихся вокруг и расставляющих декорации. На сцене, морщась и отчитывая своего стажера, выхаживает Рита Скитер, но даже ей не испортить мне настроение. Пока я пытаюсь понять, с кем нужно поговорить, и беспомощно оглядываюсь по сторонам, ко мне подлетает низенькая ведьма с копной собранных на макушке рыжих кудрей и широкими бедрами. Она хватает меня за локоть и, уничтожая секундное возмущение, широко улыбается, приводя в движение стайку веснушек на щеках: — Вероника, слава Мерлину, ты как раз вовремя. Идем, я все тебе расскажу и покажу. Тебе нужно будет все объяснить команде, — она тянет меня к деревянной лестнице у сцены и говорит так быстро, что голова кругом идет. Я боюсь, что ничего не запомню. Более того, я даже не все понимаю из ее слов. Приостановившись на мгновение, девушка оборачивается ко мне и, всплеснув руками, протягивает ладонь, виновато улыбнувшись: — Я Моника, ответственная за торжественную церемонию. Сейчас дам тебе пергамент с таймингами и покажу, кто где должен стоять, что будут спрашивать и к чему нужно подготовить команду. Я не успеваю толком пожать ладонь — Моника выдергивает ее и утягивает меня на сцену, опуская в такой водоворот деталей и подробностей, которые нужно держать в голове, что становится жутко. Я проваливаюсь в них, пытаясь записывать самое основное, но основным оказывается все, что говорит Моника. Когда она выталкивает меня вниз, я успеваю только спуститься по лестнице и перевести дыхание, пытаясь собрать в кучку мысли и обдумать сказанное, а потом водоворот событий захлестывает снова, не оставляя шансов на перерыв. Гул толпы с той стороны сцены намекает, что все начнется с минуты на минуту, а команда, сменившая форму на рубашки с брюками и мантии с серебристо-синими полосами приближается, шумно переговариваясь и продолжая сиять. Я тону в радостных взглядах. Изо всех сил пытаюсь сосредоточиться и донести самое важное, но сомневаюсь, что меня действительно слушают. На самом деле, я понимаю — я бы тоже вряд ли смогла усвоить, куда мне нужно идти, что говорить и какие будут задавать вопросы. Вместо ответов они подмигивают мне и убеждают, что все будет в порядке. Мне бы прислушаться и расслабиться, но я продолжаю сыпать наставлениями, потому что внезапно понимаю, что Моника просто прикончит меня, если что-то пойдет не по плану — она маячит неподалеку и бросает на меня такие внимательные взгляды, что я не могу замолчать. В конце концов Рой обнимает меня, заставляя уткнуться в его плечо, и прохладный запах одеколона втягивается в легкие, даря секундную передышку и расслабляя. Рой наклоняется, и мягкий голос оглаживает сознание, сливаясь со стуком капель о навес: — Все хорошо, Вероника. Ты выполнила свою работу идеально. Пришло время расслабиться и наслаждаться. Ты тоже это заслужила. Его руки стискивают меня сильнее, и я послушно прикрываю глаза, погружаясь в тишину в голове. Без всяких мыслей и бесконечных списков дел. Только океан эмоций, покачивающий на волнах и заставляющий уголки губ приподниматься. Я бы с радостью растворилась в этом моменте. Мне даже начинает казаться, что у меня получилось — разговоры игроков смешиваются, мерное движение грудной клетки Роя погружает в транс, гул толпы сплетается с дождем. Я жмурюсь и улыбаюсь, когда где-то рядом раздается голос Моники, молнией разделяющий время на до и после: — Минутная готовность! Я дергаюсь, но Рой прижимает меня плотнее, утыкаясь губами в макушку. Вокруг взрывается музыка, и зрители по ту сторону ликующе кричат, приветствуя группу. Начинает торжественную церемонию выступление «Ведуний», и я жадно вслушиваясь в ноты, на мгновение ощутив укол тоски, что не могу увидеть их. Чушь. С этой стороны сцены даже лучше. Рой, не выпуская меня, покачивается в такт. Я все прекрасно слышу и даже вижу взметающийся к небу дым и столпы искр. Зачем смотреть на группу, если я могу наслаждаться компанией команды, выигравшей Чемпионат Европы ко квиддичу? Музыка стихает так же внезапно, как и начинается. Неопределенный гул и аплодисменты дают передышку, но потом поляну заливает усиленный голос Людо Бэгмена: — Добрый вечер, дамы и господа! Я безумно счастлив приветствовать вас этим вечером… Рой наклоняет голову, обхватывая мои щеки ладонями, и сближает наши лица. Голубой взгляд ласково скользит по мне, и он шепчет: — Я безумно счастлив, что ты сейчас со мной. Хочу разделить с тобой каждый момент. Прежде чем я успеваю ответить, он уничтожает оставшееся расстояние между нами, и медленный вдумчивый поцелуй выгоняет из сознания и речь Людо, и весь мир вокруг. Сильные руки соскальзывают с моей талии. Рой отрывается от моих губ, только делая шаг к лестнице, и я бездумно очерчиваю пальцем контур, переводя дыхание. Команда следует за капитаном, а я провожаю их затуманенным радостным взглядом. На глаза наворачиваются слезы. Не знаю, почему. Не знаю, как это остановить. Но бесконечная радость переполняет, сдавливая грудную клетку и сбивая дыхание. Когда голос Людо, приветствующего чемпионов, заглушают овации, эмоции обступают сильнее, и я почти задыхаюсь от восторга. В висках стучит единственная мысль — я часть чего-то невероятного. Чего-то важного, бесконечно прекрасного. Чего-то, что прямо сейчас создает историю. С моего места следить за происходящем не так удобно, как по ту сторону сцены, но в этом своя прелесть. С той стороны на них смотрят тысячи волшебников. С этой — только я. И я жадно вбираю каждое мгновение, старательно укладывая в памяти каждую мелкую деталь. Как команда поднимает кубок над головами. Как они улыбаются — хоть я этого и не вижу, но чувствую. Как они смеются в ответ на вопросы Скитер, не поддаваясь на провокации. Как рассказывают о тяжелых тренировках. Меня даже не передергивает, когда Рой упоминает поддержку Люциуса Малфоя — какая разница? Он должен это сделать. Спорт есть спорт, и от формальностей никуда не деться. Улыбка не сползает с губ ни на мгновение. Когда после каждой фразы игроков толпа по ту сторону разражается аплодисментами, я радостно прикрываю глаза, словно хлопают мне. Они заслужили каждое мгновение. Я надеюсь, что они наслаждаются каждой секундой не меньше меня. Джим благодарит свою жену. Альфред рассказывает душещипательную историю о том, как бабушка поддерживала его интерес к квиддичу, на последние деньги покупая снаряжение — я слышу об этом впервые, и открытие так трогает, что пара слезинок все-таки срывается. Пит благодарит своего первого капитана, который помог ему влюбиться в роль вратаря. Уолтон флиртует сразу со всеми фанатками одновременно, а те визжат в ответ так громко, что у меня закладывает уши. Уверена, ему сегодня точно не придется коротать ночь в одиночестве. Надо отдать Скитер должное, сейчас она не пытается ни устроить скандал, ни вытащить чье-то грязное белье. Наверняка понимает, что масштаб мероприятия и время совершенно не подходящие. Может, потом в ее статьях и всплывет что-то нелицеприятное, но сейчас она изо всех сил старается выражаться корректно и даже отпускает пару смешных шуток. Я прижимаю руки к груди, слушая, как Рой благодарит болельщиков: — Конечно, мы благодарны каждому, кто праздновал наши победы и переживал поражения, разделяя и плохое, и хорошее. Без поддержки ни одна команда не может существовать. Мы добились такого результата только потому, что чувствовали вашу веру в нас и не могли не оправдать ожидания. Его слова тонут в аплодисментах, свисте и криках, и я улыбаюсь, ощутив, как губы покалывает. Все-таки он идеальный капитан. Просто хорошо играть в квиддич недостаточно. Недостаточно даже знать, как играть другим для победы. Продуманных тактик тоже не хватит. Быть капитаном — намного большее. Рой умеет располагать к себе. Он умеет вести. Умеет производить такое впечатление, что ты готов отдать ему всего себя, если это поможет. Мерлин подарил ему чудесную способность, и я могу ей только восхищаться. А еще думать с замирающим сердцем о том, что этот потрясающий парень двадцать минут назад целовал меня. Что он будет танцевать со мной на празднике. Что потом мы вместе проведем ночь. Если черная полоса всегда ведет к белой, то сейчас я наконец-то могу выдохнуть и поверить, что все наладилось. Все стало намного лучше, чем я смела надеяться. Едва ли когда-то я могла хотя бы предположить, что окажусь здесь. — Однако, — интригующе протягивает Рой, и толпа замирает, жадно ловя каждое слово, — у меня есть отдельная благодарность. Благодарность ведьме, чья вера и поддержка не оставляли меня ни на мгновение. Что бы ни происходило, в моменты самых жутких сомнений, в самые тяжелые минуты она оставалась рядом, несмотря на все сложности. Что бы я ни делал, что бы ни происходило, ее вера и поддержка путеводной нитью выводили меня к свету и наконец привели сюда. В голове становится совершенно пусто. Я отрешенно понимаю, что в горле пересыхает, но даже не могу это осмыслить. — Уверен, не я один хочу ее поблагодарить, но сейчас буду говорить только от себя, потому что именно мне посчастливилось стать тем, кому она готова отдавать всю свою волшебную поддержку, весь свой очаровательный свет. И мне словами не выразить, насколько я благодарен. Я никогда и надеяться не смел, что смогу отыскать такого человека. Тяжелый вздох, прокатившийся по толпе, сбивает с толку. Это что, звук умиления? Что вообще происходит со зрителями? Рой позволяет звуку закончиться и только потом продолжает: — Я могу бесконечно перечислять ее достоинства. Она действительно поразительная и очаровательная, но, боюсь, мы тогда никогда не перейдем к праздничной части, — по толпе проходятся смешки. — Я хочу сказать только одно. Только благодаря этой ведьме я сегодня могу чувствовать себя победителем. И дело не только в квиддиче. Мерлин так щедро обошелся со мной, подарив то, на что я и надеяться никогда не смел. Очередной умиленный вздох заставляет растерянно моргнуть. Слова Роя влетают в сознание, но я не могу осмыслить их до конца, а он продолжает: — Ладно, вы ведь все уже догадались, о ком я говорю? — в голосе проскальзывает веселый вопрос, и зрители тут же отзываются гулом и хлопками. Кто-то выкрикивает, но желающих дать ответ так много, что слова смешиваются и путаются. — Конечно, догадались. Вероника, иди сюда, пожалуйста. Я хочу тебя поблагодарить. В памяти всплывает четвертый курс. Я прекрасно понимаю Гарри, который, услышав свое имя, упорно отрицал, что речь о нем. Я тоже отрицаю. Стою, слепо смотря на сцену, и не понимаю, что происходит, а голос Роя продолжает: — Давай, Вероника. Пожалуйста. Поднимайся. Может, у него есть сестра, которую зовут так же? Мерлин, я прекрасно знаю, что нет. Отрицанию не удается продержаться долго. Какое-то движение на сцене привлекает внимание. Рой исчезает из поля зрения, зато я прекрасно вижу Альфреда, который, широко улыбаясь, останавливается возле лестницы с моей стороны и протягивает руку. Обернуться в поисках хоть кого-то еще, кому может быть обращен этот жест, — последняя попытка. Вокруг никого, даже Моника куда-то исчезает. Альфред смотрит прямо на меня, уничтожая последние отговорки. Мне ничего больше не остается. Ватные ноги едва двигаются. Каждый шаг дается с таким трудом, словно к стопам привязаны гири. Я не понимаю, что происходит. В сознании сплошной дымкой стелится туман, путая мысли и искажая реальность. Ступенька. Еще одна. Пальцы ложатся в ладонь Альфреда, и последний рывок поднимает меня на сцену. Я словно проваливаюсь в облако света и шума. Крики и аплодисменты волной почти сбивают с ног. Свет бьет в глаза, заставляя щуриться. В горле пересыхает, и дыхание спотыкается. Да, стоять за сценой, наблюдая за своей командой — кое-что особенное. Но подняться на сцену — совершенно другое. Вскинув голову, я пытаюсь найти Роя, благодаря которому это чудо стало возможным в моей жизни, и благодарная улыбка растягивает губы, хотя нахожу я его не сразу. Он вырастает прямо передо мной через пару секунд, и уши закладывает. Огромный высокий букет почти загораживает его. Россыпь алых бутонов ярким пятном скачет перед глазами. Рой протягивает мне цветы, а я умудряюсь не отшатнуться и пропустить болезненный спазм в грудной клетке. Сердце так быстро мечется под ребрами, что сохранять рассудок трезвым не выходит. Я принимаю розы, бормоча благодарность, и едва справляюсь с тем, чтобы их удержать. Улыбка на лице Роя сияет, разливая во мне бесконечное хаотичное тепло, смешанное с безумной лихорадочной радостью. Эмоции захлестывают, а голос Роя тонет в криках толпы, хотя я слышу каждое слово: — Спасибо за все, Вероника. Без тебя у меня бы ничего не вышло. Нет слов важнее. Нет ничего более весомого. Это в разы лучше признаний в любви и сотни комплиментов. Это гораздо больше, чем просто набор звуков. На глаза наворачиваются слезы, и в горле першит. Губы пересыхают, мешая выпустить очередной поток благодарностей. Я смотрю на Роя, и все вокруг исчезает. Не остается ничего — ни команды неподалеку, ни Риты Скитер и Людо Бэгмена, ни толпы перед сценой. Только искрящийся голубой взгляд и мягкая улыбка, рассылающая по коже мурашки. Как я оказалась на сцене после Чемпионата Европы по квиддичу рядом с Роем Петерсом, который говорит мне такие вещи и дарит цветы? Если мне нужно было прожить все то дерьмо, что случилось, чтобы добраться до этой точки, то все не зря. Определенно. Ребро ладони оглаживает щеку. Прикосновение Роя мягкое и аккуратное, бережное. Он заглядывает мне в глаза, словно спрашивает разрешения, но о чем тут спрашивать? Разве у меня есть поводы отказывать? Он легко считывает ответ. Быстрый наклон сближает наши лица, и его губы сминают мои легко и аккуратно, но от вкрадчивого поцелуя в сознании словно взрывается сноп искр. Вскинув ладонь, я вплетаю пальцы в волосы Роя, наслаждаясь каждым прикосновением. Поцелуй явно затягивается, поднимая новый шквал свиста, криков и аплодисментов. Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Раньше я думала, что хуже уже не будет, но реальность преподносила сюрпризы. Теперь я считала, что момент лучше, чем победа нашей сборной, даже представить сложно, но вот я здесь. Как стремительно все меняется. Рой оглаживает мою талию и распрямляется, прерывая поцелуй. Я инстинктивно поправляю помаду, а он улыбается и одними губами просит: — Не уходи. Останься со мной. Это странно. Я бы даже решила, что это неуместно. Но он просит, и у меня нет ни единого шанса отказаться, когда в голубых глазах столько надежды. Рой обхватывает мою ладонь и тянет к команде. Я словно во сне опускаюсь на диванчик вместе со всеми и совершенно теряюсь в происходящем. Ничего не слышу и не понимаю. Взгляд неотрывно сверлит бутоны передо мной, и я медленно выдыхаю, пытаясь привести ритм сердца в норму. Просто цветы. Вовсе и не страшно это. Кажется, я готова реагировать на красные розы без паники и колющей тревоги. Благодаря Рою. Его рука остается единственным, что я могу осмыслить, единственным, на чем концентрируюсь. Ладонь Роя падает на мое плечо, и я прижимаюсь к его боку, пока он вместе с командой отвечает на вопросы. Я смеюсь вместе со всеми, улыбаюсь, но ничего не понимаю, кроме того, что пальцы второй аккуратно поглаживают мое колено, и нет в мире ощущения лучше. Я концентрируюсь на нем, пока вспышки колдографов слепят и шум толпы смывает звуки. Прийти в себя не удается, даже когда официальная часть заканчивается. Тело двигается автоматически, потому что Рой держит меня за руку и ведет за собой, а я покорно следую за ним, ни о чем не думая. Только облегченно выдыхаю, когда из рук исчезает увесистый букет. Кажется, его передали домовикам — они отнесут в шатер. Я плохо ориентируюсь в перемещениях. Отрывками помню, как мы вместе с командой смеемся за сценой, как они по очереди держат огромный золотистый кубок, а потом мы все двигаемся вперед, через пару минут оказываясь в хаосе звуков, всполохах света и бесконечной музыки. Шатер, где проходила первая вечеринка, преображается до неузнаваемости — плакатов гораздо больше, они мельтешат перед глазами цветастыми буквами, вспыхивающими и погасающими в темноте, разбавляемой вспышками света. Пробраться к столикам с закусками и напитками — настоящая проблема, но нас все пропускают. Волшебники вокруг празднуют и ликуют. Хлопают игроков по плечам, поднимают за них бокалы и скандируют поздравления. Вечеринка наверняка закрытая, и здесь собрались только самые близкие и те, кому открыты двери в любое место, но от количества лиц кружится голова. Я почти никого не узнаю и не пытаюсь разобрать слова. Разговаривают все равно не со мной, а мне вполне хватает общего настроения, чтобы утопать в пульсирующей за грудиной радости. Все поглощает хаос праздника. Я пью, что мне дает Рой, и следую за ним, не задаваясь вопросами и не пытаясь осмыслить происходящее. В голове вертится единственная мысль, пьянящая сильнее шампанского в бокалах, — Рой не отходит от меня ни на секунду. Он разделяет со мной каждое мгновение своего триумфа. Обнимает, переплетает наши пальцы, улыбается и смотрит так, что дыхание спирает. Его губы то и дело касаются моего лица, он легко отмахивается от фанатов и пробравшихся журналистов, зато находит время на пару танцев со мной, и от одного его взгляда мир окрашивается в яркие цвета. Я теряю ощущение времени. Не знаю, сколько мы танцуем, не помню, сколько выпиваю бокалов, заботливо поданных Роем. Не представляю, сколько времени проводим, обнимаясь под плавные медленные ноты в самом центре зала, под преследующие нас взгляды и шепотки. Я даже не слышу, что говорят волшебники вокруг. Мне впервые нет никакого дела до этого. Сознание снова и снова натыкается на простой факт — Рой рядом, все еще держит мою руку и улыбается. Никакие мысли не выдерживают натиска пульсирующей радости от происходящего. Что это, если не главный показатель? Среди бесчисленного количества людей сейчас, в один из главных праздников в его жизни, Рой выбирает меня. Не оставляет ни на мгновение и шепчет на ухо глупости, от которых внутренности собираются в тугой узел и к щекам приливает краска. Особенно сейчас, когда он наклоняется, зацепив губами мое ухо, и горячо выдыхает: — Спасибо, Вероника. Просто за то, что ты здесь. Со мной. Я обязан тебе своей победой. Я вскидываю голову, собираясь заявить, что я всего лишь поддерживала его, а он сам приложил столько усилий, что они не могли не окупиться, но не успеваю. Голубой взгляд оглаживает мое лицо, вынуждая подавиться словами, и губы Роя накрывают мои. Горячий язык соскальзывает в мой рот. Он подается вперед, прижимаясь ближе, и ладонь опускается на мой затылок, а через мгновение пальцы вплетаются в волосы, путая. Вторая рука нажимает на поясницу, не позволяя отпрянуть и вжимая меня в его грудь. От пульсирующего жара тела кружится голова. Я жадно отвечаю на поцелуй, не думая о куче зрителей, напрочь забыв о смущении и неловкости, и вскидываю руки, обнимая Роя за шею. Он мгновенно пользуется этим положением, одной рукой отрывая меня от пола. Так выходит оказаться еще ближе, прижаться друг к другу плотнее, и я задыхаюсь, перебирая гладкие русые пряди. Под закрытыми веками мелькают серебристые искры. Я не знаю момента лучше. Не могу его представить. Никто бы не смог. — Хочу уйти отсюда, — с трудом оторвавшись от меня, Рой вжимается носом в мой висок, губами цепляя кожу за ухом. — С тобой. Прямо сейчас. Мне и в голову не приходит, что это вопрос — я готова выполнить все, о чем он попросит, любое желание, — но Рой отстраняется, заглядывая в мое лицо, и я удивленно обнаруживаю выжидающе сведенные брови. Мерлин милостивый, он все еще спрашивает. Все еще заботится о моем мнении, о моих желаниях. Прилив теплой благодарности дергает подбородок вниз, и я киваю, натужно сглотнув и облизнув пересохшие губы. Рою требуется мгновение, чтобы уловить согласие. Он улыбается, и голубые глаза темнеют. Ладонь соскальзывает с талии. Рой перехватывает меня за руку и тянет к выходу, прорываясь сквозь толпу гостей. Кто-то зовет его, поздравления и дружеские хлопки по плечу сопровождают до самого выхода, но он не реагирует и не тратит на остальных ни время, ни внимание. На улице темно, и вечерний ветерок ударяет в лицо, откидывая с лица волосы. Остудить пылающие щеки и пульсирующее внутри горячее желание у него не выходит. Кажется, ничто не способно сбить меня с курса. Я готова идти за Роем, и предвкушение пульсирует в висках ускорившимся ритмом сердца. Сейчас мне точно не придется никого представлять. Я не могу думать ни о ком, кроме Роя, который подарил мне за один день столько, сколько сложно мечтать получить за всю жизнь. От мысли о том, что он — такой потрясающий, красивый, талантливый и милый — тянет меня за руку в свой шатер, спирает дыхание. — Рой! — нервный голос ударяет по сознанию, сбивая шаг. Рой оборачивается, а я вынужденно повторяю его движение. — Нужно поговорить. Я удивленно моргаю. Вивиан, занимавшаяся пошивом формы, переминается с ноги на ногу и заламывает руки. Вид у нее непривычно растерянный, глаза красные, и в них мечется что-то напряженное и взволнованное. Красивые черные волосы трепет ветер. — Не сейчас, Вивиан, — отрывисто отзывается Рой, подтягивая меня за собой. — Поговорим в рабочее время. Что ей может быть нужно сейчас? Чемпионат закончился. Время явно не самое подходящее, чтобы обсуждать форму или что-то в этом духе. Неужели Рою не интересно? Он просто разворачивается и утягивает меня за собой, делая шаг от Вивиан. — Это личный разговор, а не рабочий, — голос Вивиан ударяет в спину, пропуская ледяные мрачные нотки. Да что происходит? Если кто-то так просит, неужели нельзя остановиться на пару минут и выслушать? Я вполне готова немного подождать. Не хотелось бы, но такие жертвы точно ни к чему. Рой останавливается и, обернувшись, сводит брови: — Какие у нас могут быть личные разговоры? — Вивиан размыкает губы, но Рой продолжает. — Сейчас не самое подходящее время, Вивиан. Ты разве не видишь? Я занят. Слова отдаются в груди приятным теплом, несмотря на обстоятельства. Все-таки нет ощущения лучше, чем когда снова и снова выбирают тебя. Радость не удерживается во мне надолго. Она надламывается, хрустнув, когда пухлые губы Вивиан искривляются в брезгливой ухмылке, и она издевательски сводит брови, протягивая: — Своей девушкой? — Рой закатывает глаза, но кивает, а Вивиан передергивает от этого жеста. Черты ее лица заостряются, и она сплевывает. — Может, хочешь, чтобы она тоже послушала? Мерлин, да что происходит? Я облизываю пересохшие губы и перевожу взгляд с Вивиан на Роя, но не вижу ни намека на ответ. Я бы вскинула руки и оставила их на пару минут поговорить, но пальцы Роя сжимают мою ладонь, вынуждая оставаться на месте. Русые брови приподнимаются, и Рой тяжело вздыхает, качнув подбородком: — Ты пьяна, Вивиан? — предположение рассыпает по телу волну облегчения — так все происходящее становится предельно простым и понятным. — Тебе следует поспать. Иди, отдохни. У меня нет времени на… — Теперь нет? — Вивиан вскидывается и делает шаг в нашу сторону. Карие глаза насмешливо вспыхивают злыми огоньками, и она щурится. — Раньше ведь находил. Тревожная иголочка колет между ребер, сбивая с толку назойливым беспокойством. Я не хочу это слушать. Не хочу на это смотреть. Я чувствую себя совершенно лишней и не уверена, что действительно готова слушать разговор, явно для меня не предназначенный. Я уже получила достаточно уроков, чтобы уяснить — нет ничего хорошего в том, чтобы знать все. Некоторая информация должна оставаться недоступной. Рой словно слышит мои мысли. Дернув подбородком, он тяжело вздыхает и, потянув меня за руку, делает шаг в сторону, бросая: — Раньше я заходил к тебе по рабочим вопросам. Не знаю, что там… — Не смей прикрываться работой! — гневно сплевывает Вивиан, кривя губы. Красивое лицо перечеркивает гримаса раздражения и обиды. Прикрываться работой? Хватит, Годрик. Я могу нафантазировать столько, что потом сгорю со стыда перед Роем. Нужно избавиться от назойливо мечущихся в голове догадок. Они мне не нужны и наверняка и на грамм не соответствуют действительности. Рой даже не вздрагивает. Его непоколебимое спокойствие и уверенность помогают мне не накручивать себя и отгонять идиотские предположения. Он сочувственно вздыхает, но не собирается ничего говорить. Почти делает шаг к шатрам, но Вивиан не успокаивается: — Если не выслушаешь меня, я устрою скандал. Ты еще пожалеешь, что так поступаешь. Вскинутая рука порывисто опускается, прикрывая живот. У Вивиан поникают плечи. Нижняя губа вздрагивает, но она упрямо поджимает их, не позволяя настоящим эмоциям прорваться наружу. Я устала стоять. Количество выпитого кружит голову и мешает адекватно воспринимать реальность. Хочется просто отмахнуться от происходящего и поскорее добраться до шатра или хотя бы вернуться на праздник, в темноту и громкую музыку, в жаркие поцелуи и горячие объятия. Рой словно чувствует каждое мое желание. Мотнув головой, он легко пожимает плечами, на этот раз полностью отворачиваясь, и бросает: — Делай что хочешь. С чего ты решила, что меня это касается? Да вот именно. Хочет скандалить — пожалуйста. Зачем нам во всем этом участвовать? Я прекрасно понимаю стремление Роя поскорее уйти от неприятного разговора. Не понаслышке знаю, что разговоры в таком тоне не несут за собой ничего хорошего. Они никому не нужны. Аккуратное движение заставляет меня двинуться вперед, и я уже почти облегченно выдыхаю, когда осипший голос позади вбивается в подкорку, сбивая шаг: — Я беременна. Надо было ограничиться парой бокалов. Шампанское сводит меня с ума. Определенно. Я повторяю это про себя несколько раз, но ноги врастают в землю, не позволяя уйти. Тревога толкается в груди, рассылая по коже холод. Резко обернувшись, я цепляюсь взглядом за Вивиан и не нахожу в ее лице ни злости, ни ярости. Ничего, что отталкивало пару минут назад. Простое осознание сбивает веселье и радость, разнося по открытым рукам мурашки. В горле пересыхает, и я не могу удержать удивленно сводящиеся брови, но сомнения захлестывают удушливой волной, стоит взглянуть на Роя. На его лице ничего. Совершенное спокойствие. Разве что легкое движение дергает русые брови, и Рой пожимает плечами, расслабленно бросая: — Поздравляю. Нужно перестать обо всем этом думать. Я ничего не понимаю. Не могу принять ни одну из сторон. Просто не представляю, как должна реагировать на происходящее. Я и не должна. Меня все это совершенно не касается. У Вивиан дергается уголок рта, выдавая кривую улыбку. Она мрачно усмехается и, окинув Роя потемневшим взглядом, морщится: — Тогда и я тебя поздравляю, раз, по-твоему, это повод. Одной фразой она лишила меня сотни оправданий и отговорок. В горле пересыхает, и под ребрами что-то обиженно царапается, рискуя вырваться, но я давлюсь странными эмоциями, которые даже распознать не могу. Что со мной? Почему пальцы холодеют и дыхание сбивается, если я даже не решила, кому верить и что вообще происходит. Рой даже бровью не поводит. Нельзя оставаться настолько бесстрастным, если у тебя есть хоть малейший повод для переживаний. Я видела достаточно мастеров лицемерия, но ни один из них не справился бы даже так же. Поджатые губы выдают разве что досаду. Рой поводит плечами и, поморщившись, сплевывает: — Не неси чушь, Вивиан. Это просто нелепо. Не позорься. Так грубо, Мерлин. Почему он так разговаривает? О, да о чем я вообще? А как он должен разговаривать с человеком, пытающимся выставить его неизвестно кем. Годрик, я не хочу думать об этом, но поток мыслей в голове уносит от шатра. Рой тянет меня за руку, перестав смотреть на сникшую Вивиан, задыхающуюся приливом возмущения, но я не двигаюсь. Тогда он оборачивается, привлекая мое внимание: — Идем, Вероника. В самом деле, не стоять же мне тут до конца жизни. Вивиан явно не со мной хотела поговорить. Я с чистой совестью могу уйти, а не пялиться на нее, разрываясь между острым яростным раздражением и неуместным сочувствием. Какое сочувствие, к драклам? Очнись, Вероника. Какая-то ведьма пытается заявить, что беременна от твоего парня. Оформившаяся в голове мысль подталкивает в спину, помогая шагнуть за Роем. Он уводит меня, но позади разливается звенящий слезами голос Вивиан: — Серьезно, Вероника? Уйдешь с ним? После того, что я сказала? Я спотыкаюсь, но Рой помогает удержать равновесие. Почему ее слова должны меня останавливать? С чего она взяла, что я должна верить ей, а не Рою? Он ни разу меня не обидел. Он никогда меня не обманывал. — Не верь ему! — продолжает Вивиан, разнося по сознанию неоправданную панику. — Может, тебя он и не выбросит, наигравшись, как остальных, но он будет постоянно тебе врать. Мерлин, помоги. Лжи в моей жизни уже хватило с лихвой. Я не хочу снова погружаться в этот кромешный мрак, потому что точно знаю — во второй раз не выберусь. Сомнения захлестывают сознание, парализуя. Ноги становятся ватными и едва передвигаются, а последняя колкая фраза уничтожает: — Не будь дурой, — просит Вивиан, и в голосе ни капли яда, только мрачная тоска. Меня передергивает. Я хочу вычеркнуть из жизни последние десять минут. Ничто не должно омрачать сегодняшний день, но он слишком идеальный, чтобы Мерлин не подбросил какую-нибудь гадость. С каких пор я решила, что имею право радоваться жизни? Растерянная, дезориентированная и парализованная, я сталкиваюсь со взглядом Роя — он оборачивается, щурясь, и, не выпуская мою руку, спокойно уточняет: — Хочешь с ней поговорить? Что будет, если я соглашусь? Мерлин, разве стал бы он предлагать, если бы ему было что скрывать? Сглотнув, я дергаю подбородком, и Рой удовлетворенно прикрывает глаза, уводя меня: — Идем отсюда. Я чувствую захлебывающийся отчаянием и болью взгляд Вивиан, даже когда расстояние разделяет нас и палаточный лагерь вырастает перед глазами. Не могу перестать прокручивать в голове ее слова, пока Рой ведет меня между шатрами, легко лавируя в поворотах. Я даже не смотрю по сторонам, слепо следуя за ним, а в голове снова и снова вспыхивают и гаснут сомнения. Это чушь. Точно? Годрик, она это все выдумала. Но зачем? Ты как маленькая, Вероника. Любому идиоту понятно, зачем. Мысли мечутся в голове, отказываясь выстраиваться в какое-то решение, но, когда тент вздрагивает, пропуская нас в шатер Роя, одно я знаю наверняка — мне не стоило сюда идти. Следовало вернуться на праздник или уйти к себе. Так определенно было бы лучше. Легкое движение палочки зажигает пару свечей, распуская по шатру полумрак. Пальцы Роя разжимаются, выпуская мою ладонь, и без этого ободряющего прикосновения все становится гораздо хуже — мысли обступают и настойчиво стучатся в черепную коробку, путая, сбивая с толку, не позволяя определиться хоть с чем-то. Рой шагает вперед. Я осматриваюсь и замираю, сдавленно выдохнув. Мысли вылетают из головы, стоит оглядеться и заметить пару кричащих деталей — на столе, накрытом темно-красной скатертью, стоит пара бокалов, тарелка с ягодами и фруктами и ведерко со льдом для шампанского. Свечи в подсвечнике дополняют романтичную картину. Он хотел сделать мне сюрприз. В день, когда выиграл Чемпионат Европы. Он потрудился и хотел сделать мне приятно, а я давлюсь сомнениями и почему-то отказываюсь верить человеку, который еще ни разу меня не подвел. Почему, Мерлин? Нельзя судить обо всех по одному гребаному ублюдку. Это несправедливо. Глухой звук выбивает пробку из бутылки. Шампанское заполняет бокал, разнося треск пузырьков по шатру. Рой держит в руках бокал и оборачивается, уточняя: — Выпьешь? Не понимаю. Мы будем делать вид, словно ничего не произошло? Он не знает, что сказать? Годрик, да я сама не знаю, как реагировать. Со стороны Роя вполне справедливо ожидать от меня доверия, а не мучительных разговоров. Но я не могу просто закрыть глаза на встречу с Вивиан. Что-то внутри бесконечно сопротивляется, болезненно сжимая легкие каждый раз, когда я решаю вычеркнуть из памяти эту мерзкую сцену. Пока я старательно подбираю слова и выискиваю в себе ответы, Рой отставляет бокал на стол, уперевшись в него поясницей. Русые брови вздрагивают. Он говорит так спокойно, что у меня сводит желудок: — Хочешь обсудить то, что произошло? Не хочу, Мерлин. Я хотела бы просто не видеть этого. Хотела бы оставаться в неведении и не задаваться вопросами. Но на такое Рой не способен, поэтому мне остается бесконечно утопать в неоформленных сомнениях и ненавидеть себя за то, что я порчу такой важный праздник. Годрик, неужели Вивиан со своей сценой не могла подождать до завтра? Не ради меня. Ради Роя. Голубой взгляд, подернутый отрешенностью, не сходит с моего лица и заставляет говорить. Я облизываю пересохшие губы и теряю контроль над голосовыми связками, выпускающими слова непривычно тихо: — Не хочу омрачать такой важный день, — столкнувшись со взглядом Роя, я порывисто опускаю подбородок, виновато уставившись под ноги. Смотреть на него и отмечать крошечные детали — дрогнувшие крылья носа, секундное движение губ — просто выше моих сил. Сглотнув сухость, я признаюсь. — Думаю, мне лучше уйти. Так всем… — Глупости, — несдержанно сплевывает Рой, и я замечаю, как его пальцы стискивают скатерть. Ткань собирается складками, и я не дыша наблюдаю, как они распускаются. Голос Роя становится тише, лишаясь нервных ноток и хрипя. — Все это не имеет никакого значения без тебя. Нет-нет-нет. Мерлин, нет. Это лучшие слова, которые я могла услышать от Роя Петерса. Что-то настолько личное и интимное, что внутри все вздрагивает, но вместо бесконечного тягучего удовольствия я сдавленно выдыхаю. Идиотские мысли омрачают лучшее признание, которое я могла услышать. Я не хочу, чтобы все было так. Не хочу, чтобы Рой видел мои несправедливые сомнения и чувствовал, что я отвечаю натянуто. Он такого не заслужил. Точно не в этот важный день. Глаза печет. Ноздри вздрагивают, и я не нахожу в себе сил даже посмотреть на Роя, сверля взглядом черные кроссовки. Они сдвигаются, делая шаг в мою сторону, но Рой замирает, всплеснув руками, и в голос все-таки пробиваются болезненные нотки: — Годрик, Вероника! — он дергает головой и так тяжело вздыхает, что у меня закладывает уши. — Ты ей поверила. Это не вопрос, но я нервно дергаю подбородком. В словах столько горечи, что вина обволакивает, прибивая к месту, и толкает в горло шипастый ком. Пальцы Роя потирают переносицу, добивая. Я сглатываю и выпаливаю: — Нет! — очевидная ложь заставляет передернуться, и я бесконтрольно добавляю. — Да. Не знаю. Я не готова об этом думать, Рой. Его имя оседает на языке медным привкусом. Взгляд Роя перехватывает мой и уже не отпускает, вынуждая все глубже и глубже погружаться в пучину вины и мрака. Я порчу его праздник. Я порчу свой лучший день. Я порчу свой крошечный шанс на что-то светлое, радостное и хорошее. Мерлин, неужели я не заслужила чего-то подобного? Неужели всегда должно произойти нечто, рассылающее тонкую трещинку по безграничному счастью? Конечно, Мерлин. Как я умудрилась забыть, что в моей жизни просто не может быть таких чудесных дней? Рой облизывает губы, открывает рот и тут же его закрывает. По его лицу одномоментно проскальзывает столько эмоций, что я теряюсь в них, захлебываюсь и не понимаю, как выбраться. Сейчас он не выглядит таким отчужденным. При разговоре с Вивиан на лице Роя не мелькнуло совершенно ничего. Разве это не доказательство того, что она лжет? — Разве я хоть раз обманывал тебя, Вероника? — справедливый вопрос рассыпает по шатру хрустящий голос, от которого в груди разрастается болезненная пульсирующая точка. — Я честно сказал тебе о своих намерениях. Не скрывал свой образ жизни, не пытался выкрутиться и обелить себя. Я не хотел притворяться с тобой, решил, что быть искренним — лучший выбор. Какая разница, если все это было до тебя? Какая разница, Мерлин? Огромная. Никто не меняется по щелчку пальцев. Только полные идиотки верят, что смогут изменить парня своей любовью и он станет совершенно другим человеком ради них. Я все это уже видела. Урок вышел слишком болезненным, чтобы не учитывать его, но Рой не Малфой. Это совершенно другая история. Я теряюсь в противоречиях. Их слишком много, чтобы легко примирить. Понятия не имею, как правильно поступить, но искренность в голосе Роя заставляет ухватиться за единственный очевидный аргумент. — Зачем врать о таком? — вопрос слетает с языка, но я тут же давлюсь им, отругав себя за глупость. Я прекрасно понимаю, зачем. Я даже сталкивалась с подобным — стоит просто вспомнить Эмили Картрайт. Как бы там ни было, в тот раз подобные заявления оказались ложью. Может, мне нужно вынести урок именно из этого случая? У Роя нервно дергается уголок рта, выдавая кривую улыбку. Он грустно усмехается и проводит пятерней по волосам, зачесывая назад, а потом окатывает меня голубой тоской, выдыхая: — Думаешь, со мной такое впервые? Мерлин, да эти ситуации меня преследуют, — Рой говорит, топя меня в отрешенной тоске каждым звуком. Пауза оказывается мучительной, но когда Рой продолжает, становится только хуже. — Это отличный способ привязать к себе. Некоторые не гнушаются никакими методами, и я сталкивался с этой гадкой ложью достаточно раз, чтобы перестать удивляться. Голова кружится. Я сжимаю пальцы, нервно перебирая подол платья. Если мне такое поведение кажется неприемлемым, вовсе не значит, что все считают так же. Стоит посмотреть правде в глаза и принять, что люди способны на много низких паршивых поступков. — Я так надеялся, что тебя не коснется эта грязь. Ты не заслуживаешь такого, Вероника. Мне очень жаль, что тебе пришлось в этом участвовать, — Рой шумно выдыхает и прикрывает глаза, а я задыхаюсь, не находя сил шевельнуться. Его огорчение обволакивает, вплетаясь в сознание и заставляя давиться слезами. — Мне стоило позаботиться о тебе. Глупо было рассчитывать, что я смогу построить нормальные отношения с такой светлой девушкой, как ты. Прости, что втянул тебя в эту грязь. Мерлин, это просто нечестно. Зачем он так? Я вовсе не хотела, чтобы все пришло к такому паршивому раскладу. Перенапряженные нервы скручиваются в тугие пульсирующие узлы, рассыпая по телу волну обиды и вины. Поведя подбородком, я выдыхаю последний аргумент, который пульсирует в сознании красной тряпкой, не позволяя шагнуть к Рою прямо сейчас и утешить его: — Такими заявлениями не бросаются без повода. Годрик, ну это-то он не станет отрицать. Это ведь совсем абсурд. Едва ли хоть одной девушке придет в голову подходить к случайному парню и заявлять такое, если между ними ничего не было. И что мне это дает, Мерлин? Рой мрачнеет. Русые брови хмурятся, уголки губ опускаются, но он поджимает их, поводя подбородком. На мгновение кажется, что он сейчас просто выдохнет и скажет, что я права, что я могу идти, если хочу, но Рой медленно кивает, распуская за грудиной удушливую волну боли. Она растекается под ребрами, покалывая обидой и упорным отрицанием, а Рой шумно выдыхает и проговаривает: — Да. Мы с Вивиан спали, — каждый звук ввинчивается в сознание шипами, сворачивая внутренности. — До тебя. Все это было до тебя, Вероника. Он смотрит на меня так, словно я метнула ему в спину убивающее заклинание. Словно я отказываюсь услышать, что он пытается донести. Словно это я виновата, что не могу так просто отмахнуться от назойливых мыслей, которые не позволяют прямо сейчас вернуть все, как было до этого идиотского разговора. Это нечестно. Я не могу выдавить из себя ни звука. Даже смотреть на Роя не могу. Во рту пересыхает, и град неоформленных мыслей барабанит по сознанию, сводя с ума. Зачем мы разговариваем сейчас? Нужно было разойтись, дать эмоциям утихнуть и обсудить все с трезвой головой. Смешок, слетающий с губ Роя, отдает такой тоской, что у меня сжимаются легкие, а потом он отрешенно покачивает головой, протягивая так, словно отказывается принимать этот факт: — Мерлин, ты мне не веришь, Вероника, — он выдерживает паузу, топящую нас в отчаянии, а потом поток слов обрушивается на меня, уничтожая мысли. — Ну зачем? Зачем мне делать это, Вероника? Зачем совершать такую глупость, когда рядом ты? Лучшая ведьма, которую я когда-либо встречал, чудесная, умная, добрая. Идеальная, — от каждого нового звука в горло толкается ком, а Рой продолжает, даже не планируя останавливать атаку. — Это абсурд. Мне незачем сравнивать — я прекрасно понимаю, что ты лучшее, что случалось в моей жизни. Чего мне, по-твоему, может не хватать, когда все есть в тебе? Мне ничего больше не нужно. Разве я похож на полного идиота, который готов все потерять из-за такой глупости? Слезы душат. Пальцы дрожат, и я упрямо сжимаю их в кулаки. На меня никогда еще не обрушивалось такое количество комплиментов. Тем более от кого-то вроде Роя Петерса. Но никогда прежде они и не оставляли болезненные царапины где-то за грудиной. Я не могу ими насладиться. Не могу просто принять. Я даже не уверена, что готова поверить ему, хотя ни на лице Роя, ни в голосе нет ни единого намека на ложь. Либо он потрясающий актер, либо я сейчас пытаюсь разрушить нечто очень красивое и важное. Своими руками, Мерлин. Ну что за дура? Просто закрой глаза, выдохни и приди в себя, Вероника. Посмотри. Рой Петерс говорит тебе все эти вещи. Зачем усложнять? Я не могу выдавить ни звука. Стоит только поднять голову и столкнуться со взглядом Роя, как дыхание перехватывает и язык немеет. Какая разница, Мерлин? Тебя ведь не так уж и волнует, как там все на самом деле. Ты его обманываешь. Он имеет полное право обманывать тебя в ответ. Внезапная издевка внутренного голоса передергивает плечи и заставляет задохнуться. Нет, Годрик. Все не так. Совершенно не так. Мое молчание стирает с лица Роя все эмоции. Он выдыхает, порывисто проводя пальцами по волосам, откидывая их со лба, и в этом простом жесте столько отчаяния, что у меня начинает кружиться голова. Рой опускает руки рывком, словно они ему не принадлежат. Подбородок падает к груди. Он смотрит будто не на меня, а сквозь, и от пустого севшего голоса закладывает уши: — Ладно, прости меня. Я никогда не хотел, чтобы вся эта грязь коснулась тебя. Ты заслуживаешь вовсе не этого, — тяжелый выдох режет больнее заклинаний. Рой поджимает губы и отрешенно добавляет. — Видимо, я потеряю лучшее, что появилось в моей жизни, из-за своих прошлых ошибок. Моя вина. Второй шанс дается далеко не всем, — качнув подбородком, он добавляет одними губами, вцепившись в меня отрешенным взглядом. — Иди, если хочешь, Вероника. Я не имею права просить тебя о таком. Что-то надламывается внутри. Я ничего не понимаю. Не знаю, что происходит. Конечно, каждый может ошибиться. Призраки прошлого не должны преследовать тебя вечно. Нельзя судить по ним. Это несправедливо. Картинка перед глазами вздрагивает, расплываясь. От слов Роя звенит в ушах. Я смотрю на его лицо, и сердце болезненно толкается в ребра, вынуждая сделать порывистый шаг вперед. Он становится пусковым механизмом. Шагнув, я уже не могу остановить ноги. Они переносят меня к Рою за мгновение, не позволяя остановиться и обдумать хоть что-нибудь. Взгляд сверлит перламутровую пуговицу рубашки, в голове разливается полная пустота. Я вижу, как двигается грудная клетка Роя, и слышу свой голос словно со стороны: — Нет. Нет, стой. Конечно, ты можешь, — голова кружится, и я едва справляюсь с острым желанием вцепиться в руки Роя. — Я тебе верю. Прости, что сомневалась. Прости, что так легко поверила в какую-то чушь. Слезы душат, и слезинка все-таки срывается по щеке, падая под ноги. Я захлебываюсь словами, никак не находя подходящих, но Рою они и не нужны. Широкие горячие ладони обхватывают мои щеки, и большой палец бережно утирает влажную дорожку. Рой наклоняется, и голос подрагивает, когда он выдыхает: — Спасибо, Вероника. Мне никто больше не нужен. Хочу, чтобы ты это знала. Слова стучат в висках, сливаясь с ритмом сердца. Прикосновение обжигает. Дыхание спирает, и грудная клетка дергается рывками. Я с трудом осознаю, что происходит. Словно проваливаюсь в безумный сон. Кажется, что реальность сейчас схлопнется, выбрасывая меня в другую вселенную. В ту, где этот разговор никогда не должен происходить. Где Роя Петерса вообще нет в моей жизни. Где его поступки не имеют никакого значения и не задевают. Голова кружится. Лицо Роя оказывается слишком близко к моему. Он замирает, не рискуя уничтожать оставшееся расстояние. Сбивчивое дыхание оглаживает губы, закручивая мысли в тугие узлы. Это безумие. Мерлин, я не могу это выносить. Дернув головой, я подаюсь вперед, и Рой с готовностью врезается в мои губы. Язык быстро соскальзывает в мой рот, сталкиваясь с кончиком моего. Ладони все еще держат мои щеки, лишая возможности двигаться. Поцелуй отчаянный и напористый, но солоноватый привкус сбивает. Я ничего не могу с собой сделать. Не получается даже утонуть в хаотичных движениях. Я задыхаюсь, но не из-за собирающегося желания, не из-за затапливающего мысли жара. Внутренний голос вопит остановиться. Я не должна здесь быть. Не должна целовать Роя Петерса. Никогда не должна была. Пальцы вцепляются в рубашку на плечах, комкая ткань. Я прижимаюсь ближе, но не могу вытравить назойливый внутренний голос. Не могу перестать сомневаться и бороться с идиотскими мыслями. Рой это словно чувствует. Его ладони падают к моим плечам, огладив шею. Пальцы пробегаются по груди, стискивают талию, поглаживают бедра, сжимаясь, но я не реагирую. Упрямо пытаюсь сделать вид, что все в порядке, но едва ли выходит. Тогда Рой легко проскальзывает под юбку, царапнув внутреннюю сторону бедра, но и это не работает. Он отстраняется от моего лица, и я на мгновение сталкиваюсь с голубым взглядом, полным непонимания и паники. Внутренности скручиваются, и я собираюсь заверить Роя, что все в порядке, но не успеваю. Горячие губы вжимаются в мою шею, оставляя на коже вереницу хаотичных быстрых поцелуев. Голова кружится от напора. Ладони скользят по моему телу, сбивая мысли. Я хватаю ртом воздух, не понимая, почему так сложно дышать, а потом и вовсе задыхаюсь. Рой решительно опускается на колени передо мной, и секундный взгляд касается моего лица. Я проваливаюсь в потемневшие голубые радужки, а Рой подталкивает меня назад. Поясница упирается в ребро стола, и опора оказывается очень кстати. Порывистое движение задирает юбку. Рой подхватывает край белья, стягивая его, и дыхание обжигает кожу на внутренней стороне бедра. Желудок сводит, и тугой пульсирующий узел закручивается за мгновение, размывая картинку перед глазами. Я не различаю ни штору, отделяющую спальную зону, ни пушистый ковер, ни резной шкаф. Все превращается в цветастые пятна. Я жмурюсь, натужно сглотнув. Слышу порывистый выдох Роя, а потом горячее прикосновение языка вырывает из груди испуганный полустон. Голова кружится. Меня пошатывает назад. Пальцы вцепляются в ребро стола, а Рой сжимает мои ягодицы, помогая устоять на ногах. Мир теряется в быстрых уверенных движениях, и мысли все-таки выскальзывают из головы, потерявшись в хаосе прикосновений. Я кусаю губы и зачем-то пытаюсь сдерживаться, но ничего не выходит. Сознание заливает бесконтрольное горячее удовольствие. Оно размывает реальность, сбивает дыхание и ускоряет сердце. Плотнее стискивает внутренности, добирается до каждой клеточки тела, но никак не переливается через край. Мерлин, прости. Я возненавижу себя позже. Сейчас я просто не могу бороться. Ладони соскальзывают со стола, падая на плечи Роя, и комкают рубашку. Такая же выглаженная, накрахмаленная. Ощущения на подушечках пальцев возрождают знакомый образ, и я захлебываюсь им. Касаюсь задней поверхности шеи и медленно веду наверх, пока не натыкаюсь пальцами на линию волос. Путаюсь в гладких прядях, и сознание с готовностью дорисовывает им платиновый цвет. Все так реально. Словно могу открыть глаза и увидеть подтверждение картин, вспыхивающих под веками. Я даже слышу его голос. Сбившееся дыхание, охрипшие бархатные нотки, и крошечная капля насмешки, которая никогда полностью не исчезает. Ноги сводит. Все тело дергается, и позвоночник выгибается, заставляя запрокинуть голову. Вскрик вылетает из груди, заполняя сознание звоном. Я удерживаюсь на ногах, только потому что сильные руки поддерживают. Услышав рывок наверх, я открываю глаза, но сквозь пелену поглощающего все удовольствия вижу только быстрое движение. Ладонь вытирает узкие губы, и я проваливаюсь обратно в свои непозволительные мысли. Когда Рой отрывает меня от пола, продолжая покрывать шею поцелуями, я понимаю, что грань между реальностью и фантазией стерлась настолько, что я могу смотреть на него, а видеть другого человека. Платье остается возле стола. Всполох ткани оказывается шторой. Я проваливаюсь в гладкие шелковые подушки и, когда горячее тело вжимается в мое, вожу ладонями по напряженной спине, пока влажные губы скользят по моей груди. Первое движение бедер вынуждает прикрыть глаза. Из меня вырывается звучный стон. Прикосновения обжигают и путают мысли. Волны жара проходят по телу, сводя с ума. Я упрямо кусаю губы, сдерживаясь изо всех сил. Потому что язык хочет бесконтрольно шептать имя, которое никогда не должно звучать в спальне Роя Петерса.

***

Пальцы Роя аккуратно перебирают мои волосы. Затылок упирается в его плечо, и щека трется о горячую кожу. Грудная клетка Роя медленно вздымается и опускается, рассыпая по телу волну умиротворения и спокойствия. В голове никаких мыслей. Не нужны они сейчас. Я оставлю угрызения совести, сомнения и злость на себя на завтра. Сегодня — только приятное. Сегодня только победа на Чемпионате и чудесный вечер в компании моего парня. О чем еще можно мечтать? Назойливый голосок внутри твердит, что все это ложь, но в искусстве самообмана я добилась поразительных высот. Почему бы не воспользоваться этим? Треск свечей успокаивает. Аромат оплавившегося воска смешивается с парфюмом Роя, моими духами и естественным запахом тел. Вторая рука лежит на моей талии, и я бездумно вожу пальцами по его предплечью, наслаждаясь неторопливыми прикосновениями. Губы упираются в мой затылок, и размеренное усталое дыхание покачивает торчащие кудряшки. Идиллия. Я бы назвала этот вечер самым правильным и красивым в моей жизни. Стоит только выкинуть из памяти моменты, которые все портят. С этим я вполне могу справиться. Только кое-что выбивается из чудесной сказочной картины. Праздничные звуки, прежде долетающие до шатра фоновым шумом, неоформленными редкими всполохами, усиливаются и словно приближаются. Будто мы перенеслись в самый центр праздника. Треск, голоса, крики сливаются в единую безумную мелодию. Должно быть, игроки переместились, протащив с собой в лагерь кучу знакомых и близких. Я почти убеждаю себя в этом, но настойчивая мысль не дает покоя. Треск с улицы заставляет приподняться на локтях, и я поворачиваюсь к Рою, неуверенно протягивая: — Что там такое? Ему-то уж точно должны быть известны все правила окончаний чемпионатов. Не впервые в его жизни. Рой подтверждает догадки, успокаивая мягкой улыбкой и размеренным голосом: — Не обращай внимания, Вероника. Так всегда. Чем позже, тем безумнее. И у игроков, и у зрителей пропадает чувство меры. Ничего не поделать. Даже заглушающие чары не спасают. Он поднимает руку, перехватывая меня за плечи, и утягивает обратно. Я опускаюсь на его плечо и понимающе киваю. Звучит логично. Я слишком сильно погрязла во всем дерьме, происходящем в Хогвартсе, и шарахаюсь от каждого шороха. Нужно отбросить трусливые мысли и настойчиво пульсирующее в голове безумное предчувствие и наслаждаться приятным вечером, пока паранойя не победила. Рой касается губами моей щеки и поглаживает шею. Я прикрываю глаза и запрокидываю голову. Губы нашаривают его подбородок, оставляя легкий поцелуй и опускаясь к шее. Я чувствую, как пульсирует артерия под кожей. Мерные удары сердца разносятся в сознании, вытесняя неоправданное волнение, когда грохот прошивает пространство и подкрепляется всполохом криков. Ничего не могу с собой поделать. Порывисто отстранившись, я сдавленно выдыхаю и распахиваю глаза, вслушиваясь в звуки. Недовольный выдох Роя выталкивает из меня нервный вопрос: — Да что там происходит? Повернувшись к Рою, я успеваю заметить напряженное движение бровей, но он тут же снисходительно улыбается и, потянувшись ко мне, оглаживает плечо, вычерчивая узоры. Голос у него такой легкий и беззаботный, что хочется поверить: — Да какая нам разница, Вероника? Иди сюда. Он тянет меня обратно, в ворох тепла, бездумный уют и нежные прикосновения. Я не успеваю ни ответить, ни отстраниться. Рой подается вперед и нависает надо мной. Его губы касаются моего лица, проскальзывают к губам, и медленный вдумчивый поцелуй, набирающий обороты, выталкивает лишние мысли. Рой опускает голову, цепляя губами подбородок. Его губы перемещаются на шею, втягивая кожу, и добираются до груди. Я натужно сглатываю, слыша, как в ушах разносятся сбивчивые удары сердца. Поясница выгибается навстречу влажным горячим поцелуям, и пальцы зарываются в волосы Роя, путаясь в гладких прядях. Я проваливаюсь в неспешное томное удовольствие, пока вскрик с улицы острой вспышкой не прошивает сознание. Дернувшись наверх, я врезаюсь лопатками в спинку кровати, тут же ощутив голой кожей прохладу перекладин. Рой недовольно поджимает губы и отстраняется, но я уже выпаливаю: — Что, к фестралам, там происходит? Я пойду посмотрю. Оттолкнувшись от спинки кровати, я почти поднимаюсь, но на волосах сжимается хватка, и резкий рывок возвращает меня на подушки. От острой вспышки боли и неожиданности на глазах выступают слезы. Воздух вылетает из легких обиженным сдавленным выдохом, а шипение льдинками врезается в подкорку: — Никуда ты не пойдешь. Я ошарашенно моргаю, пытаясь развернуться. Что это? Я спятила? Этот голос, эти слова просто не могут принадлежать Рою Петерсу. Я отказываюсь в это верить. Происходящее оказывается таким неожиданным, что на его фоне паника и справедливый страх отползают, вытесняясь острым непониманием и недоверием. Пальцы в моих волосах сжимаются на мгновение, натянув кудри, и тут же выпускают. Я резко разворачиваюсь, испуганно округлив глаза, и реальность обрастает деталями, отрицать которые невозможно. Лицо Роя искажается брезгливой гримасой. Русые брови хмурятся, губы искривляются, поджимаясь, а теплый голубой взгляд становится ледяным и колким. Не понимаю. Я совсем ничего не понимаю. Беззвучно хлопаю ртом, не находя даже вопрос, который нужно озвучить. Понимание облепляет сознание, медленно, но неизбежно проскальзывая внутрь, хотя я все еще не могу осмыслить происходящее. Остается только настойчивая пульсирующая тревога и предупреждение об опасности. Я не могу больше его игнорировать. Не спуская взгляд с Роя, медленно, без резких движений пытаюсь отстраниться, но получается всего на мгновение. Длинные пальцы лезвиями впиваются в плечо, снова толкая меня на подушки, а грубый голос велит: — Мерлин, лежи и не дергайся. Отрицание раскалывается, не выдержав натиска чужих злых ноток в голосе, и осыпается вокруг острыми осколками. Они впиваются в подкорку, открывая проход панике. Какого дракла? Что происходит? Что мне делать? Размышлять и пытаться что-то выяснить в таком положении — не лучшая идея. Тело все решает за меня. Сделав вид, что послушно замираю в подушках, я дожидаюсь, когда Рой отодвинется, и дергаюсь, перекатившись на другую сторону кровати. Ноги врезаются в ковер. Сердце подскакивает, а я хватаю простынь, упрямо кутаясь в нее. Не понимая, чего добилась и что теперь делать, я бросаюсь в сторону основной комнаты, где осталась сумочка с палочкой, но не успеваю добраться до шторы. Под ноги врезается вспышка заклинания, взрывая доски пола и заставляя застыть на месте. Я вскидываю голову, задыхаясь, и напарываюсь на фигуру Роя. Он стоит, вытянув руку с палочкой, и сверлит меня напряженным взглядом. Я не знаю, кто этот человек, Мерлин. Я совершенно точно провела почти месяц не с ним. Я не могла оказаться такой идиоткой. О, ну конечно, ты могла, Вероника. Это твой жизненный принцип. Пока я давлюсь недоумением, Рой искривляет губы и, не сводя с меня взгляд, бросает каждое слово под ноги взрывающимися заклинаниями: — Нравится тебе все усложнять, да? Мерлин, Вероника, ну зачем все это? Мы могли бы решить все мирно. В горле пересыхает. Последняя фраза отдается в сознании чужим голосом. Я уже слышала ее прежде, и воспоминания услужливо вспыхивают в голове, но я упрямо сжимаю пальцы в кулаки и мотаю подбородком. Какого дракла? Это чушь. Бред. То, что сейчас происходит, — дурной сон, глупый лишенный смысла кошмар. Это невозможно. Я просто не могу принять угрозу и довериться предостережениям внутреннего голоса. Не от Роя. Не вот так. Спасительный страх, заставляющий сознание проясняться, принимать верные решения и защищаться любой ценой, никак не может пробиться. Я моргаю, недоверчиво застыв, и пытаюсь ровно дышать, слепо смотря перед собой. Это же Рой. Что он делает, Мерлин? — Рой, — напряженно протягиваю, сглотнув, — что происходит? Вопрос такой нелепый, что у Роя дергается бровь. Спрашивать о таком у человека, который направляет на тебя палочку и только что использовал ее по назначению, просто глупо, но я не могу поверить, что мне нужно спасаться. О, Годрик, я отказываюсь признавать, что в очередной раз в ком-то ошиблась. Сколько можно наступать на одни и те же грабли? Это должно закончиться. Плечи Роя расслабляются. Он наверняка прекрасно понимает мое проигрышное положение и перестает воспринимать меня всерьез. Наклонив голову, он вздыхает и спокойно отзывается, растягивая слова: — Ничего особенного. Я ведь сказал, что все благодаря тебе. Ты станешь моим пропуском в новую жизнь. Предательский укол паники прокрадывается в сознание, скручивая внутренности. В горле пересыхает до боли. Я рвано выдыхаю, но молчу, пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение. Ничего не выходит. К фестралам. Мне стоит искать объяснения где-нибудь, где в меня не будут тыкать палочкой и метать заклинания. Настороженно наклонив подбородок, я сипло протягиваю: — Я хочу уйти. Последний звук еще не слетает с языка, а я уже понимаю, что выгляжу смешно. Убого. И Рой считает так же. Он насмешливо сводит брови и, прищелкнув языком, разводит руками, наигранно расстроенно заявляя: — Никуда ты не пойдешь, Вероника. Тебе придется дождаться моих товарищей. Я обещал им, что ты будешь здесь. Треск и грохот на улице ударяют по барабанным перепонкам, открывая картину четче. Я уже попадала в такую ситуацию. Один в один. На четвертом курсе, когда после чемпионата на лагерь напали Пожиратели Смерти. Дыхание перехватывает, и липкий холод проскальзывает вдоль позвоночника, незримыми нитями стягивая мышцы. Тяжесть сковывает тело, не позволяя нормально вдохнуть. Голова начинает кружиться. Нет. Это слишком. Перебор. История не может повторяться. Я не могу попасть в такую идиотскую ситуацию. Рой не может оказаться одним из них. Отрицание — единственное, что помогает удержаться в здравом уме. Сглотнув, я настороженно приподнимаю подбородок и аккуратно протягиваю, боясь получить ответ: — Какие товарищи? О чем ты? Не хочу знать. Зачем я собственными руками убила последнюю возможность отгородиться от реальности и придумывать оправдания? Тяжелый вздох Роя ввинчивается в сознание, не предвещая ничего хорошего. Он все-таки произносит это: — Темный Лорд будет доволен, когда получит тебя. Понимаю, ты можешь бояться, но не стоит. Это все не просто так. Благодаря тебе я получу Метку. Веки смыкаются, хотя я прекрасно осознаю, что закрыть глаза и лишить себя возможности видеть происходящее — смертельно опасно. Мне плевать. Одного упоминания этой гадкой магии хватает, чтобы желудок свело и пальцы дернула судорога. Слова Роя все еще звенят в голове, мешая дышать. Я сглатываю и судорожно пытаюсь понять, что делать. Аккуратно обернувшись, едва преодолеваю желание отчаянно вцепиться в волосы и разрыдаться. Палочка в той части комнаты, но единственный путь туда — через Роя и колышущуюся занавеску. Метнусь в ту сторону, наверняка получу оглушающее заклинание в грудь. Хорошо, если оглушающее. Мерлин, да к черту. О чем я думаю? Рой не может так поступать! Дернув подбородком, я выталкиваю: — Что? Что ты несешь? Темный Лорд? Какой, к драклам, Темный Лорд? Губы Роя Петерса просто не могут произносить сочетание этих слов. Никогда. Так говорят только Пожиратели или те, кто с ними заодно. Он не может. Не имеет никакого права, Мерлин! Я не могу контролировать мимику. Брови приподнимаются, и чтобы закрыть рот приходится приложить непривычно много усилий. Рой смотрит на меня целую вечность — я проваливаюсь в эту тишину и не могу с ней смириться. Он будто не верит в мой вопрос. Не верит, что я серьезно спрашиваю такое. Что ж, один-один. Я тоже не верю в происходящее. — Ты же сообразительная, Вероника. Прекрати корчить из себя дуру, — наконец сплевывает он, вдребезги разбивая тишину. Картинка все равно не складывается. Это какой-то дурной сон. Глупость. — Не понимаю, — протягиваю, глотая слова и бесконтрольно покачивая подбородком. — Зачем тебе это? Империус. Я нашла все ответы. Кто-то наложил на Роя Империус, и теперь он вынужден совершать эту чудовищную ошибку. Мне нужно просто добраться до палочки и снять чары. Помочь и ему, и себе. Уберечь его от шага, о котором он будет жалеть всю жизнь, а себя… Мерлин, а что вообще он планирует сделать? — Ты, конечно, не знаешь о таких тонкостях, но получить Темную Метку не так-то просто, если тебе не повезло родиться в какой-нибудь именитой семье. Доверие Темного Лорда нужно заслужить, — насмешливо тянет Рой, а у меня перехватывает дыхание. Темная Метка. Эта омерзительная гадкая магия, навязывающая мысли. Я убила столько времени и сил, чтобы помочь от нее избавиться, а Рой Петерс по своей воле хочет обречь себя на ношение этого клейма. Годрик, он еще и всерьез пытается это заслужить. Ровные выстроенные аргументы в его защиту рушатся. Дальше отрицать нет смысла, но страх все равно не заливает сознание. Вместо него где-то в грудной клетке, зарождаясь, медленно разрастается острая яростная вспышка злого раздражения. Он это всерьез? Мерлинова мать, как он смеет вообще заявлять нечто подобное? Как его мерзкий язык поворачивается? Как его гадкие мысли натолкнулись на идею примкнуть к рядам Пожирателей? Годрик, мне казалось, что волшебники, чьи семьи понесли такие чудовищные потери во время войны с Волан-де-Мортом в прошлом, никогда не ступят на эту мерзкую дорожку. — Зачем ты это делаешь? — зло сощурившись, вскидываю голову, шагнув в сторону Роя, но красноречиво вскинутая палочка останавливает. — Твоя семья боролась против Волан-де-Морта. Твой брат погиб, сражаясь с его идеями, а ты… — Закрой рот, — рявкает Рой, и от человека, которого я знала, который мне нравился, не остается и следа — черты лица искажает гнев, брови хмурятся и дрожат. Я действительно делаю то, что он велел. Рой брезгливо морщится, и звенящий от ярости голос вбивает в сознание каждое слово острым осколком: — Мой брат погиб не за идею, не в борьбе против Темного Лорда. Он погиб за твою семью, за чудесных доблестных героев, — губы растягиваются в колкой ухмылке, и с них слетает ядовитый смешок. — Что это за союзники такие? Он мертв, родители мертвы, а Поттеры и Блэки стали уважаемыми героями войны, кумирами, примерами для следующих поколений. Как так выходит, а, Вероника? Тебе самой не мерзко? Они просто прикрывались теми, кто по наивности… — Заткнись! — я вскидываюсь, напрочь забыв и про угрозу, и про палочку в руках Роя. Еще пара таких слов, и я брошусь на него с голыми руками. — Это чушь. Все потеряли что-то в той войне. Папа и Сириус… Не прошло ни дня, чтобы они не вспоминали о павших товарищах. Вина за их смерти, сожаление и боль не отпускают их ни на мгновение, всегда оставаясь поблизости. Рой насмешливо фыркает, всем видом показывая, что мне его не убедить. Я и не ставлю такой цели. Мне плевать, что он думает, но я не позволю ему говорить такое о моей семье. — Все что-то теряют, — издевательски протягивает он, пожав плечами. — Тогда будет справедливо отнять у них тебя. Как можно, Мерлин? Нельзя считать, что папа, Сириус или любой, кто пережил этот кошмар и потерял близких, заплатили недостаточно высокую цену. Кто дал ему право оценивать? — Я не верю, — отрешенно мотнув головой, выдыхаю, опустив плечи. — Ты не можешь действительно так считать. Это бред. Рой передергивает плечами и откидывает со лба выбившуюся челку. Мрачная злая пелена в голубых глазах рассасывается, и он вздыхает намного спокойней: — Да мне плевать, во что ты там веришь, если честно, — насмешка такая отчетливая, что у меня вздрагивают крылья носа. — Все уже сделано. Мне осталось просто отдать им тебя, и я получу то, о чем так долго мечтал. Мечтать о Темной Метке, Мерлин. Как это возможно? Не о победе на Чемпионате, не о любви, не о друзьях, мире и успехе. О мерзком клейме убийцы и психопата, которое навязывает тебе чужую волю и нашептывает жуткие мерзкие мысли. Кому в здравом уме придет такое желание? Я не могу осмыслить происходящее. Все это дико настолько, что кажется идиотской постановкой, розыгрышем. Взгляд отрешенно проскальзывает по спальной зоне, упираясь в единственный путь до палочки, и плечи обреченно опускаются. Я понятия не имею, что делать. Не представляю, как выпутаться из этого дерьма. Но, что куда хуже, я не могу поверить, что попала в такую идиотскую ситуацию. Это просто нелепо. И обидно. Настолько, что в глотку толкаются злые слезы, мешая вдохнуть. Мне приходится тратить силы, еще и чтобы не разреветься от бессилия и собственной глупости. Мерлин милостивый, я прошла такой трудный мучительный путь, чтобы повестись на красавчика-спортсмена, который просто обманывал меня, чтобы сдать Волан-де-Морту? Что за глупая постановка? Я не хочу в ней участвовать. — Неужели, — голос предательски вздрагивает, и крылья носа раздуваются, — все было только ради этого? — ленивое движение плечами в ответ разрушает попытки держать себя в руках. Я вздрагиваю, и когтистая лапа царапает ребра, заставляя мотать головой и продолжать. — Ты все устроил только ради этого? Наше знакомство, стажировка? Мне не нужен ответ. Я не хочу знать. Впрочем, мои желания не имеют никакого значения. Рой даже не пытается смягчить: — Надо признать, ты действительно отлично справлялась с работой, но были кандидатуры и поинтересней. Мне пришлось уволить потрясающего стажера, чтобы освободить тебе место. С губ слетает нервный смешок. Мерлин, а я переживала, что меня приглашают из-за фамилии, потому что Поттерам везде открыта дорога. Даже не знаю, что хуже. Обрисовывающаяся четче картина невыносимым упреком нависает надо мной, сдавливая виски, сжимаясь на грудной клетке и выталкивая обиженный выдох. Нет, я не готова тонуть в отчаянии и болезненном принятии. Губы дергаются в едкой ухмылке. Я наклоняю подбородок и щурюсь, ядовито сцеживая: — Спать со мной было обязательно? Рой так легко считывает мои эмоции, что желудок скручивается узлом. Он усмехается и, расслабленно пожав плечами, растягивает на губах снисходительную улыбку: — Да ладно тебе, Вероника. Не драматизируй. Мы ведь оба этого хотели. Я просто совместил приятное с полезным. Приятное с полезным, значит. Гребаный ублюдок. Мерлин, ты специально сталкиваешь меня с такими? Страх бы отлично сыграл защитную роль, но он все никак не пересиливает остальные эмоции — обиду, раздражение и идиотское недоверие. Ничто меня не тормозит. Единственное желание, стучащее в висках, — вернуть Рою хотя бы часть того, что я сейчас испытываю. Ощущения такие, словно меня придавило к земле каменной плитой. Глаза сужаются, и я усмехаюсь. Губы дергаются в кривой ухмылке, и я едко бросаю: — Рада, что хоть кто-то из нас получил удовольствие. В точку. Ядовитая реплика попадает точно в цель — у Роя дергается щека, и он поджимает губы, а я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Это просто жалко. Учитывая обстоятельства, в которые мы оба попали, реагировать на такие пустые фразы, — просто убого. Над ним можно только посмеяться. Рой быстро берет себя в руки. Тряхнув головой, он усмехается и, окатив меня яркой насмешкой, парирует: — Не ври, Вероника. Ты ясно давала понять, что получаешь не меньше удовольствия, чем я. К чему теперь эти игры? К чему, Мерлин? Даже если бы я решила так обмануть его, поводов у меня достаточно. Я готова сказать что угодно, если это позволит вернуть Рою хотя бы часть той боли, что захлестывает меня. Пожав плечами, я бросаю все силы на ровный голос и расслабленную позу: — Я отлично притворяюсь, раз ты поверил. Хотя бы одной глупой бессмысленной цели мне удается добиться — лицо Роя искажает недовольная гримаса. Я понимаю, что это мелочь по сравнению с тем, что он сделал, но что-то посерьезнее не в моих силах, поэтому приходится довольствоваться его раздраженным прищуром и упиваться неуместным торжеством, распаляющимся за грудиной. Рой дергает подбородком, стряхивая ухмылку с губ, и брезгливо морщится, бросая: — Значит, проблема в тебе. Никто раньше не жаловался, знаешь ли. Никто и во время наших отношений не жаловался. Сукин сын. Такое очевидное уточнение, явно добавленное из желания зацепить, срабатывает безотказно. Какая идиотка, Годрик. Каждая случайная девушка, каждая подозрительная сцена обрастают смыслом. Как можно было оставаться такой слепой? Святые фестралы, да о чем я? Я умышленно игнорировала все подсказки, вытесняла из головы внутренний голос и пропускала каждый тревожный звоночек. Я хотела обманываться и упивалась своей способностью создать идеальный образ, наотрез отказываясь признавать реальность. Теперь расхлебывай последствия, Поттер. Вполне в твоем духе. Обида такая острая, словно между ребер вогнали раскаленное лезвие. Сглотнув толкнувшийся в горло шипастый ком, я заставляю немеющие покалывающие от напряжения губы удерживаться в ухмылке и пожимаю плечами: — Никто просто не хотел тебя расстраивать, Рой. Берегли хрупкое мужское эго. Выдавленный смешок захлебывается, прервавшись гневным холодным взглядом. Рой сплевывает: — Дрянь, — холодный, пропитанный злостью голос сдергивает с моего лица ухмылку, возвращая в реальность и напоминая, что, похоже, дела мои очень плохи. — Закрой свой рот и жди. Не провоцируй меня. Что он сделает, Мерлин? Что еще? Будто у него действительно остается хоть что-то, что может усугубить мое положение или сделать хуже. Если он хочет сказать, что убьет меня, если я не заткнусь, то меня это вполне устраивает. Это куда лучше, чем попасть в руки Пожирателям или захлебываться мыслями о том, какая я идиотка. Предостерегающий голосок заставляет захлопнуть рот, проглатывая новые оскорбления. Я дергаю подбородком и, растеряв всю насмешку и яд, выдыхаю: — Можно мне хотя бы одеться? Не проходит даже мгновения. Ни секунды, чтобы утешить себя крошечной надеждой. Ответ так отчетливо написан на лице Роя в издевательском изгибе бровей, что хочется броситься обратно на кровать и зарыться в подушки. Не видеть его, не видеть всего происходящего. Спрятаться от реальности. — Нет. Думаю, твой нынешний вид идеально подходит для знакомства с моими дорогими товарищами, — протягивает Рой, наслаждаясь каждым звуком. От ухмылки меня передергивает. Может, найди я в себе силы промолчать и не провоцировать его, он бы сжалился и позволил мне избежать этих глупых унижений, но теперь я вынуждена расхлебывать последствия своей импульсивности. Ничего нового, но обидно, как в первый раз. Губы вздрагивают, поджимаясь в брезгливой гримасе. Это перебор. Можно отдать меня Волан-де-Морту. Можно обманывать меня. Можно использовать меня. Но это грязное унижение говорит о нем слишком много. Это жалко. Я собираюсь бросить очередное едкое оскорбление, но по ту сторону шатра раздается оглушительный визг, и в этот раз принять его за фанатское ликование невозможно. В подтверждение тут же разносится треск и грохот. Внутренности скручиваются, и наконец-то в сознание врывается страх. Они близко. Я понятия не имею, что происходит на улице, но едва ли такие звуки оповещают о приближении помощи. Мерлин, да как все это возможно? Весь лагерь, вся территория Чемпионата оцеплена мракоборцами. Куда они смотрят? Ужас сжимается на глотке, мешая вдохнуть, и ледяной лапой чиркает по легким. Где-то там папа и Сириус. Они наверняка в самой гуще событий. Годрик, они должны быть в порядке. На Роя звуки борьбы и боли действуют ободряюще. Он радостно улыбается, прикрывав глаза на мгновение, а потом дергает головой и, огладив меня торжествующим взглядом, протягивает: — Я отойду на минуту, позову друзей, чтобы вы наконец-то смогли познакомиться. Не скучай, Вероника, я скоро вернусь, — он издевательски поигрывает бровями, а я едва сглатываю, застыв в остром приливе паники. — Ради твоего же блага постарайся не двигаться. Ты все равно не сможешь выйти из-за занавески. Мне остается только смотреть, как он посылает мне насмешливый воздушный поцелуй и, подмигнув, скрывается за плотной тканью, оставляя наедине с обступающим ужасом. Сердце колотится за грудиной, разгоняя по телу панику. Что мне делать? Куда бежать? Как спастись или хотя бы попытаться дать отпор? Какой отпор, Годрик? Да я даже против одного Пожирателя едва ли продержусь долго, а их будет явно больше. Взгляд хаотично мечется по темному спальному пространству, не находя никакого решения. Кровать, тумбы, дверь в ванную — запереться и верить, что они не смогут вытащить меня оттуда? — сбитое постельное белье, разбросанные вещи, бокал. Отбросив одеяло, я бросаюсь к другой стороне кровати, подхватывая рубашку Роя. От знакомого аромата парфюма к горлу подбирается ком омерзения, но это все же лучше, чем оставаться голой, и я спешно набрасываю ее на себя, отогнав мысленные противоречия. Мучительная попытка придумать чудесный план затягивается. Я физически ощущаю, что время выходит. Нет ничего, что действительно способно меня защитить. Если я дотяну до момента, когда в шатре окажутся Пожиратели Смерти, то можно будет надеяться только на быструю безболезненную смерть, но что-то мне подсказывает, что мне так не повезет. Рука вцепляется в бокал, и я ударяю им по тумбе. Обиженный звон стекла почти не слышно из-за шума с той стороны, хотя больше никто не кричит. Все становится спокойней, но я так жадно вслушиваюсь в происходящее, боясь пропустить критичный момент, что не могу сконцентрироваться. Сжатое стекло в пальцах вызывает гомерический хохот внутренного голоса. Молодец, Вероника. Что ты собираешься с этим делать? Защищаться от магов с волшебными палочками со стекляшкой в руках? Шансы наверняка есть. Сухость царапает глотку. Я облизываю губы и порывисто распрямляюсь, бездумно осматриваясь по сторонам. Мерлин, точно! Единственный, пусть даже крошечный шанс выбраться из этого кошмара вселяет в пальцы нервную дрожь. Я дергаюсь к краю шатра слева от кровати и, прижавшись ухом и прислушавшись, замахиваюсь, вонзая осколок в тент. Поддается он не сразу. Приходится ударить пару раз, чтобы плотный материал сдался. Разрезать его дальше удается с трудом. Приходится вцепиться в осколок обеими руками и приложить немало усилий, потянув вниз, но треск ткани отдается внутри разливающимся облегчением вперемешку с надеждой. Сердце колотится так, что становится страшно, что я просто не вынесу этого напряжения. Когда разрез удается сделать достаточно длинным, я вцепляюсь пальцами в края и дергаю их в сторону. Протиснуться оказывается не так просто, но я все-таки выскальзываю в ночную прохладу. Свежий воздух тут же оглаживает лицо и доносит до меня смазанные обрывки разговоров. Голосов немало. Я не могу разобрать слова, но четко улавливаю опьяняющее мрачное торжество. Звуки заставляют порывисто выдохнуть и вжаться лопатками в шатер. Взгляд мечется по лагерю, пытаясь оценить обстановку, но я словно напрочь утратила способность здраво мыслить. Вижу отголоски событий, но никак не могу сложить их в цельную картинку. Волшебников, бегущих в панике или сражающихся, поблизости нет. Все словно исчезли, вымерли, пропали. Где-то вспыхивают всполохи огня. Некоторые палатки прогорели дотла, у других тенты разорваны в клочья. Острый запах дыма и угрозы путает мысли, мешая понять, что мне лучше делать и куда бежать. Очевидно, Мерлин. Подальше от опьяненных бесчинствами голосов, опасности и угрозы. Туда, где кто-нибудь сможет помочь. Туда, где должны быть мракоборцы или другие люди. Все это разумно и логично, но как я доберусь туда без палочки? Мало ли, что может встретиться на пути. Годрик, да плевать. Возвращаться в палатку и пытаться добраться до палочки — настоящее безумие, буквально самоубийство. Но я ведь могу хотя бы посмотреть, что происходит. Убедиться, что ближайший путь к выходу из лагеря, прямиком в лес — самый опасный и мне не стоит туда соваться. Оценить масштабы моего бедственного положения — вдруг где-то поблизости все-таки идет сражение — или хотя бы узнать количество врагов. Мотнув головой, я выгоняю из сознания испуганный голосок, твердящий, что нужно не рисковать лишний раз и идти в обход, откуда хотя бы не слышно голосов. Стиснув осколок бокала — свое нелепое единственное оружие, — я выдыхаю и, стараясь не отдаляться от шатра, продвигаюсь ко входу в него. Голоса становятся громче. Я останавливаюсь, вжимаясь в тент, не решаясь идти ближе, и аккуратно выглядываю ко входу. Возле него стоят четверо, все в темных мантиях и серебристых масках. Они искажают голоса, делая их жуткими, словно с тобой говорит призрак. Обрывки слов никак не желают складываться в предложения. В ушах яростно колотится собственный пульс, мешая понять смысл. Все вытесняет пугающая отчаянная мысль — я в какой-то жалкой паре метров от людей, которые меня ищут. От тех, кто собирается поймать меня и отдать Волан-де-Морту. Зачем я ему, Мерлин? Меня снова сочли слабым звеном, через которое можно управлять моей семьей? Нет, Годрик. Такого я им дать не могу. Лучше умереть, чем влиять на решения близких, о которых они наверняка потом пожалеют. Сглотнув, я собираюсь отбросить все планы по поиску палочки — внутрь все равно не попасть — и бежать в другую сторону, но резкое движение привлекает внимание, заставляя осечься. Тент вздрагивает. Из него появляется высокая фигура, и в спину ее подталкивает человек в мантии. Требуется мгновение, чтобы узнать в первом человеке Роя. Он порывисто разворачивается, метнув безумный взгляд на Пожирателя, и собирается что-то сказать, но тот опережает: — Девчонки там нет. Настроение в компании перед шатром меняется за мгновение. Они перестают разговаривать и все оборачиваются к Рою. Я подаюсь вперед, чтобы разглядеть хоть что-то, но вижу только, как Петерс вскидывает руки, лохматя волосы: — Я клянусь, она была там. Куда она могла исчезнуть за минуту? Это чушь. Клянусь, она где-то здесь. Где-то поблизости. Он продолжает лепетать, и ужас так отчетливо обрисовывается на его лице, что во мне совсем некстати вспыхивает мрачное торжество. Это убого. Он просто жалкий. Оправдывается перед этими людьми, словно боится их. Мерлин, как можно хотеть стать одним их тех, кого боишься? Как можно жаждать их компании? Это безумие. — Да закрой ты рот, — рявкает кто-то из четверых. Я замираю, недоверчиво нахмурившись. Может, конечно, я чего-то не понимаю, но так с товарищами не общаются. Рой тоже понимает, что что-то идет не так, но, похоже, просто не может совладать с собой. Поток бессвязных оправданий и отговорок продолжает литься из него, пока взмах палочки Пожирателя за спиной его не обрывает. Рой обрушивается на колени, и к нему подступает компания. Вопрос долетает до меня жутким шипением: — Ты что, вздумал нас обмануть? — красная вспышка рассыпает по тишине вопль, и я рвано выдыхаю, с трудом узнавая голос Роя. — Собрался предать Темного Лорда? Жалкое никчемное отродье, не смей отворачиваться, когда я с тобой говорю. От крика закладывает уши. Я вжимаюсь лопатками в тент шатра и сглатываю, пытаясь осмыслить происходящее. Мерлин, откуда во мне чертова вина? Что за глупости? Он собирался отдать меня Пожирателям! Ему не удалось, но он сам впутался в эту паршивую историю. Это его выбор. Не должна же я была по собственному желанию шагнуть в руки Пожирателей Смерти, чтобы бедного Роя не пытали его же товарищи. — Говори, где девчонка, — зычный приказ заполняет сознание, окончательно смешивая мысли. Я не понимаю, что делать. Не понимаю, куда бежать и стоит ли вообще. Может, разумнее всего оставаться на месте? Вместо любого действия, способного меня обезопасить, я выглядываю, чтобы узнать, что там происходит перед шатром. Рой захлебывается словами, согнувшись пополам, и, стоя на коленях, лепечет: — Я не знаю, не знаю. Понятия не имею. Только что она была здесь. Клянусь Мерлином, минуту назад. У нее не то что палочки нет, у нее даже одежды нет. Куда она могла деться? Годрик, жалкий мерзкий урод. Я слышу едкие смешки, несмотря на то, что волшебники стараются сохранять угрожающую атмосферу. Впрочем, насмешки не способны ее разрушить. — Бесполезный кусок дерьма, — сплевывает один из Пожирателей, занося палочку. — Ты поплатишься за предательство. — Нет! — Рой вскидывает руки и кричит. — Нет, пожалуйста, я… Зеленая вспышка разгоняет темноту. Тело опускается в траву через бесконечное мгновение. Сердце пропускает удар. — Ищите девчонку. Она должна быть где-то поблизости. Меня пошатывает назад. Дернувшись в сторону, я врезаюсь в ближайшую палатку, вжимаясь лопатками в плотный каркас, и зажимаю ладонями рот, заглушая полный ужаса крик. Они убили его? Просто убили, Мерлин? Они убили Роя Петерса, потому что я сбежала. Сердце колотится в глотке. Сбившееся дыхание перекрывает доступ к кислороду. У меня кружится голова, и в ушах оглушительно стучит единственная мысль. Какого фестрала, Годрик? Что происходит? Почему они совершают такое? Зачем? Одна крошечная промашка, в которой он даже не виноват? Это безумие. Настоящее безумие. Голоса и шаги едва пробиваются через ужас и панику. Они идут искать меня. Наверняка первым же делом обойдут шатер Роя — это логично. Мысль едва протискивается среди хаоса паники, и я наугад дергаюсь в сторону, не видя, куда перебегаю. Ноги дрожат, колени подкашиваются. Я не могу ни смотреть по сторонам, ни думать о том, что делаю. Парализованное сознание отказывается давать подсказки. Нельзя вот так просто шататься в паре метров от тех, кто тебя ищет, чтобы притащить прямиком к Волан-де-Морту. Нельзя привлекать внимание. Нельзя здесь оставаться. Мерлин, так что тогда? Ответы не желают находиться, и меня накрывает ледяная волна истерики. Споткнувшись о ветку, я едва удерживаю равновесие, врезаясь в тент шатра, и покосившийся каркас едва выдерживает вес тела. Вжавшись лопатками в плотную ткань, я стискиваю виски, пытаясь хотя бы дышать. Руки дрожат, ногти царапают кожу. В горло уверенно толкается паническая тошнота. Нужно успокоиться. Успокоиться и делать хоть что-то. Давай, Поттер! Соберись, во имя Мерлина, иначе в лучшем случае сдохнешь прямо здесь! Не помогает. Перед глазами все плывет, и я задыхаюсь, все еще видя, как заваливается тело Роя. Я не могу поверить в то, что видела. Не хочу. Просто отказываюсь. Мечущаяся в сознании паника мешает сориентироваться и не позволяет вовремя отреагировать. Я пропускаю момент. Тень вырастает передо мной, закрывая всполохи света. Я вскидываю руку с осколком, но удар по запястью моментально выбивает его, лишая единственного средства защиты. Ужас захлестывает, вырывая из легких рваный выдох, и я открываю рот, но крик так и не вылетает. Горячая ладонь вжимается в губы. Толчок заставляет вжаться в тент еще сильнее. Перед глазами вырастает высокая фигура в темной мантии. Серебристая маска всполохом смертельной угрозы притягивает взгляд. Я дергаюсь из стороны в сторону, но мне не вырваться. Длинные пальцы стискивают плечо с такой силой, словно собираются сломать кости. Ужас толкает в горло рвотный позыв, а потом сквозь гул крови в ушах пробивается шипение, призывающее сохранять молчание. Рука выпускает мое плечо, и Пожиратель подносит к губам указательный палец. Я медленно осознаю, что меня никуда не тащат и не причиняют вреда, но не могу осмыслить это, пока рука не сдергивает серебристую маску и я не сталкиваюсь с серым туманом. Сердце пропускает удар и ухает в желудок. Слабость наваливается так резко, что я едва удерживаюсь на ногах. Нет, Мерлин. Я в каком-то идиотском сне. Это все просто не может происходить на самом деле. Ладонь Малфоя на моих губах обжигает. Я дергаюсь в последний раз, а потом обмякаю. Сознание пустеет, и я перестаю даже пытаться осмыслить происходящее. Годрик, хватит. Я хочу, чтобы все это просто прекратилось. Взгляд путается в выбившихся платиновых прядях, тонет в сосредоточенных серых радужках, цепляется за напряженные сжатые челюсти. Малфой открывает рот, но я слышу его голос словно в голове: — Тише, Поттер. Я тебя выведу. Куда? К своему хозяину? С чего я должна ему доверять? Мерлин, он в этой гребаной маске, в проклятой мантии, и я знаю наверняка, что на его предплечье Темная Метка. Он один из них. Он не может мне помогать. Мысль врезается в подкорку острой иглой паники. Я дергаюсь, но Малфой легко перехватывает меня, встряхнув за плечи. Ладонь соскальзывает с моих губ, и он сближает наши лица, проговаривая тихо и медленно: — Посмотри на меня. Просто делай, что я говорю. Где твоя палочка? Вопрос звучит то ли как издевка, то ли как угроза. Я не могу найти в себе сил, чтобы отреагировать. Только неопределенно машу в сторону шатра и отрешенно смотрю, как Малфой беззвучно ругается, поджав бледные губы. Почему он здесь? Зачем он меня нашел? Как? Ворох вопросов дезориентирует, сплетаясь с паникой и отрицанием. Малфою явно лучше удается сохранять связь с реальностью, и именно он слышит приближающиеся шаги. Я понимаю, что что-то идет не так, только по блеснувшей в серых глазах панике и быстрому порывистому выдоху. Он вцепляется в мою руку, что-то вкладывая в ладонь, а потом сжимает пальцы. Я заторможенно ощущаю гладкое лакированное дерево и распахиваю глаза, а Малфой торопливо проговаривает: — Используй только в крайнем случае. Надеюсь, я смогу их просто увести. Я не успеваю ни осмыслить его слова, ни ответить. Фигура Малфоя отдаляется, совершенно некстати порождая во мне новую вспышку страха, и он выскальзывает из-за тента, шагая в сторону. Спокойно. Просто ничего не делай. Доверься. Жди. Он справится, что бы ни собирался сделать. Не представляю, откуда во мне может появиться доверие к Драко Малфою, но мне ничего больше не остается. Я застряла в этом дерьме одна. Единственный, кто хотя бы теоретически может мне помочь, кто действительно может не желать мне смерти, — это он. Мне придется смириться. Или развернуться и бежать? Взгляд опускается, падая на стиснутую деревяшку. Теперь у меня есть палочка. Я могу рискнуть. Шансов стало в разы больше. Я смогу отбиваться. Оказать хоть какое-то сопротивление. Темное гладкое древко я видела много раз. Это палочка Малфоя. Это было очевидно, но я понимаю только сейчас. Он серьезно просто отдал мне свое оружие и вышел без палочки? Мерлин милостивый, это же настоящее безумие. Я не могу его бросить. Не могу оставить без палочки и сбежать. Годрик, да плевать на него. Малфой — один из них. Мне стоит надеяться только на себя. Я уже достаточно раз оступалась, чтобы понять, что он не способен мне помочь. Ждать от него защиты — все равно, что выйти к Пожирателям Смерти с поднятыми руками. Внутренний голос вопит, приказывая воспользоваться чудесной возможностью и выбираться отсюда, но ноги отказываются идти. Я так и стою, замерев и не находя в себе сил ни на одно решение, когда совсем рядом раздается искаженный скрипучий голос: — Малфой? Ты что здесь делаешь? Ты разве не в другой группе? Веки прикрываются. Плечи опускаются. Я отчетливо понимаю, что не смогу сделать ни шага, пока Малфой не рядом. Я просто не способна оставить его вот так. Никогда не была способна. — Да, но мне сказали, что здесь нужна помощь. Несколько мракоборцев рванули в эту сторону, — он отвечает так спокойно, что я вполне готова поверить. Его собеседник, похоже, тоже ничего подозрительного не замечает. Он дергает головой и ругается: — Твою мать, только этого не хватало. У нас возникли проблемы. Этот квиддичный кусок дерьма не справился. Девчонка сбежала из его шатра. И ни слова о том, что они его убили. Мерлин милостивый, это словно само собой разумеется. Я не хочу слушать этот разговор. Не хочу знать, как они общаются. Хочу исчезнуть отсюда. Переместиться домой, забраться в свою постель. Хочу к Гарри. — Паршиво, — заявляет Малфой, покачав головой. — Значит, нужно искать. Если она была у него в шатре, значит, не могла уйти далеко. Я был в той части, — махнув рукой в мою сторону, он добавляет, — там никого. Пожиратель раздраженно вздыхает: — Придется искать, — настроение меняется так резко, что я удивленно моргаю, когда он продолжает. — Ладно, это даже лучше, чем задание остальных. Повезет тому, кто первым найдет эту сучку. Панический холодок облизывает шею. Пальцы сводит, когда я плотнее стискиваю палочку. Малфой непонимающе приподнимает брови, и я, выглянув, отчетливо вижу, как ему с трудом удается удержать на лице выражение брезгливого недоумения. Даже могу уловить дребезжащие напряжением нотки в голосе: — Вряд ли Темный Лорд наградит того, кто ее найдет. Скорее, всем, кто ее упустил, достанется наказание. Мерлин, надеюсь. Мысль о том, что эти волшебники получат парочку Круциатусов от своего хозяина, не должна греть, но греет. Нет. Малфой тоже? Как часто с ним такое происходит? Что вообще ему пришлось пережить за эти каникулы? Мысли заворачиваются в болезненные пульсирующие узлы, но смешок, слетающий с губ Пожирателя, скручивает внутренности и возвращает в реальность: — Темный Лорд не должен узнать о возникших трудностях. Виновные уже наказаны. Я о другом, — пауза не длится долго, но у меня пересыхает в горле, а Пожиратель все-таки продолжает. — Можно взять награду самому. Кто узнает, когда именно ты ее нашел. Времени хорошенько развлечься должно хватить. Желудок скручивает. Мороз, пробегающий по коже, поднимает волоски на руках. Я сдавленно выдыхаю, а Пожиратель продолжает подталкивать к горлу тошноту каждым словом: — Остальные потом, конечно, вряд ли упустят шанс, но приятно быть первым. Темный Лорд велел привести ее живой, но про остальное ничего не говорил. О, Мерлин, ну уж нет. Я лучше умру, пытаясь сбежать, чем приму такое. Тошнота усиливается. В глазах темнеет, и в ушах разливается назойливый писк. Кровь настойчиво пульсирует в артериях, ускоряясь. Губы дрожат, как бы я ни пыталась их поджимать. Малфой брезгливо морщится и бросает так спокойно, что у меня холодеют пальцы: — Разве это разумно? Увеличивает риски, что ее найдут и попытаются спасти. Что он делает, Годрик? Какого дьявольского фестрала? Обида так плотно закручивается в сознании, хотя я даже не могу понять ее причин. Как он может так говорить? Как он может сохранять свое идиотское спокойствие? Пожиратель хмыкает и, окинув Малфоя насмешливым взглядом из прорезей маски, передергивает плечами, заявляя: — Да ладно. Эти риски того стоят. Это все-таки младшая Поттер. Вот бы увидеть лицо ее папаши, когда он обо всем узнает. Я не вижу лицо говорящего Пожирателя, но в сознании отчетливо прорисовывается липкий мрачный взгляд. На коже вспыхивают отпечатки чужих прикосновений. Воздуха не хватает, на шее словно сжимаются ледяные грубые пальцы, перекрывая доступ кислороду. Голова кружится. Перед глазами встает пелена, размывая картинку. Дрожь выламывает пальцы, передергивает плечи. На языке отчетливо ощущается пепельный привкус, и я теряю контроль, перестав понимать, что вообще происходит. Кисть поднимается, и палочка вырисовывает заученную формулу. Красный луч срывается с кончика, стремительной вспышкой врезаясь в грудь Пожирателя, чудом минуя Малфоя. Пожиратель не успевает даже осознать, что произошло. Безвольной статуей он заваливается на спину, с грохотом падая в траву. Я вижу это, словно в замедленной съемке, и от удовольствия покалывает кончики пальцев. Но этого не достаточно. Это не то, чего он заслуживает. Чтобы получить настоящее наслаждение, нужно больше. Нужно заставить его прочувствовать тот ужас, что испытала я. Всю ту боль, которую причинили мне и моей семье эти люди. Нет во мне жалости. Только не к ним. Я не должна думать о них. Задыхаясь бесконтрольным желанием размахивать палочкой и причинять боль, я делаю шаг в сторону Пожирателя, но внезапно натыкаюсь на препятствие. Малфой вырастает передо мной стеной. Он толкает меня назад, заставляя вернуться в укрытие, и серые глаза вспыхивают маяком, позволяющим цепляться за реальность в тумане поглощающего бездумного желания. — Твою мать, — сплевывает он, поджимая губы. — По-твоему, это крайняя необходимость? Я бы просто увел его. Я не могу ничего ответить. Это бесполезно. Как объяснить ему, что большую необходимость и представить сложно? Я должна защитить себя, если никто больше не собирается. Я не могу просто стоять и слушать. Не могу думать наперед, глотать эти мерзкие грязные слова, утешая себя тем, что так безопаснее, так получится выбраться. Зачем цепляться за жизнь, которая переполнена унижениями и грязью? Я не готова вернуться к такому. Не готова вздрагивать от каждого шороха, закрывать глаза и слышать в голове мерзкий шепот, смотреть на себя в зеркало и помнить каждое прикосновение, видеть каждый давно сошедший с кожи след. — Идем, — так и не дождавшись реакции, Малфой дергает меня за руку, вырывая из пальцев палочку. Этот факт болезненно врезается в сознание, заставляя широко распахнуть глаза. Я снова безоружна. Снова не смогу постоять за себя. Снова должна довериться кому-то другому и надеяться, что Малфой действительно хочет спасти меня, а не отвести к своим товарищам, чтобы получить поощрение от хозяина. Теплые пальцы сжимаются на моей ладони, и я сдавленно выдыхаю. Не понимаю, что происходит. Почему это прикосновение отгоняет панику, помогая выбраться из хаоса мыслей. Почему ноги послушно передвигаются, следуя за Малфоем, и я даже не пытаюсь понять, куда он меня тащит. Нет, Мерлин. Я не могу быть такой идиоткой. Не могу снова беспрекословно верить ему. Нельзя вручать свою жизнь человеку, который уже прикончил тебя когда-то. Нельзя! Но я поступаю именно так. Перед глазами мелькают разодранные тенты шатров, всполохи огня, расползающегося по лагерю, но я смотрю только на серебристые от лунного света волосы и отказываюсь думать. Отказываюсь от здравого смысла, от мыслей, что Малфой для меня — такой же враг, как и Пожиратель, с которым он говорил. Как и те, кто убил Роя. Дыхание сбивается от быстрого бега, а мысли в голове не держатся. Слишком много эмоций. Слишком много событий. Слишком быстро. Мне нужна пауза. Крошечный перерыв, чтобы осмыслить происходящее. Малфой снова реагирует раньше. Я слышу приближающиеся голоса, треск и шаги, когда он уже замирает и, осмотревшись, дергает меня в сторону. Я врезаюсь во что-то плечом, но не успеваю понять, во что. Взгляд цепляется за деревянные грязные балки, покрытые то ли копотью, то ли грязью, а Малфой оборачивается ко мне и, не говоря ни слова, заталкивает между ними, тут же ныряя следом. Зачем? Годрик, зачем он прячется со мной? Почему в тот раз решил действовать иначе? Я не понимаю и не найду теперь ответов. Я даже не могу различать голоса, все еще приближающиеся к нам. Вообще ни на чем не могу сконцентрироваться, а причина этому такая очевидная и нелепая, что совершенно некстати хочется расхохотаться. Малфой. Он оказывается слишком близко. Так близко, что мысли не выдерживают натиска. У всего остального мира просто нет ни единого шанса, когда его грудь, тяжело вздымаясь, вжимается в мою, а в легкие вползает знакомый ледяной аромат парфюма. От него голова кружится сильнее, чем от ужаса и паники. От него хочется закрыть глаза и провалиться в отдаленные фантазии, которым никогда уже не суждено сбыться. Я упрямо пытаюсь перебороть дрожь в коленях, но бесполезно. Пытаюсь смотреть не на Малфоя, а сквозь него, но только усугубляю. Ошибка предсказуемая и ожидаемая. Я не могу откреститься от нее, ссылаясь на незнание. Не хочется признаваться, но я совершаю ее осознанно, просто потому что не могу победить острое желание. Подбородок вздрагивает, приподнимаясь. Взгляд врезается в острые скулы, оглаживает идеальные черты лица, и я сдавленно выдыхаю, осознав, что помнила каждую крошечную деталь, с легкостью воспроизвела бы ее с закрытыми глазами. Знаю, что нельзя этого делать, но все равно всматриваюсь в серые радужки и утопаю в аромате асфальта после дождя, легком тумане и сгущающихся тучах. Во рту пересыхает. По телу разливается невыносимая тяжесть. Я не смогла бы двинуться, даже если бы захотела, но я не хочу. Единственное желание, которое во мне остается, — вот так бесконечно смотреть на Малфоя, ощущать его близость, считывать каждое движение грудной клетки и вслушиваться в ускорившийся ритм сердца, пытаясь разделить его и мой. Не выходит. Я словно слышу только один пульс. Он отбивает ритм в сознании, задавая чарующую гипнотическую мелодию. Я не могу ей сопротивляться. А потом с губ слетает сдавленный выдох. Хватает одного простого осознания — Малфой стоит, прижимая меня к грязной деревянной доске, и его взгляд вцепляется в мое лицо, куда-то ниже носа. Пристально, не отрываясь. Малфой кажется парализованным не меньше, и от этой мысли голова начинает кружиться. Одно вынужденное сближение. Всего лишь соприкосновение тел, и все мысли, ужасы, жуткие события вылетают из головы, вытесняясь простым желанием — прикоснуться к нему. Подняться на носочки и дотянуться губами до бледного подбородка. Поднять руки и запустить пальцы в безупречно мягкие платиновые волосы. Ты спятила, Поттер. Внутренний голос отвешивает звучную оплеуху, но даже она не в состоянии вернуть меня в реальность. Я готова цепляться за разливающееся под кожей желание, потому что отчетливо понимаю — оно позволяет мне снова почувствовать что-то по-настоящему. Не потому что так нужно. Не потому что так принято. Не потому что я должна, а вопреки всему этому. Натужно сглотнув, я облизываю пересохшие губы, и по телу проходит волна дрожи — Малфой прикрывает глаза и медленно выдыхает. Какое еще нужно доказательство? Он чувствует то же, что и всегда. Это все еще работает. Он все еще не может себя контролировать. Держится на грани — я чувствую кожей каждую напряженную клеточку в его теле. Просто прикоснуться. Просто поднять руку и разбить глухую стену, которую мы выстроили заново так быстро. Закрыть глаза и перемахнуть через все расстояние, которое протянулось между нами. Плевать, что было раньше. Плевать, что произошло. Мы просто сделаем вид, что ничего не было. Идеальное лицемерное решение. Мы оба прекрасно умеем убеждать себя в том, что удобно. Превосходные актеры. Внутренний голос замолкает, бросив попытки меня остановить. У него ничего не выйдет. Никогда не выходило. Нет таких предупреждений, нет таких последствий, которые смогут перебить это дикое жгучее желание, разливающееся под кожей, вплетающееся в вены. Рука вздрагивает, и я почти приподнимаю ее, но Малфой распахивает глаза и делает шаг в сторону. Отдаление отзывается мгновенным холодом. Меня словно швырнули в ледяную пропасть. Но происходит кое-что и похуже. Серый взгляд пробегает по мне вскользь, и на вечно спокойном отчужденном лице Малфоя проскальзывает что-то настолько болезненное, что у меня сжимаются внутренности. Он вскидывает руку и дергает завязки мантии, стягивая ее. Я не успеваю осмыслить это движение, когда плотная ткань опускается на мои плечи, укрывая. Осознание приходит медленно, но впивается в подкорку обжигающими искрами. Как я выгляжу, Мерлин. На кого я похожа? Малфой не идиот. Он легко может сложить очевидные факты и достроить в голове цельную картину. Я не знаю, что уничтожает меня сильнее — сам этот факт или отпечаток боли, так отчетливо скользнувший по его лицу. Мы никогда не остановимся. Эта игра без финала. Мы снова и снова будем причинять друг другу боль, наносить удар за ударом, пока один из них не станет по-настоящему смертельным. Даже если мы захотим прекратить, ничего не выйдет. Малфой отворачивается, словно ему даже смотреть на меня тяжело. Пальцы впиваются в мое запястье, и он снова дергает меня, утягивая за собой, выводя из нашего жалкого укрытия. Я даже не пытаюсь вслушиваться и проверять, действительно ли опасность миновала. Я уже нашла все ответы. Он не отдаст меня Пожирателям. Кто угодно в мире, но не он. Не сейчас. Сейчас я готова поверить, что Драко Малфой сделает все, что в его силах, чтобы вывести меня из этого кошмара целой и невредимой, вернуть в безопасность, и плевать он хотел, что ему для этого придется сделать. Разорванные тенты палаток сменяют друг друга, редея. В слизистую въедается запах дыма и угасающей магии. Звуки становятся тише, отдаляясь. Малфой тащит меня за собой, и я передвигаю ногами, вцепившись взглядом в длинные белые пальцы на моем запястье. Это единственное, что я хочу видеть. Ничего больше не нужно. Остальное меня не интересует. Я хочу, чтобы они всегда держали меня, потому что чувствую, как от места прикосновения по телу рассыпается спасительное успокаивающее тепло. Мерлин, кто бы мог подумать. Спокойствие от Драко Малфоя. В этом безумном мире все перевернулось с ног на голову. Смешок почти зарождается в сознании, но его сбивает хриплый искаженный голос: — Малфой? Пальцы стискивают мою кисть до боли, а потом разжимаются. Малфой застывает на полушаге, и я покорно делаю то же самое, хотя внутренний голос вопит, что сейчас мне абсолютно точно стоит бежать. Нет. Он не позволит ничему плохому произойти. Если я побегу — умру. А Малфой выкрутится. Он всегда знает, что сказать, как обмануть и добиться желаемого. И сейчас справится. Малфой разворачивается, и я повторяю за ним, натыкаясь взглядом на одинокую фигуру Пожирателя. Высокий, в черной мантии и серебристой маске, из прорезей сквозит карий взгляд, сухой и колкий. От него сдавливает горло. Скосив глаза, я сдерживаю разочарованный выдох. Хорошо, что не побежала. Мы на поляне, где нет ни шанса укрыться. Ни одной чертовой постройки, кроме прогоревшего служебного помещения, от которого остались только почерневшие балки. Едва ли они смогут меня спрятать. — Нашел все-таки? — хмыкает Пожиратель, скрещивая руки на груди, и я замечаю в них палочку. — Мы привели Роули в сознание. Он сказал, что не видел, но думает, что на него напала Поттер, а ты бросился за ней, — он издевательски прищелкивает языком и усмехается. — Ну и приоритеты. Нет бы сначала помочь товарищу. На лице Малфоя ни намека на веселье. Он безразлично поводит плечами и спокойно отзывается: — Приказа кому-то помогать не было. Что ж, вполне в их духе. Я тяжело сглатываю, стараясь унять расползающуюся по сознанию панику. Взгляд сосредотачивается на палочке в руке Пожирателя, и я не могу перестать думать, что у меня такой роскоши нет. Мысль о том, что родная палочка, пережившая в моих пальцах столько приключений и неприятностей, неизвестно где, бьет гораздо больнее всего остального. Это как лишиться части себя. Пожиратель понимающе хмыкает и спрашивает: — Как вообще она это сделала? Этот придурок Петерс сказал, что ее палочка у него. Не представляю, как Малфой это делает. Мой рассудок наотрез отказывается генерировать подходящую приличную ложь, а он легко врет: — Стащила у кого-то. Похоже, наткнулась на чье-то тело. Я ее обезоружил. Неопределенный сухой ответ вполне удовлетворяет Пожирателя. Он кивает, поигрывая палочкой, и взгляд его меняется, становясь масляным. — Давно ты ее нашел? — как бы между делом шагая к нам, уточняет Пожиратель. Малфой сводит брови в вежливом недоумении, и Пожиратель добавляет. — Уже успел получить свое вознаграждение? Если нет, может, мы еще немного задержимся? Никто ничего не узнает, не придется делить ее с остальными. Губы вздрагивают. Дыхание сбивается, и я отчаянно пытаюсь бороться с тошнотой. Малфой замечает мое нервное движение и легко считывает состояние. Всего секунда — мгновенный, едва ощутимый взгляд призывает меня успокоиться, но я не уверена, что действительно могу. Пока я борюсь с желанием то ли расплакаться, то ли броситься на Пожирателя с голыми руками, Малфой брезгливо морщится и протягивает: — Мерлин упаси, совсем спятил, Грэмс? Мараться об эту грязнокровку? Мерзость. Я столько раз слышала от Малфоя нечто подобное, но никогда прежде так остро не ощущала, что он все делает правильно. Надежда на то, что слова Малфоя отрезвят Пожирателя и заставят передумать, обрывается, когда он закатывает глаза, парируя: — Я же не в жены ее беру. Так, из искреннего желания отомстить ее папаше и любопытства, — не встретив в Малфое понимания, он пожимает плечами и добавляет. — Тем лучше. Можешь просто отдать ее мне. Кажется, стало только хуже. Лучше бы Малфой вообще не затрагивал эту тему. Я не представляю, как он будет выкручиваться, но он даже бровью не поводит, наклоняя голову и вкрадчиво уточняя: — С чего бы? Это я ее нашел. Что-то идет не так. Я чувствую это так отчетливо, словно кто-то шепчет мне это на ухо, хотя упорно не понимаю, в чем проблема. Грэмс сначала усмехается, протягивая: — Ну что за расточительство. Ни себе, ни людям, — а потом его взгляд становится острым и внимательным, и он щурится, бросая вопрос. — Почему на ней твоя мантия? Я бы сказала, что это не его мантия, но, слава Мерлину, у меня никто не спрашивает, не позволяя нас рассекретить. Малфой справляется намного лучше, брезгливо передернув плечами: — Петерс оставил ее в потрепанном виде. У меня нет ни малейшего желания любоваться. Не могу больше. Я опускаю взгляд под ноги и слепо сверлю траву под ногами. Влажная и зеленая. Яркая. Сочная. Мерлин, Малфой говорит это, чтобы спасти нас обоих. Нельзя на этом концентрироваться. У меня есть проблемы посерьезней, чем обидные слова. Сознание снова и снова прокручивает момент, когда Малфой набросил на мои плечи мантию. Я помню его взгляд. Помню прикрытые глаза. Помню отражение болезненной вспышки на лице. Он лжет. Он никогда не думал так на самом деле. — А маска твоя где? — не прекращает допрос Пожиратель, не сводя с Малфоя взгляд. Я перестаю придумывать ответы. Парализованное сознание все равно отказывается выдавать что-то толковое. Пусть все остается в руках Малфоя. У него всегда было гораздо больше шансов договориться. Мое решение проблем — размахивать палочкой, а не бросаться словами. Малфой морщится, словно допрос вызывает у него скуку и раздражение, и пожимает плечами, лениво отзываясь: — Слетела. Поттер бешеная, размахивает своими грязными руками и дерется даже без палочки. Совсем безумная. Тут мне даже поспорить не с чем. Малфой просто озвучивает факты. Никаких причин обижаться или злиться. Я просто выдыхаю, а Грэмс хищно щурится, наклоняя голову к плечу и уточняя: — И почему, если она такая бешеная, то не сопротивляется сейчас? Просто стоит рядом, будто ее все устраивает. Кончики пальцев холодеют. Сознание вспыхивает приливом мысли, но я снова не могу зацепиться ни за одну, а Малфой раздраженно морщится и сплевывает: — Потому что я умею пользоваться палочкой, Грэмс. Она под Империусом. Зачем мне дополнительные проблемы и риски, если можно получить послушную куклу? Мерлин, как все эти ответы легко даются ему. Словно заготовленные. Словно он уже говорил такое, только всерьез. Нет, я не буду думать об этом. Я знаю, что Малфой использовал непростительные. Я видела это собственными глазами, но я не могу его осуждать. Я сама их использовала. Границы дозволенного стираются слишком легко, когда в жизни происходит столько дерьма. Взгляд из-под маски пропитывается недоверчивой насмешкой. Грэмс делает еще шаг к нам и легко бросает: — Вот как? Да ты сама предусмотрительность, Малфой, — издевка так отчетливо прорисовывается в словах, что мне становится жутко. Губы вздрагивают, и приходится их поджать, чтобы не выдать себя. — Пусть тогда снимет мантию. Прикажи ей. Ледяная паника обдает с ног до головы, распуская по телу легкую волну дрожи. Зубы стискиваются, лязгнув друг о друга. Я натужно сглатываю и поворачиваю голову к Малфою, перестав дышать. Он не поступит со мной так. Не может. Он не заставит меня сделать это, ни за что. Я не верю. Мерлин, идиотка. Неужели это минутное унижение стоит наших жизней? Я должна сделать это. Подумаешь. Под мантией есть рубашка, это не худшее, что могло со мной случиться. Не худшее, что уже случалось. У меня нет выбора. У Малфоя нет выбора. Мы снова оказались в заложниках у дерьмовой ситуации. Подумаешь. Перешагнем через нее снова, сделаем вид, что ничего не было, но потом. Когда опасность минует. Малфой не торопится что-то предпринимать. Он медленно поворачивает ко мне голову. Серый взгляд неторопливо скользит по моему лицу, и в туманных радужках спешно мечутся напряженные мысли. Он взвешивает за и против. Обдумывает последствия. Пытается все просчитать. Одного факта, что он сомневается, достаточно для облегчения. Остальное не так уж и важно. Остальное мы сможем разрешить. Я облегчу ему задачу. Сглотнув, я опускаю взгляд. Руки такие тяжелые, что я едва поднимаю их, потянувшись к завязкам мантии. Пальцы немеют и не слушаются, и я касаюсь завязок, когда короткий приказ заставляет замереть: — Нет. Не верю. Непонимающе вскинув голову, я напарываюсь на полыхающие огоньки в серых радужках, а уже через мгновение Малфой отворачивается. — Нет? — издевательски переспрашивает Грэмс. Я не вижу, но прекрасно ощущаю, как растягиваются его губы в понимающей ухмылке. — Нет, — спокойно повторяет Малфой. Секунда. Жалкое мгновение. Я не успеваю даже толком испугаться. С трудом удается понять, что происходит. Грэмс вскидывает руку с палочкой. Красный луч разбивается о защитный барьер, не позволяя заклинанию добраться до меня, а Малфой уже выводит новую формулу. Зеленая вспышка освещает поляну, и у меня закладывает уши. Сознание заполняет тупой звук, с которым тело падает в траву. Не могу отвернуться. Не могу перестать смотреть. От падения маска слетает с Пожирателя, показывая красивое вытянутое лицо с высокими скулами и широким подбородком. Совсем молодой, на вид не старше двадцати пяти. Каштановые волосы спадают на бледный лоб, а распахнутые в изумлении глаза пропускают застывший карий взгляд. Тошнота толкается в горло, и тело бросает в дрожь. Какого фестрала? Мерлин, какого дьявольского фестрала? Он убил его. Малфой убил человека. Только что. Буквально у меня на глазах. Колени подкашиваются, и я бы опустилась в холодную влажную траву, но ничего не выходит. Каменная хватка сжимается на плечах. Малфой встряхивает меня, пытаясь перехватить взгляд, и, всматриваясь в мое лицо, раздельно проговаривает: — Слушай меня, Поттер. Слышишь? — он снова и снова повторяет вопрос, и мне приходится кивнуть, лишь бы мучительная сцена побыстрее завершилась. — Не думай об этом. Это не твоя проблема. Не твоя вина, слышишь? Ты здесь ни при чем. Это только мое решение, и вся ответственность за него — на мне. Годрик, что он несет? Что за чушь? Он бы ни за что не сделал ничего подобного, если бы не я. Зачем ему убивать своих же? Зачем вообще убивать кого-то? — Он бы нас не отпустил, — продолжает Малфой, но я смотрю сквозь него, отказываясь верить. Он это понимает. Малфой выплевывает ругательства сквозь стиснутые зубы и обхватывает мои щеки ладонями, сближая наши лица. Меня трясет. Ноги все еще не держат. В висках пульсирует паника, и в горле першит. Хочется кричать, но я не могу издать ни звука, только зубы нервно бьются друг о друга. Губы Малфоя двигаются слишком близко к моему лицу. Я пытаюсь сконцентрироваться только на них, пока он твердо проговаривает: — Смотри на меня. Это все еще я. Я здесь, чтобы вывести тебя. Тебе ничто не угрожает. Я никому не позволю тебе навредить. И я не сожалею о том, что сделал. Тебе не о чем переживать. Как же, Мерлин. Он сам слышит, что говорит? Это чушь, полная чушь. Я сделала его убийцей. Все ради моего мнимого достоинства, от которого давно на деле не осталось ничего. Слишком высокая цена за то, что совершенно ничего не стоит. — Поттер, — большие пальцы поглаживают мои щеки. Малфой упорно пытается привлечь мое внимание, заставить встретить его взгляд, слушать его голос, но все тщетно. Я просто не могу прийти в себя. Не могу смириться с тем, что только что произошло. Этого не должно было случиться. Никогда. Не из-за меня. — Да твою мать, — сплевывает Малфой. На мгновение серый взгляд исчезает, прячась за сомкнутыми веками, а потом вспыхивает потемневшим сгустившимся туманом. Ладонь Малфоя проскальзывает к моему затылку, и пальцы сжимаются в волосах. Лицо приближается так быстро, что я успеваю только выдохнуть, прежде чем губы врезаются в мои. Головокружение усиливается. Воздух в легких исчезает. Руки безвольно повисают вдоль тела, пока язык Малфоя толкается в мой рот. Горячий, напористый, он проскальзывает по небу, оглаживает края зубов и сталкивается с кончиком моего. В глазах темнеет. Я проваливаюсь в бесконечную пустоту, пока поцелуй углубляется, уничтожая во мне мысли. Нет ничего больше. Ничего и не было. Только требовательные движения языка, его зубы, прикусывающие мою нижнюю губу, и сильные пальцы, стискивающие волосы. Все прекращается, и в ушах разносится сдавленный болезненный выдох Малфоя. Его прикосновения исчезают. Я ошарашенно распахиваю глаза и безотчетно смотрю, как он торопливо шагает к телу. Даже не понимаю, кто лежит в траве и почему. Сознание просто не справляется. Дрожащие пальцы очерчивают контур губ, и я тону в мыслях о том, что только что произошло. Он меня поцеловал. Малфой меня поцеловал. Мерлин, помоги. Малфой порывисто опускается на корточки. Сдергивает мантию с Пожирателя, набрасывая на плечи, и к горлу подбирается тошнота, но я отрешенно мотаю головой. Пусть делает, что делает. Ему лучше знать. Он оказывается рядом так быстро, словно трансгрессирует от тела прямо ко мне. Быстрое движение дергает мою руку, и он сжимает кисть, вкладывая что-то в пальцы. Шероховатое, деревянное, прохладное. Волшебная палочка. Волшебная палочка Грэмса, в которого минуту назад Малфой выпустил убивающее заклинание. Я пару раз повторяю про себя эту мысль, но ничего не чувствую. Сознание словно перегорело, не выдержав напора эмоций. У меня не остается шанса разобраться в чувствах. Малфой хватает меня за руку и куда-то тянет, увлекая к ряду деревьев, заканчивающих поляну. Трава под ногами колет стопы, холодная и влажная. Я концентрируюсь на прикосновении травинок к коже и теплых пальцах Малфоя, не думая больше ни о чем. Скоро все это закончится. Скоро все станет, как прежде. Нет, даже лучше. Мы вычеркнем из жизни этот чудовищный вечер, но оставим внезапный поцелуй с привкусом отчаяния и обреченности. Что-то меняется. С трудом, но я все-таки понимаю, что пробираться становится сложнее. Малфой петляет, лавируя между деревьями, и мне приходится прикладывать усилия, чтобы ни во что не врезаться. Острые мелкие веточки царапают лицо и дергают волосы, оставляя в кудрях листочки. Под ногами теперь колется многолетний еловый ковер. Но хуже другое. Я слышу вдалеке голоса, ругань и треск заклинаний. Если присмотреться, сквозь плотный покров листвы и ветвей можно даже заметить цветастые всполохи. Сражение. Там кто-то сражается. Мерлин милостивый, Малфой ведет меня прямо туда. Он не собирается ни останавливаться, ни объяснять что-то. Только оглядывается на меня иногда, но не тратит время, а я не задаю вопросы, пока он вдруг не сбавляет шаг. Сквозь кривые ветви я различаю фигуры — министерские мантии и маски Пожирателей, но сознание заполняют голоса. Папа. Коротко и сосредоточенно он отдает приказы, и внутри все обрывается, возвращая меня в реальность. Никакие объяснения больше не нужны. Малфой перехватывает мой взгляд и, уловив быстрый кивок, дергает меня вперед, когда звучный искаженный голос останавливает нас обоих: — Малфой. Куда собрался? Малфой замирает, но совсем не так, как в прошлый раз, и через мгновение я нахожу причину, оборачиваясь вместе с ним. Перед нами оказывается целая группа Пожирателей — не меньше семи человек. Один из них выступает вперед, угловатый и очень высокий, и пристальный взгляд вцепляется в фигуру Малфоя. Теперь так просто не выкрутиться. Я не представляю, что с этим можно сделать. Это смешно, Мерлин. Мы не можем вот так попасться. Только не в шаге от тех, кто нам поможет. Не в шаге от папы. Остался последний рывок. — Там проблемы, — напряженно протягивает Малфой, мотнув подбородком в сторону сражения. — Нужно помочь. Пальцы разжимаются, выпуская мою ладонь, и сердце ухает в желудок, стоит тактильному контакту прерваться. Единственная путеводная нить обрывается. Я потерянно распахиваю рот и округляю глаза, судорожно пытаясь соображать, но идеи не появляются. — Отлично, — кивает Пожиратель, скрещивая руки на груди. — Отдай девчонку и займись этим. Не тащить же ее туда. Скосив взгляд на Малфоя, я сдавленно выдыхаю. Внутренности сжимаются. Паршиво. Малфой кажется бледнее обычного, и сосредоточенный серый взгляд пропускает мечущиеся в сознании мысли. Плечо Малфоя едва касается моего, и он поджимает губы, медленно кивая. Мерлин, к фестралам. Пусть отдаст меня. Пусть делает то, что должен. Пусть ему хватит мозгов вспомнить, что я говорила, что готова умереть, когда ему это понадобится. Вовсе не обязательно умирать обоим. Это романтично только в сказках. Малфой поднимает голову, и в этот момент его пальцы оглаживают ребро моей ладони. Жест такой внезапный и запретный сейчас, что я вздрагиваю и невольно дергаюсь, а он как бы невзначай поворачивается на мое движение и коротко шепчет: — Оглуши меня и беги к отцу. Что? Нет, Мерлин, нет! Это безумие. Я отказываюсь от этого идиотского плана. Он глупый и ненадежный. Я не собираюсь бросать Малфоя здесь. Я просто не могу так поступать. Секундного прикосновения туманной серости к моему лицу хватает, чтобы лишить способности сопротивляться. На мгновение мне даже кажется, что Малфой действительно использовал Империус — пальцы стискивают чужую палочку, словно принадлежат не мне. Я вскидываю руку, и заученная формула легко срывает с кончика палочки красный луч. Он попадает точно в цель — прямо в грудь Малфоя. Я вижу, как его тело отшатывается и падает на землю только краем глаза — инстинкты дергают меня в сторону и заставляют броситься к сражению. Уши закладывает от треска и голосов. В меня сзади мгновенно летят заклинания, и едва ли мне удается отразить хотя бы половину. Я бездумно размахиваю палочкой, снова и снова повторяя защитные чары, а остальные заклинания не попадают в меня только каким-то чудом. Еловый настил вокруг взрывается и взметается в воздух. Деревья обиженно скрипят. В лицо летят щепки коры и стволов. Огромная ветка опускается с грохотом прямо передо мной, но я перескакиваю ее автоматически, а потом препятствия исчезают. Я словно выныриваю из-под воды. Кромка леса остается за спиной. Перед глазами мелькают лучи и мантии. Мракоборцы теснят Пожирателей, и никто меня не замечает. Я обещаю себе прорываться к папе молча и никого не отвлекать, но вместо этого набираю в пульсирующие легкие воздух и вскрикиваю: — Пап! Копна черных растрепанных волос вздрагивает. Я вижу, как папа поворачивает голову, словно в замедленной съемке. Вижу рядом с ним Сириуса. Вижу, как двигаются их губы, и что каждый из них готов оставить свое место и ринуться ко мне. Это слишком. Заставлять их подводить товарищей я не могу и кидаюсь к ним сама. От взрывов и треска кружится голова. Палочка в пальцах греется и трясется. Теперь меня защищает не только мое Протего — мракоборцы перестают наступать, сосредоточившись на моей безопасности, и от этой мысли хочется разреветься. Стопы отталкиваются от скользкой травы и грязи, и я едва не поскальзываюсь. Сердце колотится так, словно сейчас не выдержит и остановится. Воздух в легких заканчивается ровно в тот момент, когда я врезаюсь в широкую грудь и сильные крепкие руки обхватывают меня за плечи, прижимая к корпусу. Резкий рывок отрывает от земли и разворачивает. Папин голос доносится словно из-под воды: — Сириус, уведи ее. Толчок передает меня в руки крестного. Я успеваю только вскинуть голову и на мгновение зацепиться за взволнованный родной карий взгляд, когда крепкая хватка стискивает меня, а поток трансгрессии вырывает из самого центра сражения. Удар о землю смягчают объятия Сириуса. Он сжимает меня, помогая удержать равновесие, но я все равно заваливаюсь в траву — дрожащие ноги все-таки отказывают, решив, что критичная опасность миновала. Меня трясет. Мощные потоки дрожи проходят по всему телу, распространяясь от кончиков пальцев к губам. Я поджимаю их и мотаю головой, а в сознании бьется единственная мысль. Малфой. Я бросила его там. Просто послушалась, сделала то, что он велел, и оставила его одного разбираться с толпой Пожирателей. Что они с ним сделают? Что они делают с теми, кто обрек задание их повелителя на провал? Я видела, что. Мерлин, я видела, что его ждет, когда тело Роя завалилось в траву. Голова кружится. Воздух в легких исчезает. Я хлопаю ртом, пытаясь вдохнуть, но на горле стискивается ледяная лапа осознания. Они его убьют. Убьют за то, что он позволил мне сбежать. Убьют, потому что он меня спас. — Принцесса, смотри на меня, смотри на меня, — торопливо повторяет Сириус, обхватывая мои щеки руками. Я чувствую, как его пальцы размазывают по коже грязь. — Что случилось? Что произошло? Я не могу отвечать на вопросы. Не могу даже вкратце сформулировать весь этот хаос. В голове путаются и кружатся мысли, и острая боль за грудиной заставляет наклониться и вцепиться пальцами во влажную траву. Папа. Папа там сражается с Пожирателями, но он не знает, что подкрепление уже близко. Где Гарри? Где мама? Годрик, слишком много близких людей в опасности и я понятия не имею, что с ними и где они. — Там, — с трудом справляясь с дрожащими губами и заплетающимся языком, отрывисто бормочу, — в лесу, — едва не подавившись воздухом, мотаю головой, разозлившись на неспособность выдать важную информацию, — еще Пожиратели… В серых глазах Сириуса мелькает что-то мрачное, но он не торопится возвращаться к папе. Крестный только быстро кивает и отбрасывает волосы с моего лица, пытаясь перехватить взгляд. — Все в порядке, принцесса, — раздельно проговаривает он, кивая на каждом слове. — Тебе не стоит об этом беспокоиться. Все под контролем. Мерлин милостивый, как бы мне хотелось в это поверить. Только вот я прекрасно знаю, что во время сражения все не бывает под контролем. Уж точно не в такие моменты. Не тогда, когда на Чемпионате Европы устраивают террористический акт. — Нет, ты не понимаешь, там куча Пожирателей… — Мы в курсе, принцесса, — обрывает Сириус, вглядываясь в мое лицо. — Твой папа — настоящий профессионал. Не переживай. Оставь Джиму его работу. Я обещаю, он справится. Да. Сириус прав. Все именно так. Папа прекрасно знает, что делать. Он всегда справлялся и сейчас справится. — Скажи, что с тобой произошло, — просит Сириус, и только зарождающаяся в груди волна облегчения растворяется, возвращая к начальным мыслям. Вскинувшись, я вцепляюсь в мантию крестного и торопливо бормочу, путая слова и едва переводя дыхание: — Малфой. Малфой меня вытащил. Ему пришлось… Там… Рой хотел отдать меня Пожирателям, его убили. Я пыталась сбежать, но у меня даже палочки не было, Малфой, — на глаза наворачиваются слезы, и я кусаю губы, добавляя севшим голосом. — Они его убьют. Убьют, потому что он позволил мне сбежать. Он сам… Хриплый всхлип не дает договорить. Сириус бледнеет. Он отстраняется, бегло осматривая меня, и беззвучно ругается. Пальцы крестного вырывают у меня палочку, и он цепко уточняет: — Это его мантия? — я не понимаю, зачем Сириус спрашивает, и только размыкаю пересохшие губы, а он нетерпеливо спрашивает. — Мантия Малфоя? Приходится кивнуть. Сириус прикрывает глаза на мгновение, но все-таки берет себя в руки и уточняет: — Можешь снять ее, принцесса? Уставшее измученное сознание не позволяет проанализировать вопрос Сириуса. Я бездумно стягиваю мантию, а Сириус тут же накрывает меня своей, заботливо укутывая. Перед глазами показывается украденная палочка, и Сириус цепко уточняет: — Чья она? Груми? Брэм? Точно, Грэмс. Мерлин, да какая разница, как его звали. Едва ли Сириуса интересуют имена. Я почти выпаливаю все как есть, но застываю, осознав, что на самом деле произошло. Малфой убил волшебника. Он использовал непростительное. У меня на глазах. Использовал убивающее заклинание. Облизнув сухие губы, я слизываю капельку крови и растерянно бормочу: — Пожирателя. Я… мы… Так вышло. Малфой защищал меня. Он пытался меня спасти. Этот Пожиратель говорил ужасные вещи, он не просто угрожал отвести меня к Волан-де-Морту, он… Малфой меня спас, он… — Я понял, принцесса, — обрывает Сириус, останавливая жалкий лепет. Я выпускаю порывистый выдох, не понимая, как реагировать. Благодарность Сириусу за то, что он позволил мне остановиться и не бормотать бесконечно, сплетается с осознанием, что он все понял. Меня подташнивает. Становится душно, и я тянусь к горлу, дергая и без того свободный воротник рубашки. На лице Сириуса нет ни осуждения, ни ненависти. Никаких эмоций, которые стоило бы ожидать. Он действует резко, но точно и взвешенно. Бросает неподалеку мантию, скидывает на нее чужую палочку и быстро взмахивает своей. От яркой вспышки пламени я отшатываюсь, но Сириус ободряюще сжимает мое плечо. Жар обдает лицо, и я завороженно смотрю, как огонь моментально уничтожает чужие вещи. Сириус не позволяет мне долго утопать в вопросах. Он сближает наши лица и четко проговаривает: — Слушай меня внимательно, принцесса. Ты же не хочешь, чтобы этого белобрысого урода отправили в Азкабан? — только дождавшись моего нервного движения подбородком, Сириус продолжает, на мгновение досадливо поморщившись. — Когда будут спрашивать, про него ни слова. Сама сбежала, сама подобрала палочку у тела, с тела же сняла мантию. Про Роя придется говорить как есть. Поняла меня? Я отрешенно киваю, пока душащая волна обреченности захлестывает, утягивая во мрак. Вот, что я натворила. Я заставляю своих близких — Сириуса, который переполнен принципами и чувством справедливости, — покрывать Пожирателя Смерти из-за убогого глупого чувства, которому не место внутри меня. Я не просто перешагнула через свои принципы. Я потащила за собой остальных.