Die, Die My Darling

Сложно не замечать. Волшебников на платформе девять и три четверти меньше, чем обычно. Придется признать, что далеко не все в этом году едут в Хогвартс. Возвращение в школу кажется нелепостью, но что мы сделаем, оставшись здесь? Не могу говорить за Гарри, но я только создаю родителям проблемы и заставляю всех переживать. Где-то там, вдалеке, у меня хотя бы получится не бросаться в глаза со своими ошибками. Да и родителям будет спокойней. Пусть я считаю, что безопасность Хогвартса — полная чушь, они действительно в это верят. Не понимаю, откуда тогда такое напряжение на лицах. В этом году проводы на поезд скромные — с нами только папа с мамой и Сириус. Мистер и миссис Уизли прощаются со своими детьми, а я переступаю с ноги на ногу, пока папа что-то втолковывает Гарри. Поразительно. Я не могу поверить, что вся семья смогла вырваться из аврала работы и проводить нас. Я уже почти убедила себя, что мы с Гарри будем садиться на поезд в одиночку, но от присутствия близких рядом в груди разливается тепло. Несмотря на сосредоточенный напряженный взгляд Сириуса. Несмотря на взволнованное лицо мамы. Несмотря на усталость в каждом жесте папы. Я знаю, куда они все поглядывают, но сама упорно туда не смотрю. Люциус Малфой в окружении группы мракоборцев пришел проводить сына, а появление Министра Магии на вокзале не может не привлекать внимание. Зачем этот спектакль, Мерлин? Я не видела, чтобы отец провожал Малфоя в прошлом году. Хотя, может, я просто плохо смотрела. Меня и сейчас это не касается. — Принцесса, — Сириус наклоняется ко мне, обняв за плечи, и облизывает губы, — пожалуйста, будь осторожна. Ты умная и смелая девочка, — он всматривается в мое лицо и тяжело вздыхает, ткнув пальцем над моей правой ключицей. — Доверяй своему сердцу. Ты знаешь, о чем я. Я сглатываю, уставившись на крестного, и не нахожу ничего лучше, чем кивнуть. Сириус устало улыбается и притягивает меня к себе, обнимая. Шепот едва долетает сквозь завесу кудрей: — Помни, ты всегда можешь рассчитывать на меня, что бы ни случилось. Просто напиши. Я люблю тебя. Смяв мракоборческую мантию на спине Сириуса, я сипло выдыхаю: — Я тоже тебя люблю. Щетина колется, когда он касается губами моей щеки и выпускает. Поезд гудит, намекая, что пора заходить. Я тут же попадаю в объятия мамы, и поток напутствий врывается в сознание быстрыми фразами: — Милая, будь умницей. Постарайся в этом году. Совсем немного осталось до выпуска. Береги себя и брата, — она говорит и говорит, но я почти ничего не слышу. Просто вдыхаю родной аромат яблок в карамели и жмурюсь, впуская в себя мамино тепло. Запоминаю, как ее длинные нежные пальцы скользят по волосам, как она целует меня в лоб и пытается поправить выбившиеся на лицо кудряшки, как морщинки собираются в уголках изумрудных глаз, когда она ласково улыбается. Мама выпускает меня, и я тут же попадаю в руки папы. Он почти ничего не говорит. Только стискивает меня так крепко, что воздух вылетает из легких сдавленным выдохом. Прежде чем отстраниться, он улыбается, всматриваясь в мое лицо, и треплет по щеке, подмигивая: — Я горжусь тобой, детка. Не забывай об этом. Ненавижу прощаться. Если продолжу стоять так в кругу семьи, под их теплыми родными взглядами, то махну рукой на идиотский Хогвартс и никакая сила не затащит меня в поезд. Губы вздрагивают. Хочется вцепиться в мамину мантию и не выпускать, как в детстве. Уткнуться лбом в плечо Сириуса. Спрятаться от всего мира в папиных объятиях. Что мне делать в этом проклятом Хогвартсе? Дергаться от любого шороха? Бродить по коридорам и в каждом чертовом уголке находить болезненные воспоминания? К фестралам эту школу. Я уже открываю рот, когда папа обнимает меня за плечи и разворачивает, шагая к поезду. Решимость во мне захлебывается сомнениями. Семья провожает нас до самых ступенек. Гарри словно считывает мою неуверенность и, перехватив за руку, утягивает в поезд. Поставив чемоданы, он оборачивается. Папа что-то шепчет ему на ухо, а потом Гарри отходит. Двери с шумом закрываются. Гудок поезда заполняет перрон. Вокруг валит дым. Что-то мелькает на перроне. Толпа вдалеке вздрагивает и приходит в движение. Поезд дергается. Мелькает зеленая вспышка. — Папа! — я бросаюсь к двери и ударяю в окно. Поезд трогается, медленно отплывая от перрона. В толпе позади родителей отчетливо проступают фигуры в черных мантиях и масках. Вопли ужаса и крики доносятся даже сквозь закрытые окна. Гарри выхватывает палочку, но поезд уже уносит нас. Я колочу кулаками в закрывшуюся дверь, пока ужас стискивает горло, и истошно кричу одно и то же, призывая папу. Последнее, что получается увидеть, — как папа с Сириусом оборачиваются, выхватывая палочки, и папа толкает маму в сторону. Я дергаюсь вбок, чтобы не терять происходящее из поля зрения, но натыкаюсь на стену. Сердце колотится в груди так сильно, что становится больно. Ужас застилает сознание, не позволяя сделать хоть что-то. Я просто колочу в закрытую дверь, срывая голос криками. Гарри стискивает меня за плечи и оттаскивает от двери. Напряженный изумрудный взгляд врезается в лицо, и Гарри встряхивает меня, раздельно проговаривая: — Рони! Нет смысла колотить в закрытые двери, — я яростно вскидываюсь, но брат продолжает. — Давай, я — в конец поезда, посмотрю, что происходит и попытаюсь что-то выяснить, а ты — в начало. Заставь машиниста остановиться. Я не могу сосредоточиться. Легкие покалывает от недостатка кислорода. Мысли в голове мечутся и путаются, мешая сосредоточиться. — Давай, Рони! Надо помочь! — рявкает Гарри, возвращая меня в реальность. Я дергано киваю, и Гарри подталкивает меня в сторону. Ноги едва двигаются, а колени не гнутся. Я бросаюсь по узкому коридору, хватаясь за стены. Никого вокруг нет — все наверняка прилипли к окнам, пытаясь высмотреть, что там происходит. Поезд набирает ход. Мерлин, какой во всем этом смысл? Мы сейчас окажемся слишком далеко. Невозможно. Мы должны быть там. Должны помочь им. Какого дьявольского фестрала поезд не останавливается? Мысли подталкивают в спину, заставляя нестись к первому вагону. Толкнув двери, я залетаю в него и прохожу за один рывок. Руки дрожат, когда я дергаю ручку на двери в кабину машиниста, но она не поддается. Годрик, помоги! Почему тут заперто? Ноготь трескается и ломается, пока я нервно дергаю ручку. Бесполезно. Выхватив палочку, я пробую все отпирающие заклинания, но и они не работают. К Мерлиновой матери. Я знаю, что делать с замками, которые не желают отпираться. Нет двери — нет проблем. Замахнувшись, я уже вычерчиваю формулу взрывающего заклинания, когда палочка выскальзывает из пальцев. Кто-то дергает меня сзади, прижимая руку к корпусу, и ледяной голос врывается в сознание: — Угомонись, Поттер. Между первым вагоном и машинистом — вагон с углем. Да плевать я хотела. Надо — заберусь на него и пролезу в окно. Я должна что-то делать. Дернувшись, я наступаю на ногу тому, кто держит меня, и сзади тут же разносится недовольное шипения: — Блять, да остановись ты. Ладони опускаются на мою талию, и рывок оттягивает к стене, а я медленно осознаю, что голос принадлежит Малфою. Он врезается в стену вагона, а я вжимаюсь спиной в его корпус, и тело обмякает, отказываясь сопротивляться. Взгляд нашаривает напряженного бледного Забини. Сознание не справляется с происходящим. Я ничего не понимаю и возобновляю попытки вырваться, но Малфой только сильнее сжимает меня, шикнув: — Блейз, давай быстрее, она вообще не в себе. Дернув головой, я пытаюсь повернуться к Малфою и рявкаю: — Там мои родители! Я должна… Слова глохнут и застревают в горле. У Блейза в руках мелькает странное черное устройство, подозрительно похожее на рацию, и он торопливо произносит в него: — Сэр, нам срочно нужно остановить поезд. Я осекаюсь, замерев. Взгляд вцепляется в рацию, словно в ней единственное спасение. Я даже дышать боюсь, чтобы не прослушать ни звука. Короткое шипение обрывается, заставляя дернуться к Забини, но Малфой не выпускает. Из рации доносится хрипящий мужской голос: — Здравствуйте. Что-то случилось? В чем причина вынужденной остановки? Какая-то авария? — Там гребаные Пожиратели Смерти на перроне, — рванувшись вперед, рявкаю я. Забини морщится, прикрыв рукой рацию, и окидывает меня таким мрачным взглядом, что я захлопываю рот. Он откашливается и вежливо произносит: — Разве Вы не видели, что случилось на перроне? Почти у каждого студента там семьи, и… — Разумеется, я видел, — обрывает голос из рации. — И что, позвольте узнать, все эти студенты могут там сделать? Моя первостепенная задача — обеспечить безопасность учеников. Сомневаюсь, что вернуть их на перрон, где развернулось сражение, поможет ее осуществлению. Ужас и паника слишком легко заменяются яростью. Острая, жгучая, она обволакивает, затапливая сознание, и вырывает из меня полукрик: — Там кто-то может погибать, пока мы тут болтаем Мерлин знает о чем! Малфой предупреждающе цокает, но я набираю в легкие побольше воздуха, чтобы выдать еще уйму аргументов. Ничего не выходит. Горячая ладонь зажимает рот, и мне остается только мычать в нее, извиваясь, пока Блейз поджимает губы и заявляет: — Послушайте, в поезде есть совершеннолетние, которые могут отвечать за себя, и… — Нет, это вы послушайте, — гневно прерывает голос. — У меня есть четкие инструкции на случай чрезвычайных ситуаций, в том числе таких. Обеспечить студентам безопасность и увезти их как можно дальше от сражений — моя главная задача. Никто не выйдет из поезда, пока мы не прибудем в Хогсмид. Малфой отталкивает меня в сторону, вытягивает руку, выхватывая у Забини рацию, и процеживает: — Сэр, моя фамилия Малфой, и я настоятельно рекомендую Вам выполнить нашу просьбу, иначе… — Я служу Хогвартсу, а не Министерству, мальчик, — усмехается голос. Я стискиваю кулаки, сверля взглядом рацию. Малфой морщится и сплевывает: — Вы можете сильно пожалеть… Из рации разносится шипение. Малфой встряхивает ее, но ничего не помогает. Звуки исчезают, заменяясь тишиной. Проклятый машинист не собирается нас слушать. Вскинувшись, я дергаюсь к двери и бессмысленно ударяю по ней, выплевывая: — Это гадко! Подло и мерзко! Как Вы можете просто оставаться в стороне, когда там сражаются люди! Так нельзя! В ответ раздается идеальная тишина. Ни уговоры, ни угрозы не помогут. Выдохнув, я опускаю руки, судорожно соображая. Да к фестралам этого машиниста. Не хочет останавливать поезд — не надо. Трансгрессировать из него нельзя, значит, нужно просто выбраться из вагона. Оглядевшись, я бросаюсь к окну, дергая створку. Распахнув его, вцепляюсь пальцами в края и тяжело сглатываю. Зелень снаружи мелькает так быстро, что кружится голова. Мерлин, когда меня пугала скорость? Стиснув палочку, я подтягиваюсь на руках и собираюсь ринуться из окна, когда жесткая хватка вцепляется в плечо. Резкий рывок утягивает назад, и я заваливаюсь на пол. Пара рук крепко обхватывает меня поперек живота, но я упрямо дергаюсь и изворачиваюсь, бормоча: — Пусти меня! Да пусти, Мерлин! Я должна быть там, а не отсиживаться в гребаном поезде! — Ты спятила, Поттер! — рявкает Малфой, снова выбивая у меня палочку. — Собралась спрыгнуть с поезда? Думаешь, если умрешь, то кому-то поможешь? Плевать, что он там говорит. Это единственный выход, который получается придумать. Нет времени на лучшие варианты. Нельзя просто ничего не делать. Игнорируя Малфоя, я продолжаю вырываться, даже когда он дергает меня и разворачивает к себе. Резкий рывок поднимает меня на ноги, и в лицо врезается стальная ярость, чиркнув лезвием. Взгляд Малфоя, переполненный злостью и напряжением, отрезвляет. Я понимаю, что план идиотский, но не могу перестать сопротивляться. Дергаюсь, но уже не так активно, и сдуваю с лица выбившуюся кудряшку. Малфой щурится и процеживает: — Ты не в себе, ясно? Фраза отрезвляет окончательно. Я замираю и медленно выдыхаю. Рот открывается, и слова слетают с языка ядовитым плевком: — Только не используй свой любимый способ, чтобы привести меня в чувство. По бледному лицу проскальзывает мрачная тень. Уголки рта Малфоя дергаются, и ленивое движение бровей скручивает внутренности. Он наклоняет подбородок и проникновенно уточняет: — Могу ударить, если хочешь. Я усвоил урок. Я сдавленно выдыхаю, напрочь забыв обо всем остальном. Лицо Малфоя, искаженное мрачным злым торжеством, плывет перед глазами. Голос Забини едва пробивается неуверенным предостережением: — Вы совсем ебанутые, да? Да. Определенно. — Спасибо, обойдусь, — едва справившись с дрожащими нотками, выдыхаю я. Пальцы Малфоя разжимаются медленно, выпуская мои плечи, но он не отходит. Стоит слишком близко и сверлит меня своим проклятым взглядом, путая мысли и мешая ровно дышать. Это бы продлилось очередную гребаную бесконечность, но дверь вагона шумно отъезжает, и я резко поворачиваюсь, обнаружив всклокоченного Гарри. Он резко тормозит, переводя взгляд с меня на Малфоя, но тот уже отшагивает от меня, а я дергаюсь к брату, заламывая руки: — Поезд не остановят. Трансгрессировать отсюда нельзя. Я… — Мы ничего не можем сделать, — прикрыв глаза, выдыхает Гарри. — Папа предупреждал. Он говорил, что мы не должны поддаваться на провокации. Нужно позволить взрослым решать проблемы, Рони. Он так не думает. Повторяет папины слова, просто потому что мы облажались и ничего не можем сделать. Потому что нет ни одной идеи, как сойти с чертового поезда, чтобы помочь им, и не убиться при этом. Облизнув губы, я неуверенно протягиваю: — Метлы… — Салазар, да вы просто сумасшедшие, — цедит Малфой, шагая вперед. — Что за гребаные комплексы отняли у вас способность оставаться в стороне, когда вы ничем не можете помочь? Я прикрываю глаза, сглотнув. Дрожащая ледяной яростью фраза заполняет сознание. Не рассчитывала же я, в самом деле, что Малфой будет подбирать слова. Гарри морщится, но не бросается в драку. Только переводит на Малфоя мрачный взгляд и заявляет: — Просто нам не плевать на других, Малфой. Некоторые готовы на все, чтобы защитить самое ценное, — я распахиваю глаза и нервно сцепляю пальцы перед собой, а Гарри усмехается, добавляя. — Впрочем, тебе не понять. Я не вижу Малфоя. Он все еще за моей спиной, но мрачную ухмылку, растянувшую его губы, я могу представить отчетливо. Легкий насмешливый изгиб бровей. Мрачные искорки в серых радужках. Насмешка Малфоя оседает на коже каждым ядовитым звуком: — Да, действительно, ты прав. Куда уж мне. Гарри не чувствует издевки. Он не может понять, а мне кажется, что между ребер вогнали лезвие. Малфой проходит мимо, задевая меня плечом, и бросает на ходу: — Наслаждайтесь своим геройством. Десять очков Гриффиндору за потрясающую храбрость. Лезвие не просто вогнали, а медленно, с садистским удовольствием провернули внутри. Я не могу вдохнуть. Смотрю под ноги, пока Малфой с Забини исчезают в другом вагоне. Гарри подходит ко мне и, обняв за плечи, тянет к выходу: — Идем, Рони. Нужно добраться до Хогвартса. Раньше новости мы не получим. Смириться оказывается не так просто, но я все-таки шагаю за братом. Если даже Гарри говорит, что мы ничего не можем сделать, то шансов действительно нет. Придется ждать.

***

Поездка прошла мучительно. Я бы назвала ее худшей за все школьные годы. Никакого предвкушения, радостной болтовни и историй о каникулах. Только напряженная тишина и настороженные взгляды, которые мы бросаем друг на друга. Гарри всю дорогу сидит рядом, стискивая мою ладонь, и только благодаря этому я справляюсь. Только благодаря этому остаюсь на месте и никуда не дергаюсь. Но даже пальцы брата не могут выгнать из головы мрачные мысли. Как папа? Как мама? Как Сириус? Что там произошло? Все ли живы? Мерлин, все должны быть живы. Там было столько людей. Мистер и миссис Уизли, родители Гермионы. Сотни провожающих. Избавиться от бесконечных вопросов не удается, даже когда поезд тормозит. Мы выскакиваем на улицу первые и бросаемся к каретам. Я даже не останавливаюсь, чтобы погладить фестралов. Залезаю внутрь и на каждый ухаб при движении постукиваю пальцами по колену. Чем ближе становится Хогвартс, тем сильнее горло сдавливает тошнота. Напряжение нарастает с каждой секундой, и, когда я спрыгиваю из кареты, не дождавшись поданной руки Гарри, ноги едва держат. До парадных дверей Хогвартса мы добираемся бегом. Там нас точно ждут новости. Там точно должны уже что-то знать. При виде фигуры в мракоборческой мантии сердце пропускает удар и тут же толкается в глотку. Я бросаюсь к Миллеру, а он оборачивается как раз вовремя, чтобы заметить нас с Гарри. Не приходится даже задавать вопросы. Он оценивающе обводит нас взглядом и быстро заявляет: — Произошел теракт. Миссис Поттер на дежурстве в Мунго. Мистер Поттер и мистер Блэк преследуют Пожирателей. На момент, когда те начали отступать, они оба были невредимы. Больше ничего сказать не могу. От облегчения закладывает уши. Меня шатает назад, и Гарри перехватывает меня за плечи. Язык кажется чужим, и я отрешенно протягиваю: — Спасибо. Большое спасибо. Зациклившиеся слова благодарности никак не остановить. Они срываются с языка, и я просто не могу закрыть рот. Повторяю их снова и снова, не реагируя ни на встревоженный взгляд Миллера, ни на уговоры Гарри. Брат обнимает меня за плечи и утягивает в сторону. Я запоздало понимаю, что мы идем не в Большой Зал, а добираемся до внутреннего дворика. Там Гарри подталкивает меня к подоконнику и, протянув сигарету, щелкает зажигалкой. Дым царапает грудную клетку, но не успокаивает. Гарри опускается рядом и перехватывает мой взгляд. Вид у него измученный, лицо бледное и уставшее, но он выдавливает улыбку и протягивает: — Все хорошо, Рони. Вот увидишь, они в порядке. Ты же знаешь папу и Сириуса. Они и так непобедимы, а вдвоем — у Пожирателей ни шанса. Я киваю, затягиваясь, и запрокидываю голову. Начинает темнеть, и небо кажется смородиновым. Легкий ветерок треплет кудри и остужает щеки. Раньше мне так нравилось сидеть здесь по ночам и любоваться видом, а сейчас он только возвращает болезненные воспоминания. Сложно сказать, что я полностью прихожу в себя, но в Большой Зал мы возвращаемся уже куда спокойней. Массивные двери приоткрываются, пропуская нас, и приходится просачиваться сквозь выстроившихся в очередь первокурсников. Я не обращаю внимания на тут же врезавшиеся в нас взгляды. Словно распределение приостановили и никого не волнует, что маленькая курносая девочка сидит на табурете, свесив ноги. Разумеется, куда любопытнее следить, как двое Поттеров добираются до своих мест и садятся за гриффиндорский стол. Друзья молча кивают нам, а мы опускаемся на скамейку как раз в тот момент, когда Шляпа отправляет девочку на Когтевран. Запоздалые аплодисменты заполняют Большой Зал. Я отрешенно подтягиваю к себе тарелку, а Гарри наполняет мой бокал тыквенным соком. Во мне не остается сил на распределение. Я не слушаю, что там происходит, и ничего не замечаю. Безынтересно ковыряюсь вилкой в картофельной запеканке и вяло аплодирую вместе с остальными, когда кто-нибудь шагает к нашему столу. От привычной радости и приветливости не остается ни следа. Я просто не могу выдавить из себя ни одной яркой эмоции. В голове так пусто, что хочется уткнуться лицом в тарелку и закрыть глаза, но я отказываюсь от сна. Слишком рискованно. По коже пробегает холодок, стоит подумать о том, что я могу увидеть кошмар с кем-нибудь из близких. Нет уж. Лучше сидеть в Большом Зале и не думать ни о чем. Море волшебников вокруг создает иллюзию порядка. Словно все так, как и должно быть. Обычный праздничный вечер перед первым учебным днем. Хрупкая иллюзия разламывается, когда по Залу разносится голос Дамблдора. Я не вслушиваюсь в слова, пока он не заявляет: — Я не могу не сказать о чудовищном теракте, случившемся на вокзале. Мы все переполнены напряжением и волнением. Жестокое бесчеловечное нападение в таком месте, в такое время, говорит только о том, с каким противником всем нам пришлось столкнуться… Пальцы белеют, стискивая вилку. Челюсти сжимаются так плотно, что становится больно. Мерлин, он и тут нашел повод, чтобы прочитать морали. Не упускает ни единой возможности протолкнуть свои нравоучения. С каждым новым словом становится тошно. Я жмурюсь, но речь Дамблдора все равно просачивается в сознание, укладываясь между извилин обрывками фраз: — В это темное время, пропитанное страхом и бесчинствами Пожирателей Смерти, я хочу напомнить каждому из вас, как важно сохранять внутри свет, — директор говорит, а все вокруг слушают, как завороженные. Я перебарываю желание встать и выйти из Зала. — Нас определяет не кровь и не факультет. Выбор каждого из нас важен. Не забывайте об этом ни на мгновение. Даже если вам кажется, что вы незначимы, это не так. Свет есть внутри каждого из нас. Не позволяйте никому его затушить… Отбросив вилку в сторону, я стискиваю виски. Гарри сжимает мое плечо, а я наконец-то перестаю различать слова Дамблдора. Они сливаются в неразборчивый гул, и я сверлю взглядом точку на скатерти, пока зал не заполняют бурные овации. Почему все так восторженно принимают его слова? Неужели никто не видит, что Дамблдору плевать? Он ничего не говорит о жертвах. Не рассказывает, что там случилось и какие есть новости. Только бросается туманными нравоучениями, словно кто-то сейчас действительно готов их слушать. Вступительная речь директора окончательно убивает праздничный ужин. Если часть студентов хотя бы немного пытается поддерживать беседу, знакомиться с первокурсниками и изображать праздник, то другие молча ковыряются в тарелках. Я чувствую прикованные к нам с Гарри взгляды и не понимаю, почему они так ярко пропитаны враждебностью. Не все, разумеется, но всегда четче чувствуешь, когда тебя мысленно проклинают. За что? Мы ничего не сделали. Мерлин, может, дело как раз в том, что мы ничего не сделали? Найти ответы не выходит, даже когда ужин заканчивается и мы вяло двигаемся к портрету. Гермиона деловито командует первокурсниками, и Рон маячит возле нее, а остальные просачиваются в гостиную и рассредотачиваются по диванчикам. Время тянется, но праздничная атмосфера так и не появляется. Да никто ее и не ждет. Привычная вечеринка в честь начала учебного года обречена. Заготовленное сливочное пиво потягивают в отрешенной задумчивой тишине, которую перебивает неуместно радостная музыка. Дин не играет на гитаре. Никто не смеется. Разговоры вспыхивают местами, но быстро смолкают, не выдержав мрачного гнета. К драклам. Я не могу оставаться здесь. Это просто невыносимо. Наклонившись к Гарри, я подхватываю мантию и шепчу: — Не могу тут. Займусь полезными делами и схожу на обход, как будто готова выполнять наши обязанности. Знаю, что старосты школы не обязаны проводить обходы после отбоя, но это отличный повод, чтобы вырваться из мрачной обстановки. Мерлин милостивый, дела действительно плохи, раз самое уютное место в мире — гриффиндорская гостиная — превратилось в обитель задумчивой тоски. На самом деле, не все потеряно. Кое-где пробиваются короткие смешки — огневиски делает свое дело. Может, вечер и примет подобие вечеринки, но на такое веселье я не подписывалась. Фальшивое, наигранное, пропитанное мрачными мыслями и волнением. Впрочем, если кому-то это поможет избавиться от переживаний, то я только за. Гарри оборачивается ко мне и кивает, поднимаясь: — Я с тобой. Я даже не пытаюсь поспорить. Давно пора перестать отмахиваться от помощи и компании брата. Мы потеряли слишком много времени, которое должны были провести вместе. Нужно цепляться за любую возможность его восполнить. Махнув друзьям, мы бесшумно выскальзываем из гостиной. Ночные коридоры встречают тусклым светом факелов и тишиной. Идеально. Сказочно. С разрастающейся в голове пустотой сочетается прекрасно. Разгуливать по школе после отбоя без мантии-невидимки и не бояться попасться все-таки непривычно. Странные ощущения. Как будто часть удовольствия растворяется. Не удивлюсь, если это гениальный ход Дамблдора. Дать тем, кто постоянно нарушает правила, официальное разрешение это делать — все равно что убить всю радость. Я отмахиваюсь от мыслей, пока мы бродим по этажам, молча держась за руки. Гарри ничего не говорит, но то, что он рядом, греет. Мы давненько так не проводили время. Непозволительно долго, если начистоту, и теперь кажется, что все медленно налаживается. Что у нас есть шанс вернуться к той точке, с которой все пошло не так. Словно и не было ничего. Мы добираемся до второго этажа и сворачиваем в коридоре, когда Гарри осекается и, приложив палец к губам, приподнимает брови, кивнув за угол. Я замираю, прислушиваясь. Снова он оказался внимательней. Вот поэтому вдвоем мы попадаемся гораздо реже, чем я одна. Гарри всегда удается подмечать детали. Он словно никогда не теряет концентрацию. Тихие едва различимые всхлипы доносятся из-за угла, прерываясь явными попытками их заглушить. Сковавшее напряжение тут же ослабляется — едва ли нас ждет что-то опасное. Пожав плечами, я киваю на поворот и утягиваю Гарри за собой. Он сводит брови, неопределенно мотнув подбородком, но идет со мной. Секундный жест — он все-таки опускает руку и стискивает палочку, а я сдерживаю тоскливый вздох. Нам теперь каждый раз хвататься за палочку, когда что-то выбивается из привычной картины? Похоже, что это самое разумное решение, но я никогда им не следую. Стараясь ступать тихо, я выскальзываю из-за угла и щурюсь, внимательно осматриваясь. Разглядеть в темноте сгорбленный силуэт, забившийся в нишу за статуей рыцаря, удается не сразу. Мрак скрывает маленькую фигурку, а потрескивающие факелы путают звуки, мешая найти источник. Ребенок. Это определенно кто-то из младшекурсников, и мне бы ринуться к нему, проверять, не случилось ли чего ужасного, но я застываю, не в силах пошевелиться. Ноги врастают в пол, отказываясь подчиняться. Вдоль позвоночника пробегают морозные мурашки, и с губ слетает нервный выдох. Спокойно. Это другая история. Другая ситуация. Мерлин, это просто нелепо! Гарри шагает к фигуре, но замечает мой ступор и останавливается. Напряженный зеленый взгляд врезается в мое лицо, и черные брови приподнимаются, изгибаясь в вопросе. Что я должна ему сказать? Как это объяснить? Я не хочу даже вспоминать тот чертов вечер. Идиотское сознание должно понять, что больше такое не повторится. Могу только представить, что видит Гарри, потому что взгляд его меняется, становится взволнованным и озабоченным. Он возвращается ко мне и открывает рот, но я не выдержу ни одного вопроса, поэтому тут же дергаю подбородком. Гарри ничего не говорит, но едва ли его устраивает такое объяснение. Мне остается только надеяться, что он не станет допытывать после, и радоваться, что сейчас он готов закрыть глаза на мою внезапную глупость. Я дергаю головой, показывая Гарри на фигуру, и он тяжело вздыхает. Пальцы медленно разжимаются, выпуская мою руку. Гарри бросает на меня последний недоверчивый взгляд и осторожно двигается к нише. — Эй, — он предупреждает о себе и подходит ближе, — все в порядке? Тебя кто-то обидел? Что случилось? Фигура в нише вздрагивает и замирает, а через мгновение пытается забиться поглубже. Вряд ли младшекурсник из Когтеврана — пытаться слиться со стеной, когда тебя уже заметили, не очень разумно. — Не бойся, я не собираюсь тебя наказывать, — осторожно протягивает Гарри, приближаясь. — Я Гарри. Тебя как зовут? Ворох черной ткани вздрагивает, и фигурка выползает из ниши. В глаза бросается копна каштановых кудрей и красно-золотой галстук на шее. — Артур, — заикаясь, отзывается мальчик, а у меня сжимается сердце. Везет мне на плачущих в коридорах гриффиндорцев. Болезненные воспоминания, не позволяющие сдвинуться и вмешаться, растворяются другими, не менее горькими. Я тяжело сглатываю и отрешенно смотрю, как Гарри опускается на корточки и улыбается, протягивая младшекурснику руку: — Приятно познакомиться, Артур. У тебя что-то случилось? Брат сжимает пальцы на протянутой ладони. У меня вздрагивают губы. Нехорошее предчувствие скручивает внутренности. Я уже предвкушаю ответы, и внутри разрастается отчаяние. Хочется зажать уши и сбежать. Артур шмыгает носом и бурчит: — Нет, ничего. Все в порядке. Я изо всех сил пытаюсь отвлечь себя другими мыслями. Разглядываю веснушчатое загорелое лицо, покрасневшие глаза и курносый нос. Я определенно не видела этого мальчика раньше, значит, первокурсник. Запомнила бы, если бы хоть немного следила за распределением, но в этом году все с самого начала наперекосяк. — Да ладно, — по-доброму усмехается Гарри, скептически сводя брови. — Тебе просто нравится бродить по коридорам после отбоя и сидеть в нишах? Очень понимаю. Знаешь, не мне тебя осуждать. Мы с Рони занимались тем же самым на первом курсе. Правда, Рони? Гарри оборачивается ко мне, и Артур поднимает голову, нашаривая меня взглядом. Если раньше оставался крошечный шанс, что он меня не заметит, теперь Гарри его уничтожил. Придется разговаривать, как бы каждый звук ни возвращал в мрачные воспоминания. Выдавив улыбку, я заставляю себя шагнуть к мальчику и опуститься на корточки рядом с братом. Короткий кивок не вызывает доверия. Артур рассматривает меня с явными сомнениями, и я все-таки выдыхаю: — Я полночи проплакала из-за того, что скучала по родителям. Ложь, очевидно, но кому она навредит? Я никогда не плакала из-за этого в Хогвартсе. Гарри рядом всегда сводил тоску по родным к приятному щемящему чувству. Наверное, до прошлого года я никогда не чувствовала себя одинокой. Даже в Хогвартсе. Артур хмурит густые каштановые брови и щурится, парируя: — Ты девочка. Тебе можно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не прикрыть глаза. Разговор дается слишком сложно. Я к нему совершенно не готова. К счастью, меня спасает Гарри. Он усмехается и, почесав затылок, пожимает плечами: — Ну, знаешь, я тогда проревел всю ночь. Только под утро успокоился, потому что устал. Артур моргает, недоверчиво уставившись на Гарри, а потом опускает взгляд и бормочет: — Это не из-за того, что я скучаю, — он замолкает и утыкается подбородком в колени. Гарри непонимающе поднимает голову, метнув на меня вопросительный взгляд. Брат иногда не замечает очевидного. Поняв, что он вот-вот задаст идиотский вопрос, я облизываю губы и протягиваю: — Я очень испугалась из-за того, что случилось на вокзале. Артур поднимает голову, и из-под кудрявой челки пробивается удивленный взгляд. Гарри посматривает на меня, сводя брови, а я тяжело вздыхаю: — Это нормально. Мы все испугались. Каштановые брови приподнимаются. Гриффиндорцы становятся гриффиндорцами задолго до распределения на факультет. Все это слишком очевидно. Нам словно запрещают бояться, когда на мантии появляется нашивка, а галстук окрашивается в красно-золотой. Иногда путь к мысли о том, что в страхе нет ничего постыдного, занимает слишком много времени. — Там были мои родители, — у Артура вздрагивают губы, и он поджимает их, мотнув головой. — Мама очень волновалась. Думаю, она не хотела идти. Папа ее убедил. Мерлин, пожалуйста, пусть с его родителями все будет в порядке. Я боюсь. Мне действительно страшно даже думать о том, что из-за нападения на вокзале могут быть жертвы. Должны быть жертвы. Они всегда есть. Пожиратели не бьют в пустоту. Сглотнув колючий ком в горле, я спрашиваю и тут же проклинаю себя за вопрос: — Кто твои родители? Годрик, только не маглорожденые. Пожалуйста, пусть они будут волшебниками. Мне всегда было наплевать на это разделение, но теперь все это обретает слишком большое значение. По крови можно определить тех, кто больше уязвим. Артур явно не улавливает смысла вопроса, а вот Гарри бросает на меня внимательный взгляд. — Папа работает целителем разума, — отзывается Артур, и от рассказа о родителях страх и слезы отступают. — Колдомедик в Мунго, — он задумчиво вытягивает губы в трубочку, а я облегченно выдыхаю. — А мама портная. Она не ведьма, работает в ателье в Лондоне. Сердце сжимается и проваливается в желудок. Все-таки полукровка. Мерлин, я не хочу об этом думать. Не хочу, чтобы мне нужна была эта информация. Чтобы она на что-то влияла. Мотнув головой, я выдавливаю улыбку и, сжав плечо Артура, заявляю: — Уверена, с твоими родителями все в порядке, — слова даются так тяжело, словно приходится выталкивать каждый звук. Я не могу быть в этом уверена. Никто не может. Нам всем еще только предстоит увидеть завтра списки жертв, и единственное, в чем я действительно не сомневаюсь, — утренний «Пророк» не принесет ничего хорошего. Завтра у нас исчезнут шансы обманываться и делать вид, что ничего не произошло. — Конечно, в порядке, — заявляет Гарри, и в его голосе столько непоколебимой уверенности, что в меня закрадывается зависть. Ему всегда отлично удается заражать остальных своей верой. — Ты вообще видел, сколько там мракоборцев? Да они этих Пожирателей просто на куски порвали, — он улыбается, а Артур отражает движение его губ. Страх и растерянность медленно сползают с его лица. — Знаешь, кто такие мракоборцы? — Гарри дожидается неуверенного кивка и с жаром продолжает. — Это такие волшебники, которые защищают остальных. Я тоже скоро таким стану. Осталось только закончить последний курс. Он еще продолжает что-то говорить, но я не слышу. В ушах разливается писк. Гарри отлично справился с тем, чтобы утешить Артура, а вот меня никто не утешит. Мы так упорно избегали этой темы. Стажировка прошла паршиво, но это была всего лишь стажировка. Мы всегда собирались закончить школу и пойти куда-то в одно место. Выбрать одну специальность. Вместе. Потому что разлучаться слишком больно. Потому что я не представляю, как жить без брата. Потому что только вдвоем мы действительно единое целое. Так мы сильнее. На деле все совсем по-другому. Это я сильнее с Гарри. Это я становлюсь целой только рядом с ним. Брат прекрасно справляется и без меня, и наши стажировки — отличное тому подтверждение. Он так легко решил, куда пойдет после школы. Мы ведь даже не обсуждали это. Понимаю, время сейчас такое, что выбора у нас и нет особо, но он мог хотя бы намекнуть. Мог хотя бы сказать, что принял решение, а мне нужно либо согласиться с ним, либо выбирать свой путь. Конечно, я бы пошла за Гарри. Я всегда иду за ним. Только сейчас он не зовет. — Рони, — требовательный голос Гарри выдергивает из мыслей. Я удивленно моргаю и быстро распрямляюсь, осознав, что и Гарри, и Артур уже стоят рядом. — Мы дойдем до уборной. Скоро вернемся. Я киваю, скользнув по брату отрешенным взглядом. Гарри наверняка замечает. Он осекается и хмурится, но ничего не спрашивает — уж точно не при посторонних. Мы проводим Артура в гостиную, а потом меня наверняка ждет допрос. Не представляю, что ему ответить. Я бы сказала Гарри все как есть, но не знаю, как. Нельзя упрекать его в том, что он строит свою жизнь. Это просто нечестно. Мне нужно заняться тем же. Медленно выдохнув, я прислоняюсь лопатками к холодной стене и запрокидываю голову. Глаза закрываются, позволяя провалиться в мрачные неприятные мысли. Я утопаю в них, пока рядом не раздаются размеренные шаги.

***

Малфой сомневался, что остальные факультеты устроили вечеринку в честь начала учебного года. Судя по мрачной атмосфере, витавшей в Большом Зале, хорошего праздника ни у кого не выйдет. Кроме Слизерина, разумеется. Змеиный факультет ликовал. Никто не казался напуганным. Все праздновали то ли начало учебного года, то ли абсолютный хаос, разворачивающийся прямо перед ними. В слизеринскую гостиную забрели даже несколько когтевранцев, но гостей было явно меньше, чем обычно. Малфой не мог там оставаться. Музыка и разговоры закручивали за грудиной яростное раздражение. Даже те, кто провел лето на заданиях Пожирателей Смерти, ничему не научились и не смогли сделать выводы. Малфой не мог решить — они действительно не понимали, в какое дерьмо влипли, или просто искренне радовались всему происходящему? Неужели никого не напугало столько пролитой крови? Может, хотя бы близость смерти? Едва ли. Они привыкли к этому за лето. Приняли условия игры и изо всех сил старались под них подстроиться. Слизерин всегда выбирал сторону победителя, и это действительно пугало. Опрокинув бокал огневиски, Малфой поднялся из кресла, игнорируя сразу же вцепившиеся в него взгляды. Монтегю, Уоррингтон и Эйвери замолчали, но Малфой только развернулся, шагая из гостиной. Не станет он перед ними отчитываться. Пусть думают что хотят. Они наверняка справятся куда лучше, додумывая, чем таким важным он собирается заняться вместо слизеринской вечеринки. Толкнув портрет, Малфой шумно втянул носом прохладный воздух подземелий. Вырваться из облаков дыма, смеси запахов пота и алкоголя и безумных разговоров было жизненно необходимо. — Подежурить собрался? Примерный слизеринский староста, который никогда не забывает о своих обязанностях, — смешок Блейза раздался сзади, но Малфой даже не обернулся. — Можно с тобой? Эти идиоты ужасно утомляют. Оставаться одному не хотелось, и Малфой двинулся вперед, зная, что Блейз правильно поймет его молчаливый ответ. Да и докучать вопросами и разговорами он не станет. Блейзу, может, и хотелось многое ему сказать, но он потому и стал лучшим другом Малфоя — прекрасно знал, когда лучше промолчать. Молчаливая компания пошла Малфою на пользу. Он уже успел подготовиться к настоящему аду, который наверняка навалился бы на него в одиночку. Оставаться со своими мыслями становилось жутко. Жутко и больно. Малфой устал крутить в голове одно и то же. Разговор с Поттер. Страшные сцены летних каникул. Бесконечную агонию в подземелье Темного Лорда. Странный разговор с ним. И снова Поттер. Улыбающаяся, плачущая, напуганная. Она приходила к нему каждый раз, когда он оставался один, и каждый раз порождала цепочку сцен, от которых виски сдавливало тисками и дышать становилось невозможно. Ничего. Он справится. Малфой уже понял — стоит переждать, и все проходит. Рано или поздно ты свыкаешься с любой болью, любая мысль становится привычной, подстраиваешься под любую реальность, как бы тошно от нее ни было. Просто к чему-то привыкаешь быстро, а на что-то требуется куда больше времени. Например, на Поттер. Чтобы смириться с тем, что он ее потерял — оттолкнул, отказался, принял идиотское решение, — потребуется целая вечность сожалений, сомнений и грубых рывков, чтобы сдержать острое желание найти ее и все исправить. Нельзя исправить то, что разрушено до основания. Так не бывает. Хоть какие-то правила должны работать даже с Поттер. Они обошли подземелья, ничего интересного не обнаружив. Малфой и не пытался. Он не хотел искать нарушителей и следить за порядком. О каком порядке вообще может идти речь? Блейз молча шагал рядом, засунув руки в карманы, и с нарочитым любопытством смотрел по сторонам. Малфой подумал, что стоит спросить у него что-то. Он так зациклился на своих бедах, что совсем утратил суть происходящего в жизни друга. Что там у них с Панси? Как он вообще справляется? К фестралам. Едва ли он получит адекватный ответ, а даже если получит, то вряд ли сможет действительно его услышать. Да и Блейз сам бы рассказал, если бы захотел чем-то поделиться. Отмахнувшись от идеи заговорить, Малфой поднялся в Холл и скосил взгляд на парадные двери. Там, за ними, на улице дежурил один мракоборец — настоящая насмешка над их безопасностью. Малфой знал, что вина за это целиком и полностью на отце. Именно он не позволил выделить больше, хотя упорно пытался сделать вид, что это старший Поттер неправильно распределяет ресурсы. От мыслей об этих играх стало тошно. Интересно, Поттер понимает, что ее семью ждут крупные неприятности? Она готова к тому, что завтра напишут в газетах, или даже не подозревает, сколько грязи выльется на ее отца? Где она вообще? Сидит в гостиной со своими друзьями? Гриффиндорцы празднуют начало года? Едва ли она готова к вечеринке. Может, закрылась в своей комнате и переживает с братом? Это лучший вариант, но Малфой остро осознал, что Поттер на такое не способна. Скорее, она шляется где-то по коридорам, выискивая неприятности. Мерлин, это выше его сил. Как можно беспокоиться о человеке, который словно специально пытается себя прикончить? Мысли закружились, подкидывая варианты. Где она могла быть? Куда бы пошла? Может, на восьмом этаже возле Выручай-комнаты? Может, на кухне? Или — Салазар упаси — вообще сбежала на квиддичное поле и носится по всему стадиону, пытаясь сорваться с метлы. Острое желание увидеть, как она летает, прошлось по сознанию, скручивая мышцы. Малфой мотнул головой. Еще чего. Он с ума сойдет. Просто не сможет перестать на нее смотреть. Решительно развернувшись, он двинулся к лестнице, и они с Блейзом поднялись на второй этаж. Коридоры встретили их тишиной и легким храпом картин. Ничто не предвещало беды, пока они не миновали очередной поворот. Блейз остановился первым. Малфой — через пару секунд после, потому что не смог сдержать импульс, дернувший его вперед. На мгновение он подумал, что спятил настолько, что образ Поттер приходит к нему уже и при посторонних, но мысль отползла, стоило фигурке неподалеку мотнуть головой. Поттер стояла, прислонившись спиной к стене, и слабый свет от факела падал на ее лицо — бледное, уставшее, измученное. Она стояла с закрытыми глазами, а у Малфоя кольнуло за грудиной. Во рту разлился пепельный привкус. Незримая сила толкнула между лопаток, заставляя приблизиться. Ей плохо. Подойди, утешь, помоги. Ты ведь можешь позаботиться о ней. Помоги ей справиться со всем, что происходит. Поттер распахнула глаза — наверняка услышала их приближение, — и Малфой тут же замедлил шаг. Ее лицо исказила болезненная гримаса — острая, изломанная, кривая. Прямо между ребер стальным лезвием. Алые губы вздрогнули и поджались. Поттер подобралась, скрещивая руки на груди. У нее бы вышло обмануть кого-то постороннего и спрятать свою разбитость, но Малфою не нужны были доказательства. Он чувствовал, как пульсирует в ней боль. Чувствовал, потому что больше всего на свете хотел ее разделить. Мерлин, почему она одна? Ее безмозглый брат мог хотя бы не оставлять ее посреди ночи в коридорах? Неужели у него нашлись занятия поинтересней, чем проводить время с сестрой? Поверить в такое Малфой не мог, но мысли и догадки растворились. Чем дольше он смотрел на Поттер, тем сильнее проваливался в бесконтрольный полет. Его затягивала черная пропасть, и дышать в ней было нечем. — Вернись в гостиную, — сглотнув, выдохнул он, чтобы хотя бы немного вернуться в реальность. Блейз позади устало выдохнул. Малфой готов был поклясться, что он разочарованно прикрыл глаза и качнул головой, но что там думает Забини волновало его меньше всего. Через мгновение даже намек на эти мысли выветрился из головы — Поттер насмешливо свела брови и искривила губы, уточняя: — С чего бы это? И как с ней говорить? Почему она так упорно возвращает их к одной и той же точке? Они прокляты. Вынуждены снова и снова топтаться на одном месте вместо того, чтобы двинуться вперед. Малфой медленно выдохнул и терпеливо отозвался: — Потому что после отбоя положено быть в своих гостиных, и ты прекрасно об этом знаешь. Поттер задумчиво нахмурилась и закусила ноготок. По ее лицу скользнуло наигранное напряжение мысли, и она медленно закивала, издевательски протягивая: — Да, да, кажется, что-то такое припоминаю. Точно. А ты не в гостиной, потому что ты староста Слизерина и тебе положено дежурить. Ответственный, молодец, — Малфой проглотил очевидную издевку, но Поттер и не думала прекращать. Она вскинула голову и невинно уточнила. — А что тогда тут делает Забини? Не нужно было им пересекаться. Малфой с самого начала ощутил, что Поттер в худшем из возможных состояний — она раздавлена, растерзана виной и страхом, изъедена волнением за близких, но пытается храбриться и держаться, а, значит, выпускает ядовитые шипы из наивного желания защититься. Раньше он легко мог бы сменить ее настроение. Это просто до смешного. Подойти, провести носом по гладкой бархатной щеке. Коснуться губами ее виска и позволить уткнуться макушкой в его плечо. Дать ей возможность побыть уставшей и напуганной. Но теперь это не в его силах. Он не имеет никакого права пользоваться своими знаниями. Решения лучше не нашлось, и Малфой устало качнул головой: — Пожалуйста, Поттер, давай не будем усугублять. Просто вернись в свою гостиную, и мы разойдемся спокойно. Малфой понял, что переговоры бесполезны, еще до того, как в темноте сверкнуло малахитом. Поттер нарочито нахмурилась и усмехнулась: — Надо же, мне казалось, ты любишь усугублять, Малфой. Я даже начала верить, что именно это приносит тебе настоящее удовольствие. Разве нет? И что вообще ты… — Минус двадцать очков Гриффиндору, — устало выдохнул он, не веря до конца, что забота о факультете сможет ее остановить. — Продолжишь препираться дальше, и я обращусь к декану… — Нет уж, — Поттер цыкнула и раздраженно сверкнула глазами. Малфой осекся, не понимая, о чем она, и Поттер тут же добавила. — Ты не можешь снимать с меня баллы. Больше нет. С какой это радости? Поттеры на последнем курсе получили еще больше привилегий и теперь никакие правила над ними не властны? Малфой бы не сильно удивился, но все-таки это слишком странно. В груди даже кольнуло короткое любопытство. Уверенность Поттер и легкость, с которой она отреагировала на отнятые баллы, подталкивали задать вопрос. Он не понадобился. Поттер сама дала все ответы. Шагнув к Малфою, она откинула с плеч волосы и нарочито поправила значок на мантии. Малфой недоверчиво сощурился и даже двинулся навстречу, едва сумев себя остановить. Взгляд зацепился за металлический блеск, скользнул по аккуратным линиям, и Малфой моргнул. Да не может этого быть. Чушь. Ему мерещится. С губ слетел хриплый смешок. Вся давящая атмосфера, все проблемы и мысли, еще мгновение назад роящиеся в сознании, разошлись, оставляя место только нервному пониманию. — К фестралам, — сдерживая смех, Малфой мотнул головой. — В этом году Дамблдор превзошел сам себя. Дай угадаю, — он шагнул к Поттер, захлебываясь плещущимся в сознании весельем, сочащимся ядом. Ладони горели и чесались, — второй староста школы — твой дорогой брат? — Поттер кивнула как ни в чем не бывало, и Малфой фыркнул. Уголки губ дернулись наверх. — С ума сойти. Смертельный удар по школе. Блейз сзади кашлянул. Поттер нахмурилась, поджимая губы, но Малфой уже не мог остановиться. От так устал от всего этого. От необходимости ее отталкивать, от проблем, которые им не по возрасту и не по силам, от жестокости и поступков, которые они никогда не должны были совершать. Отчаянно хотелось вернуться в простое и понятное — ядовитая перепалка в коридоре, спонтанная яростная драка, град едких издевок, которыми они бросаются друг в друга, ни о чем не думая. Вот, где его дом. Не так тепло и уютно, как в объятиях Поттер, но это хотя бы достижимо. — А я-то думал, что старик пытается все сделать правильно и отдаст значки идиоту Уизеллу и грязнокровке Грейнджер. У Поттер дернулась щека. Малфой проигнорировал нервное движение головой, раздувающиеся ноздри и опасный прищур, и продолжил: — Да вы же ничем не лучше. Неужели вы все не видите, что делает ваш драгоценный директор? Все то, за что вы так презираете и осуждаете нас, — Малфой мотнул подбородком и процедил. — Как еще объяснить, что любимчики школы, которые ничего не сделали ради этих значков, их и получили? Ты… Поттер шумно втянула носом воздух и взметнула руки. Малфой невольно напрягся, приготовившись к предсказуемой пощечине, но Поттер только скрестила руки на груди. Взгляд ее внезапно стал ледяным и пустым. Из него пропали искорки, пропала готовность драться и сопротивляться. Голос зазвучал ровно и сухо: — Минус двадцать очков Слизерину. Малфой чуть не подавился последней фразой и настороженно захлопнул рот. Его разбирал смех. Что она только что сделала? Сняла с него баллы? Мерлин, гребаные факультетские баллы? Словно ему не насрать. Словно у Слизерина хоть когда-то был крошечный шанс обогнать славный идеальный Гриффиндор. В чем смысл соревнования, если победители известны заранее? — За что? — борясь с подступающим хохотом, выдавил Малфой. — За правду? Вы же так любите ее. В чем проблема, Поттер? — она не реагировала, и Малфой попытался перехватить ее взгляд, подбираясь ближе. Ничего. Полная пустота. Он нахмурился и попробовал еще раз. — За то, что я назвал вашу заучку грязнокровкой? Да брось, это далеко не худшее, что нас всех ждет. На лице Поттер не дрогнул ни один мускул. Она дождалась, пока Малфой перестанет упражняться в красноречии, и выдержала паузу, убеждаясь, что он закончил. — За то, что ты меня не любишь, — спокойно отозвалась Поттер, вцепившись в Малфоя пустым сухим взглядом. Уши заложило. Губы дрогнули. Какая же ты идиотка, Поттер. Только тебя. Больше, чем кого-либо. Даже больше себя. Малфой прикрыл глаза, возвращая в памяти болезненные образы. Чужая рубашка на хрупких плечах. Смазанная помада. Синеющая отметина на тонкой шее. Он просто не может. Они натворили слишком много всего, чтобы отрезать путь назад. Лучшее, что он может сделать для Поттер, — отпустить. Это выше его сил. Поэтому он будет отталкивать. — Насколько я знаю, — звуки царапнули горло. Малфой кашлянул и продолжил ровнее, — за такое не снимают баллы. Поттер сдавленно выдохнула. В изумрудных радужках мелькнула лавина боли. Малфой очень надеялся, что она завалит все надежды Поттер, погребет их так глубоко, что никогда не раскопать. Она взяла себя в руки слишком быстро. Натянула на лицо чужую отрешенную маску, свела брови и лениво передернула плечами: — Да? Я как-то еще не успела освоиться и понять. Брала пример с тебя и решила, что баллы можно снимать за все, что вздумается, — приложив указательный палец к губам, она задумчиво помолчала, а потом пожала плечами и добавила. — Придумай тогда любую более подходящую причину сам. Малфой качнул подбородком. Что он мог сказать? Голова казалась пустой. Мыслей не оставалось. В нем боролось жгучее желание подойти к Поттер, вцепиться в ее плечи, толкнуть к стене и целовать так долго, чтобы она забыла обо всем, и понимание, что он не имеет на это права. Никогда больше. К фестралам. Пусть радуется отнятым баллам. Пусть нагнетает внутри ненависть и злость. Пусть считает его конченым уродом, додумывает, добавляет детали и забывает, как сильно они нужны друг другу. Она заслужила другую жизнь. С кем-то, кто сможет дать ей все то, что Малфой отнял. И у нее всегда найдется куча вариантов. Ей стоит просто посмотреть вокруг, а не бесконечно возвращаться к Малфою, не замечая остальных. — Хорошо, — сухо заявил Малфой, стараясь не слышать тяжелый вздох Блейза. Казалось, Забини вот-вот сорвется и вмешается, но он молчал. Поттер о его существовании словно забыла. Малфой смотрел на нее и пытался заставить себя развернуться и уйти, но ничего не получалось, пока он не услышал торопливые шаги. — Что тут происходит? — голос Поттера помог встрепенуться и вселил в Малфоя облегчение. Она все-таки не одна. Малфой мазнул взглядом по приближающейся фигуре и отрешенно понял, что с Поттером идет какой-то первокурсник. Совсем спятили? Мало того, что сами шляются по ночам, не беспокоясь о безопасности, так еще и своих первогодок таскают с собой? Да что с ними не так, во имя Мерлина? Мстительное желание ткнуть Поттеров в это лицом и снять баллы хотя бы с младшекурсника потухло за секунду. Малфой слишком хорошо понимал, что так только породит новый виток разговоров, а сил в нем не оставалось. Их и так требовалось слишком много, чтобы стоять на месте, а не двигаться навстречу Поттер. — Рони? — позвал Поттер, напряженно посматривая то на сестру, то на Малфоя. — Все в порядке? Надо же. Не бросается в драку, не оскорбляет, не пытается увести сестру подальше. Может, он начинал что-то понимать? Малфой отмахнулся от этих мыслей. Если Поттер не отличалась способностями к пониманию очевидных вещей, то у ее брата дела обстояли еще хуже. — Все нормально, — бросила Поттер, отворачиваясь. Малфой облегченно выдохнул, стоило зрительному контакту прерваться. Он словно только что перенес мучительную пытку Круциатусом. — Мы уходим. Не дожидаясь новых вопросов, Поттер перехватила брата за руку и зашагала по коридору, отдаляясь, а у Малфоя дыхание сперло от этого жеста. Он остро вспомнил, как это приятно — когда ее пальцы обхватывают твою ладонь, как переплетаются с твоими, как ее тепло обволакивает. За грудиной заныло. Поттеры давно скрылись за поворотом. Их шаги стихли, но Малфой не мог заставить себя сдвинуться. Так и стоял, сверля взглядом угол стены, пока Забини не подобрался ближе и не выдохнул у него за спиной: — Честно, я тебя вообще не понимаю. Зачем ты это делаешь? Да Малфой и сам не понимал. Мерлин, зачем Блейз задает такие вопросы? На них нет ответа. Слишком много ответов. Все они натянутые, трещащие по швам, нелогичные и лживые. Малфой обернулся, мазнув взглядом по настороженному лицу Забини, и отрешенно заявил: — Потому что она все равно меня никогда не простит, — проглатывая честное «и я ее тоже». Блейз передернул плечами и качнул головой. Малфой готов был метнуть в него Силенцио, чтобы он ничего не говорил, но сил выхватить палочку не осталось. Забини все-таки протянул: — Я, конечно, не так хорошо ее знаю, как ты, но, по-моему, она уже простила. Малфой устало смежил веки. Внутренний голос насмешливо повторил: «И ты тоже».

***

Я не помню, как мы добираемся до гостиной. Не помню, как жду в комнате брата, пока он провожает Артура. Не помню, как он возвращается и задергивает полог над кроватью. Смотрю на сияющие звезды и пытаюсь понять, как собрать себя по кусочкам и почему я снова разваливаюсь, стоит только увидеть Малфоя. Почему он делает это? Неужели я действительно переступила черту, за которой у нас больше нет шансов? Мерлин, очнись, Поттер, их никогда и не было. Гарри аккуратно касается моей руки, накрывая ее ладонью. Я прикрываю глаза и проваливаюсь в теплоту, разливающуюся от близости брата. К фестралам все эти мысли. Зачем об этом думать? Я сделала все, что могла. У меня есть проблемы посерьезней. Они есть у нас всех. Может быть, в другое время. Может быть, в другой вселенной. Но здесь и сейчас Драко Малфой не может иметь никакого значения. — Рони, — мягко начинает Гарри, а у меня скручивает желудок от нехорошего предчувствия, — ты как? Вы с ним… Гарри замолкает, так и не найдя подходящих слов, чтобы закончить вопрос. Они и не нужны. Я прекрасно понимаю, о чем он спрашивает, но ничего не могу ему ответить. Я не могу ответить даже себе. Не хочу отвечать. — Мне больно его видеть, — губы вздрагивают, и я поджимаю их, тут же прикрывая глаза. Не хочу видеть разочарование Гарри, но и врать ему не хочу. Пусть я не могу рассказать всю правду, но могу хотя бы оставаться искренней в том, что чувствую. Разве это не самое главное? Гарри тяжело вздыхает. Я почти готова к лекции о том, что ни к чему хорошему это не приведет. Готова к тому, что брат будет оскорблять Малфоя, рассказывать кучу очевидных и очень интересных вещей, напоминать, что мы ненавидим друг друга. Но ничего подобного Гарри не делает. Он придвигается и обхватывает меня за плечи, стискивая так крепко, что ребра хрустят. Я выгоняю лишние мысли, концентрируясь только на теплой поддержке. Я почти забыла, какую чудесную силу она имеет. Гарри тянет меня за собой, и я опускаю голову на подушку. Он все еще обнимает меня, а я открываю глаза и, прижимаясь ближе к брату, бездумно смотрю, как мигают магические звезды на пологе. Все еще потрясающе красивые, как в первый раз. Все еще отгоняющие мрак. Все еще отдающие семейным теплом.

***

Утро вспороло надежды на лучшее режущим заклинанием, и ни один самый талантливый колдомедик не смог бы это исправить. Они истекали кровью и захлебывались, пока мы с Гарри шли на завтрак в Большой Зал. Тогда мы еще не понимали, откуда взялись мрачные враждебные взгляды и заплаканные лица. Я твердила про себя, что не в первый раз, разберемся. Лелеяла жалкие надежды, пока «Ежедневный Пророк», протянутый бледной Гермионой, не запустил в них последнее смертельное заклинание. Взгляд вцепляется в список жертв. Такой длинный, что начинает рябить в глазах. Фамилии прыгают по странице, расплываясь и теряя очертания. Я не могу на них смотреть. Гарри под столом стискивает мою руку и мрачно склоняется над газетой, а я ненавижу себя за малодушное облегчение — я не нахожу никого из близких. Есть пара знакомых фамилий, но это не Сириус, не старшие Уизли, не родители Гермионы. Может, я бы справилась с этим. Смогла бы убедить себя, что это нормально — радоваться, что твои близкие живы и не пострадали, и это никак не умаляет скорби за других, не делает меня бессердечной, но все стирается, стоит Гарри закрыть газету. Он хотел как лучше. Пытался выдернуть меня из пучины мертвых имен, но на деле швырнул в океан ледяного безжалостного мрака. С первой страницы «Ежедневного Пророка» на нас смотрит Люциус Малфой. Лицо у него вытянутое и осунувшееся, явно подготовленное для изображения скорби. Глаза — Мерлин, такие знакомые, что меня передергивает, — смотрят холодно и остро, а в глубине плещется огонек решимости. Непривычно видеть Люциуса Малфоя таким. Он поджимает губы. Щурится. Во всей позе как-то уживается ледяная злость, лживая скорбь и готовность действовать. Вид жуткий. Мне становится действительно не по себе, и я перевожу взгляд на статью, просто чтобы не смотреть на колдографию. Ошибка критичная. Именно она уничтожает весь день, да и все, которые последуют за ним. Наигранные, наверняка написанные секретарем слова скорби и сожаления не трогают, а взращивают в груди рваные толчки раздражения. Как человек, носящий маску Пожирателя Смерти, смеет называть случившееся «ужасной катастрофой» и утверждать, что ему «больно за каждого погибшего и их семьи»? От этого лицемерия мышцы напрягаются и напрочь пропадает аппетит. Я собираюсь отвернуться, но цепляюсь за последние строчки, и сердце спотыкается о ребра, останавливаясь. «Мы все знаем, что глава мракоборческого центра был на перроне в этот чудовищный миг. Как он мог допустить такие жертвы — настоящая тайна для меня. Но очевидно одно — вместо исполнения своих прямых обязанностей он защищал тех избранных, которым повезло оказаться в кругу приближенных. Прискорбно, что приоритеты мистера Поттера не касаются каждого волшебника, за чью жизнь он несет ответственность». Я задыхаюсь, подавившись воздухом. В голове разливается гул. Зубы впиваются в нижнюю губу, но легкая боль не отрезвляет. Строчки плывут перед глазами. «Мистер Поттер действительно после показал свои таланты, преследуя нападавших и даже отловив пару крайне опасных Пожирателей Смерти». «Такие решения я могу объяснить только трусостью». — Ебаный мудак, — сипло выдыхает Гарри, и кулак врезается в столешницу с такой силой, что приборы с лязгом подскакивают. Я вздрагиваю и комкаю газету. Пальцы сминают листы, хотя хочется кромсать ее, рвать на мелкие части, выхватить палочку и превратить в горстку пепла. Прикованные к нам взгляды не похожи на сочувствующие и понимающие. Я физически ощущаю, как сгущается и взметается к потолку, заполняя все пространство, злость, горечь и обида. Во рту разливается металлический привкус. В горле першит. Они поверили, Мерлин. Поверили одной лживой фразе. Уцепились за нее так жадно, словно она способна отогнать или приглушить их потери. Чушь, Годрик. Ничто не поможет. Нельзя обвинять других просто из ложной надежды на облегчение. Звук рвущейся бумаги заполняет сознание. Пальцы сводит, и я продолжаю рвать газету, пока стопка клочков не становится такой толстой, что у меня не хватает сил, и это оказывается последней каплей, потому что я чувствую, как все наблюдают за моими действиями. Вскочив со скамьи, я впечатываю обрывки «Пророка» в стол и яростно вскидываю голову. Гневный взгляд проскальзывает по лицам однокурсников, но никого не узнает. Джинни рядом пытается коснуться моего запястья, но я рявкаю: — Чего уставились? Хотите что-то сказать? — голос разносится по всему Большому Залу во внезапной тишине, но даже это не останавливает. — Хотите повторить вслух, о чем шепчетесь? Ну, вперед! Гарри поднимается. Его плечо на мгновение прижимается к моему, и облегчение от секундной поддержки чуть не обрушивает меня обратно на скамью. Колени дрожат. Рука брата перехватывает мою ладонь. Гарри окидывает всех пристальным выжидающим взглядом, но никто не рискует заговорить. Тогда он тянет меня за собой, и мы выходим из Большого Зала под оглушительную тишину. За нами никто не идет, но все провожают взглядами. Рухнув на подоконник во внутреннем дворике, я подтягиваю колени к груди и жадно хватаюсь за протянутую братом сигарету. Дым царапает легкие, усиливая тошноту и мерзкий привкус во рту. Гарри опускается рядом и выдыхает: — Сука. Не уверена, что можно выразить мои мысли более четко и лаконично. Слова в голове не складываются. Мысли носятся по сознанию в безумной агонии. Никто не смеет так говорить про папу. Мерлин милостивый, да он всего себя отдает, чтобы защитить нас. Каждую смерть воспринимает как личную трагедию, как собственную неудачу и только его вину. Он самый храбрый человек в мире, которого только можно представить. Он делает столько, что гребаному Люциусу Малфою и не снилось. Кто, интересно, запретил присылать на защиту Хогвартса больше мракоборцев? Кто подстроил нападение и убийство Министра Магии? Кто помог преодолеть мракоборческие посты на Чемпионате по квиддичу? Папа сделал все, чтобы свести жертвы к минимуму, но нельзя бороться со злом без единой жертвы, когда оно просочилось повсюду. В каждую щелочку, в каждый темный уголок, на каждую улицу. В каждую голову. Вот что хуже всего. — Да забейте, ребята, — голос Рона раздается из-за спины так внезапно, что я чуть не роняю сигарету. Тлеющая искорка падает на палец, заставляя болезненно шикнуть. — Этот мудак несет полную чушь. Никто ему не верит, — встретив мой мрачный взгляд, Рон тут же парирует. — Дайте им немного времени. Сами подумайте, многие потеряли близких. Всем страшно. — Это не дает им право так говорить о папе, — рявкаю я, дернув подбородком. — Определенно, — согласно кивает Джинни, опускаясь рядом. Она ничего больше не говорит и молча протягивает мне тост, но я отказываюсь. Смотрю, как мрачно кивает Невилл, Дин с Симусом, Гермиона и подошедшая Полумна, и на мгновение кажется, что все не так уж и безнадежно. По крайней мере, хоть кто-то в этом безумии может сохранять рассудок. Только меня это не успокаивает. Внутри все клокочет и пульсирует. Взгляд скользит по лицам друзей, но не цепляется за них. Плечо Гарри упирается в мое, но это не успокаивает — от брата исходит та же клубящаяся ярость и злость. Эмоции словно сплетаются — мои и его — и усиливаются, переливаясь через край. Когда по дворику разливается развязный насмешливый голос, я отчетливо ощущаю, как вспыхивают остатки терпения: — Эй, Поттер, чего ты там хотела? Чтобы кто-то повторил? — Уоррингтон вышагивает из слизеринской компании и откидывает прядь русых волос со лба. Я стискиваю кулаки. Он растягивает на губах ухмылку и лениво поводит бровями. — Нашла у кого спросить. Еще бы первогодок попросила. Я вскакиваю на ноги вместе с Гарри. Движение такое синхронное, словно мы единое целое. Вопрос не успевает сорваться с губ. Воздух сгущается. Я не вижу ни остальных студентов, ни напряжения в слизеринской компании, ни собирающихся возле нас друзей. Взгляд вцепляется в губы Уоррингтона — узкие и бледные. Они двигаются, словно в замедленной съемке магловского кино, когда он произносит: — Ваш отец — трус. Слова заполняют внутренний дворик. Пальцы сводит. Сознание отключается. Кажется, что небо над головой разламывается, обрушиваясь на нас и раздавливая. Рука двигается инстинктивно. Дергается к внутреннему карману мантии, выхватывает палочку, вычерчивает заклинание. Стоит красному лучу сорваться с кончика, как дворик захлестывает бурей. Крики сливаются с треском. Колонны принимают в себя заклинания, взрываясь каменной крошкой. Толпа схлестывается, и еще мгновение назад разделенные на группы студенты превращаются в море, извергающее всполохи чар, крики и хаос. Я дергаюсь к Уоррингтону. Чувствую, как кто-то отделяет от меня Гарри, но не реагирую. Прорываюсь вперед, нападая, пока он отбивается, и отражаю чьи-то лучи. Взгляд сверлит бледное лицо, и меня захлестывает мрачное торжество, когда ухмылка слетает с его губ. Чем ближе заклинание, тем меньше вероятность увернуться и успеть выставить защитные чары. Я толкаю кого-то, не понимая, кто это, заклинанием откидываю Эйвери и упорно продвигаюсь вперед. В ушах пульсирует гул крови. Слова Уоррингтона заливают сознание, выталкивая все остальное. Пальцы стискивают палочку так крепко, что древко впечатывается в кожу. Не могу сориентироваться. Не могу понять, где наши, а где враги. Просто прорываюсь вперед, продолжая выпускать заклинание за заклинанием, пока Уоррингтон все-таки ни пропускает одно. Хриплый крик отдается приливом удовольствия. Уоррингтона отбрасывает к подоконнику, и я тут же замахиваюсь снова. На его рубашке расползается кровавое пятно. Палочка выскальзывает из его пальцев. Вокруг трещат и вспыхивают заклинания, голоса сливаются. Кто-то кричит. Мантии мелькают, но лица смазываются. Кроме одного. Я подбираюсь у Уоррингтону еще ближе. Достаточно близко, чтобы заметить, как его глаза распахиваются и в голубых радужках мелькает ужас. Он открывает рот, но так ничего и не говорит. Губы вздрагивают. Я заношу руку для нового заклинания. Плевать я хотела, что нельзя нападать на безоружных. Я хочу, чтобы он захлебнулся своими гадкими словами. Чтобы они разъели его изнутри. Чтобы он никогда больше не посмел ни звука выдавить о моем отце. Предвкушение захлестывает так сильно, что я не замечаю мелькнувшее на посеревшем лице облегчение, а стоило бы. Может, тогда бы я успела отреагировать и отразить заклинание. Красный луч сбивает с ног. Меня отбрасывает в летний коридор. Колени врезаются в каменный пол, и сознание заливает острая вспышка боли, но я только плотнее стискиваю палочку. Вскидываю руку, чтобы отразить внезапное нападение. Взгляд остервенело выискивает нападавшего, но полностью осмотреться я не успеваю. Кто-то сгребает меня в охапку, дергая в сторону и уволакивая в коридор. Меня перехватывают поперек живота с такой силой, что руки прижимаются к корпусу и ребра хрустят. Ноги отрываются от пола, и я брыкаюсь и дергаюсь, но ничего не помогает. Волосы лезут в глаза, мешая рассмотреть нового противника. Сердце колотится в глотке, не позволяя думать. Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но дверь уже отрезает от внутреннего дворика. Отрезает от Уоррингтона и такой желанной справедливой мести. Грубый рывок ставит меня на пол и толкает к стене, но я выворачиваюсь и бросаюсь на противника. Взгляд цепляет знакомый овал лица, серые глаза и платиновые волосы. Мышцы сводит от внезапного открытия. Мерлинова мать, снова он! Да какого бешеного дракла? Бросившись на Малфоя, я замахиваюсь, врезая ладонь в его плечо, но он не отступает. Я стискиваю палочку и вскидываю руку, собираясь оттолкнуть его заклинанием, но длинные пальцы сжимаются на запястье, дергая наверх. Я замахиваюсь свободной рукой, но она тут же оказывается прижатой к правой. Малфой толкает меня к стене. В полумраке коридора серый взгляд мигает яростным ледяным огнем. Я врезаюсь лопатками в стену, и затылок прошивает вспышка боли. Фигуру Малфоя смазывают выступившие от удара слезы. — Пусти меня! — рявкаю, пытаясь вывернуться, но Малфой только наваливается на меня всем телом, полностью обездвиживая. Длинные пальцы стискивают запястья с такой силой, словно сейчас сломают. — Иди нахер, Малфой! Я тебя не трогала, зачем ты лезешь? — Заткнись, — шипит Малфой. — Заткнись и успокойся. Ты вообще соображаешь, что делаешь? Убить его собралась? Пелена, опустившаяся на глаза после слов Уоррингтона, никуда не исчезает. Я извиваюсь в хватке Малфоя, но он держит слишком крепко. — Даже если и так, он сполна заслужил, — сплевываю, всего на мгновение ужаснувшись своим словам. Малфой сужает глаза и открывает рот, но я вскидываю колено, пытаясь его пнуть. Свободная рука перехватывает мою ногу. Пальцы до боли стискивают бедро, и из меня совершенно внезапно вырывается сдавленный выдох. Он меня оглушает. Кажется, Малфоя тоже. Тело мгновенно наливается тяжестью. Из сознания выскальзывают все мысли. Я остро ощущаю, как Малфой вжимается в меня, и в легкие проскальзывает знакомый прохладный аромат дорогого одеколона. Ноги перестают держать. Во рту пересыхает. В сознании разливается паника. Я не могу чувствовать ничего подобного. Не сейчас. Не вот так. Мерлин, это помешательство. Руки становятся ватными. Тяжелый выдох заставляет потереться грудью о Малфоя, и по телу разносятся острые горячие мурашки. Ужас от предательства собственного тела окончательно уничтожает способность думать. Я дергаюсь, надеясь выскользнуть из хватки, остановить чудовищную пытку, но только трусь бедрами о бедра Малфоя. Он шумно выдыхает, и меня бросает в дрожь. Это кошмар. Катастрофа. Годрик, сделай что-нибудь. — Отпусти, — быстро выдыхаю я, пропуская в голос испуганные нотки. Руки трясутся. Все тело подрагивает от нетерпения и предвкушения, и я не сомневаюсь, что Малфой это прекрасно чувствует. — Во имя Мерлина, Малфой, отпусти сейчас же. Я не могу… Заканчивать и объяснять не приходится. Малфой отшатывается от меня. Вид у него безумный. Пальцы, сжимавшие меня мгновение назад, все еще напряжены, во взгляде мечутся темные жадные искры, а выдох такой шумный, что закладывает уши. В сознании успевает мелькнуть мстительная мрачная мысль — с ним происходит то же самое, — а потом ноги перестают держать, и я съезжаю спиной по стене, оседая на пол. Затылок упирается в холодный камень. Малфой дергается в мою сторону, всего на мгновение пропустив на лице испуганную гримасу, но я выбрасываю вперед дрожащую ладонь и выпаливаю: — Иди нахер, Малфой, — голос звенящий и надломленный. Он замирает. Я прижимаю дрожащие пальцы к вискам и с нажимом веду наверх, путая их в волосах. Малфой резко выдыхает и отбрасывает с лица волосы. С его губ слетают хриплые севшие нотки: — Твою мать, Поттер. Вот и поговорили. Я отрешенно понимаю, что палочка исчезла. Выскользнула из пальцев. Взгляд тут же нашаривает ее в руке Малфоя, и из меня вылетает нервный смешок. Мерлин, будто я всерьез сейчас смогу выпустить в него хоть одно заклинание. Да я и пальцем к нему не прикоснусь. Всем будет гораздо лучше, если он прямо сейчас исчезнет, потому что мысли в голове путаются и сплетаются. Низ живота болезненно ноет от обманутых ожиданий. Тело упрямо тянется к Малфою, и меня спасают только подгибающиеся колени, из-за которых я не могу встать. Боюсь, еще пара минут, и я к нему поползу. Годрик, жалкая никчемная идиотка. Тряхнув головой, я вскидываю подбородок и, мазнув по Малфою мутным бездумным взглядом, процеживаю: — Какого дракла тебе от меня нужно? Что ты делаешь? Малфой вскидывается. Он старается изо всех сил, но спрятать отпечаток ужаса, шока и недоверия, оставшихся после нашего сближения, полностью не выходит. Малфой все равно кривит губы и сплевывает: — Да ничего. Довольно утомительно сражаться с твоими ебнутыми друзьями и отбивать от тебя запрещенные заклинания. В следующий раз подумай головой, прежде чем затевать драку. Лучшее, что может со мной произойти прямо сейчас, — стена исчезнет, и я провалюсь сквозь нее в другую комнату, куда-нибудь подальше от потемневшего серого взгляда, все еще пропитанного отголосками жадного дикого желания. Я не могу его выносить. Голова кружится. Кожа пульсирует. Я не помню такого помешательства. Стена не исчезает. Мне приходится утопать во взгляде Малфоя и бороться с подкатывающим безумием. Стиснув зубы, я сплевываю: — Я тебя не просила. Можешь не беспокоиться… — Мне насрать, о чем ты там просила, — гневно прерывает Малфой. Он шагает ко мне, и я вжимаюсь в стену. — Хватит испытывать мое терпение попытками сдохнуть в первый же учебный день. Я не успеваю остановиться. Кривая улыбка дергает губы, и с языка слетает провокация, к которой не готова и я сама: — Иначе что, Малфой? Что будет, если твое терпение закончится? — брови сходятся, и я прямо встречаю его взгляд. Правда, что еще? Прижмет меня к стене в безлюдном коридоре? Грубо стиснет руки, заберется под юбку, а потом уйдет, сделав вид, что ничего не было? Запустит в меня Круциатус? Скажет, что я ему больше не нужна? Малфой легко считывает все проскользнувшие варианты. Даже озвучивать не нужно. Мотнув головой, он сбрасывает злость и начинает: — Поттер… — Блять, да хватит уже, — не выдержав, выпаливаю я. — Хватит надо мной издеваться, Малфой. Правда. Я не сделала тебе ничего, чтобы ты так упорно и жестоко продолжал мне мстить. Просто отвали от меня, если… Если тебе больше ничего не нужно. Если ты действительно хочешь закончить это безумие. Я вижу, что не хочет. Мне не хватает смелости продолжить фразу. Малфой смотрит на меня, не моргая. В полумраке коридора его фигура кажется скульптурой, которую не донесли до нужного места и бросили прямо здесь. Чем дольше он молчит, чем внимательнее я присматриваюсь, тем сильнее грудную клетку стискивает болезненное отчаяние. Я действительно не могу находиться с ним рядом. Не могу смотреть. Не могу вспоминать и думать о том, что все могло бы быть иначе. Это физически больно. Я не собираюсь перед ним плакать, но глаза щиплет от обиды и сожалений. — Не сделала? — шепот Малфой походит на зарождающийся гром. Он сужает глаза, и серые радужки сверкают, вонзившись в меня острием. — Мы оба все это сделали, Поттер. Вдвоем. Вот как. Он еще не прошел эту стадию. Пытается отыскать виноватых, разобрать все на детали, вертит их, отчаянно складывает и разбирает снова. Пытается навесить на каждую бирку, подписать, объяснить. Вот это — моя вина, вот это — его, а вот тут мы вместе облажались. Я больше таким не занимаюсь. Это не имеет смысла. Усталость обрушивается на меня каменной глыбой, заставляя опустить плечи и отрешенно качнуть головой. Из голоса исчезают эмоции. Я повожу подбородком и выдыхаю: — К фестралам, Малфой. Прости, если я виновата. Если тебе от этого станет легче. Только прекрати мне мстить неизвестно за что. Серебристые брови вздрагивают. Малфой размыкает губы и щурится. Тяжело сглатывает и поводит подбородком. Я не готова разбираться в его поведении и утыкаюсь лбом в колени. Все. Я больше не могу на него смотреть. — Я вовсе не… Я не сразу понимаю, почему Малфой не договаривает, но слух все же улавливает торопливые приближающиеся шаги. Запоздалый укол тревоги тычется в сознание. Я не успеваю его осмыслить. Слышу только, как шаги замедляются уже совсем рядом, а потом голос Макгонагалл гневно процеживает: — Надо полагать, вы здесь продолжаете эту чудовищную перепалку.

***

Малфой плохо понимал, что происходит. Он все еще был ошеломлен. Его придавило потоком эмоций, которые схлестнулись в сознании от простой близости к Поттер. Мерлин милостивый, если бы не ее жалкая дрожащая просьба, он бы окончательно свихнулся. Наплевал бы на все мысли. Наплевал бы на все обиды. Целовал бы ее так жадно, чтобы она тоже обо всем забыла. Вжимал в стену, задирал юбку, стискивал ее бедра. Путал пальцы в волосах, тянул бы чертовы кудри и упивался каждым забытым ощущением, возрождая их в памяти. Он бы не думал о том, что в коридор может кто-то зайти. Не думал бы о том, что их может кто-то увидеть. Малфой бы просто провалился в Поттер и отказался возвращаться в реальность. Навсегда бы остался в ее мире горького шоколада и цитрусовых, слабого запаха сигарет и гладкой бархатной кожи. Но она не позволила. Она испугалась. Она так дрожала, когда он прижимался к ней, Мерлин. Ее трясло от нетерпения и предвкушения. Малфой был готов поклясться, что, если бы пальцы соскользнули к ее белью, он бы свихнулся от того, как там влажно. Он не понимал, что она говорит. Не понимал, что отвечал. Малфой все еще думал о том, как Поттер бы стонала в его руках, когда Макгонагалл гневно свела брови и процедила: — Двое старост в коридоре устроили продолжение драки, я правильно понимаю? Вы меня разочаровываете. В первый же учебный день, Мерлин! Мы и себя разочаровываем, профессор. В первый же учебный день. Язык казался чужим и не двигался, отказываясь выдавать слова. Малфой даже смотреть на Макгонагалл не мог. Взгляд тянулся к Поттер, пытался облизнуть ее фигуру, цеплялся за каждую выбившуюся кудряшку, за хрупкие плечи, за острые колени. Хотелось рвануться к ней и прекратить это безумие. Мы можем через это перешагнуть, Поттер. Нет, не можем. — Вы собираетесь как-то оправдаться за свое поведение? — строго спросила Макгонагалл, непонимающе сводя брови. Нет, профессор. Нам бы оправдаться хотя бы перед собой за то, что только что случилось. Это гораздо важнее. Жизненно необходимо, но никак не выходит. Этому нет оправданий, нет объяснений, а пульсирующее яркое желание все еще кромсает изнутри. Мысли все еще крутятся вокруг алых губ Поттер. Наклониться к ней. Прикоснуться. Поцеловать. Салазар, помоги. Нужно прийти в себя. Макгонагалл скрестила руки на груди и поджала тонкие бледные губы. Сощурившись, она резанула по Малфою сердитым взглядом и проговорила: — Правильно ли я понимаю, что не дождусь объяснений? — вопрос вышел таким требовательным, что Малфой бездумно кивнул. Это лучшее, что он мог из себя выдавить. Даже Поттер молчала, хотя обычно она мастерски справлялась с такими ситуациями и выходила из них с завидной легкостью. Макгонагалл оценить масштаб катастрофы не могла. Она возмущенно повела подбородком и сухо заявила: — Что ж, в таком случае, я снимаю с ваших факультетов по двадцать баллов, — какие, к фестраловой матери, баллы? У них мир рушится и полыхает, все принципы сгорают в адском пламени, мысли плавятся и вонзают нож в спину. Кого будут волновать баллы? — Я вижу, вас это не сильно пугает, — сверкнув холодным сердитым взглядом, заявила Макгонагалл. Салазар, и как только она заметила? — Думаю, будет справедливо, если вы вдвоем получите наказание за свои факультеты. Вместо уроков отправитесь в кабинет, где Пивз сегодня утром забросал навозными бомбами младшекурсников. И не думайте, что это освобождение от занятий. Отработаете все после, я поставлю профессоров в известность. Малфою казалось, что он проваливается в больную фантазию. Он слышал слова, но никак не мог уловить их значения. Какие навозные бомбы? Ему потребовалась пара десятков секунд, чтобы понять, кто такой Пивз. — Что? — голос Поттер резанул пространство, выдергивая Малфоя на поверхность. Хриплый задушенный вопрос вырвался из нее вспышкой. Малфой дернул головой, переводя на Поттер взгляд. Теперь можно. Это нормально — смотреть на нее, когда она говорит. Он смотрит, потому что она подала голос, а не потому что его тянет к ней такой силой, что он едва заставляет ноги не двигаться. Поттер сжалась. Она все еще полусидела на полу. В изумрудных глазах полыхнул ужас, и Малфой дернулся. По телу разлилась смесь удовольствия и страха. Почему она так смотрит? — Что-то не так, мисс Поттер? — холодно уточнила Макгонагалл, сердито нахмурившись. Ее можно понять. Старуха наверняка растеряна и не понимает, что тут вообще происходит. Малфой бы и рад объяснить, только это даже Мерлину не под силу. Здесь происходит какая-то адская безумная чушь. Спонтанный всплеск древней магии, лишающий рассудка. Поттер рванулась наверх, распрямляясь, и вцепилась в края юбки. Губы у нее вздрогнули, и она заговорила так быстро и надорванно, словно действительно ужасно испугалась: — Нет, профессор, пожалуйста. Что угодно, только не это. Я готова драить все кубки в зале наград, делать что-то еще. Только не это. Смените наказание, — Поттер задохнулась последней просьбой и уронила подбородок на грудь. У Малфоя скрутило мышцы. Ее настолько это напугало? Мерлин, какого дракла? Он ей ничего не сделал. Он никогда ей ничего не сделает, и Поттер прекрасно это знает. Откуда эта паника в глазах, сбившееся дыхание и готовность умолять декана? Макгонагалл распахнула глаза. С ее лица соскользнуло строгое выражение, и она подалась вперед, уточняя: — Что-то случилось, мисс Поттер? Видит Мерлин, слишком много всего. Макгонагалл точно пора бы знать, что не нужно задавать вопросы, на которые не хочешь получить ответ. Едва ли она сможет его вынести. Малфой не двигался. Он просто смотрел на Поттер. Пытался убедить себя, что ждет ее ответ, но на деле продолжал облизывать ее взглядом, подкармливая неугасающую внутри тягу. Она нужна ему. Прямо сейчас. Просто прикоснуться. Просто уткнуться носом в ее шею, почувствовать, как пульсирует артерия под горячей кожей. Они могут это сделать. Просто получить то, чего оба хотят, а потом вернуться к своим обидам. Лелеять их и говорить, что это ничего не значит, что они никогда друг друга не простят. Почему бы не притвориться на полчаса? Почему бы не притворяться по полчаса каждый день? Поттер молчала. Тонкие пальцы побелели, сжимая юбку. Красные ноготки ярко выделялись на серой ткани, и Малфою захотелось рухнуть перед Поттер на колени и уткнуться губами в ее ладони. Он мотнул головой. Нет, к фестралам. Это слишком. У него должно остаться хоть что-то. Она не может настолько лишить его гордости. Кем тогда он станет? — Мерлин милостивый, не молчите, мисс Поттер! — не сдержавшись, Макгонагалл всплеснула руками и подошла ближе. — Что Вас так напугало? Что случилось? — метнув на Малфоя настороженный взгляд, она поджала губы и вернулась к Поттер, продолжая тише, словно он мог не услышать. — Если с Вами случилось что-то неподобающее, скажите мне. Мы можем пойти в мой кабинет… Малфой перестал различать, что говорит Макгонагалл. Ему хватило того, как на вечно строгом лице старухи проступило волнение и сочувствие. Тревожная складочка залегла на лбу, а в глазах сквозило острое желание помочь, защитить. Мысль подкосила Малфоя. Он всегда это знал, но сейчас видел слишком отчетливо. Макгонагалл, эта вечно строгая, собранная и требовательная к своим студентам даже больше, чем к чужим, женщина, любила Поттер. Она обожала свою золотую девочку, что бы та ни делала. И никакие проступки не могли этого изменить. Все любили Поттер. Все всегда ей всё прощали. Все всегда мирились с ее ошибками. И Малфой тоже. Удар оказался сильнее, чем от внезапного помешательства пару минут назад. Малфоя словно оглушили. Он распахнул рот, и с губ слетел сдавленный выдох, но никто этого не заметил. На него вообще никто не обращал внимания. Макгонагалл смотрела на Поттер, а та сверлила взглядом стену за плечом декана. Они словно забыли о его существовании, пока Малфой умирал в паре шагов от них, захлебываясь своим открытием. В него будто одновременно запустили Круциатусом и открыли баночку с Амортенцией перед носом. Безумие. Острое, болезненное, но яркое и такое приятное, что он хочет в нем утонуть. Смешок Поттер резанул по слуху. Малфой вскинул голову и успел заметить, как дернулся уголок ее рта, прежде чем она мотнула подбородком и заявила: — Ничего неподобающего, профессор. Ничего не произошло. Маленькая лгунья. Она своими руками отбросила шанс на их спасение. Могла бы расплакаться, наговорить Макгонагалл Мерлин знает что и сидеть у нее в кабинете, попивая горячий чай — Малфой даже не сомневался, что старуха предложит что-то такое. Но вместо этого Поттер решила, что ее все устраивает. Страх никуда не исчез — он уложился на дне изумрудных глаз, но спрятался за напускной легкостью и безразличием. Макгонагалл шумно выдохнула и поджала губы. Покачав головой, она помолчала с минуту, словно пыталась понять, как лучше поступить, а потом выдохнула: — Тогда идите. Палочки сдайте. Все необходимое уже в кабинете. Третий этаж, кабинет истории магии для первокурсников. Поттер сдавать было нечего, и она молча зашагала по коридору. Малфой двинулся за ней, ведомый неоспоримой силой, но заставил себя остановиться возле Макгонагалл и отдать ей палочки. Взгляд гриффиндорского декана помрачнел, когда она увидела, что в ее ладонь легли сразу две деревяшки, но Малфою было плевать. Он почти шагнул дальше, когда дребезжащий голос Макгонагалл его остановил: — Мистер Малфой, — она дождалась, пока он повернется и встретится с ее тяжелым взглядом. Малфой впервые почувствовал, что эта женщина способна кому-то навредить. — Я хочу, чтобы вы осознавали, что ваше нынешнее положение не дает вам никаких привилегий и не позволяет делать все, что вздумается. Да неужели? Его нынешнее положение накладывает на него бесчисленное количество запретов, ставит его под прицел и привлекает лишнее внимание. Право делать все, что вздумается, есть у него уже давно. Не Макгонагалл ему его дала, не ей и отбирать. Она поняла молчание Малфоя по-своему и по-кошачьи сузила глаза, процеживая: — Если мисс Поттер хотя бы намекнет мне, что Ваше поведение… — Мисс Поттер, — насмешливо фыркнул Малфой, — никогда не намекнет никому о чем-то подобном, и Вы прекрасно это знаете. Лицо Макгонагалл вытянулось. Малфой и сам понял, что перегнул. Он не хотел так разговаривать с ней. В конце концов, он в какой-то степени даже уважал декана Гриффиндора за ее строгость и непредвзятость, но сейчас ее слова выводили из себя. Как вовремя все ринулись защищать Поттер. Где все они были, когда ей действительно нужна была помощь? Удобно играть в защитников, когда все худшее уже случилось. Заметив, как дрогнули губы Макгонагалл, Малфой опередил ее, сухо обещая: — Я не собираюсь вредить мисс Поттер, профессор. Это была всего лишь обычная факультетская стычка. Не в первый раз. Макгонагалл тяжело вздохнула и качнула подбородком. Она точно чувствовала, что что-то не так, но никак не могла уловить, что именно. Ей и в голову не могло прийти, что происходит между Малфоем и Поттер на самом деле. Золотая гриффиндорская девочка не могла ввязаться в такое дерьмо. Проблема тех, кто ее любил, крылась в том, что они совершенно не видели, кто она такая на самом деле. Это их и подводило. Это же подводило и Поттер. — Мне бы хотелось верить, что в последний, — сухо отозвалась Макгонагалл и прежде, чем Малфой мысленно расхохотался, добавила, — но едва ли это возможно. Вежливо кивнув, Малфой устремился в коридор. Он не помнил, как добрался до нужного кабинета. Дверь всплыла перед глазами, и его охватило бесконечное желание поскорее преодолеть последний рубеж. Остаться с Поттер наедине. Все ей сказать. Ничего не говорить. Нырнуть в их безумие и никогда больше оттуда не возвращаться. Малфой толкнул дверь и перешагнул порог, тут же останавливаясь. Вонь в комнате выветривалась в приоткрытое окно. Фигурка Поттер замерла возле подоконника. Она стояла среди пробивающегося сквозь окно солнечного света, и пылинки поднимались, танцуя вокруг нее. Чертова вейла. Малфоя тянуло к ней. Он не мог сопротивляться. Никогда не мог. Поразительно, что ему удалось продержаться так долго. Но сейчас все наконец-то встанет на свои места. Пугать ее не хотелось, и Малфой медленно шагнул навстречу, мягко протягивая: — Поттер… Она вздрогнула и развернулась так резко, что черные кудри хлестнули по лицу. Белые длинные пальцы стиснули края мантии. Грудная клетка дернулась, и Поттер шумно выдохнула, отступив, врезалась в подоконник и мотнула головой: — Заткнись, Малфой. Во имя Мерлина, заткнись и не подходи ко мне. Не прикасайся. Просто не смей, — она говорила сбивчиво и отрывисто, словно торопилась высказать все. — Уйди. Я сделаю все сама. Сведенные дрожащие брови. Поджатые алые губы. Стиснутые тонкие пальцы. Напряженные плечи. И потемневшие изумрудные глаза, в которых клубится ужас. Поттер не боится, когда выписывает безумные фигуры в воздухе. Не боится, когда бросается в драку. Она не выглядела напуганной, когда бежала сквозь лес, по которому рыскали Пожиратели. Когда разговаривала с его отцом, когда все смеялись над ней и тыкали пальцами. Но сейчас на ее лице сквозил настоящий ужас. Он отдавался в каждом вздохе, в каждом взгляде, позе, жесте. Поттер едва дышала. Она всегда упрямо бросалась в борьбу со страхом, но сейчас, кажется, проигрывала. Малфой не смог удержаться. Ее потерянный испуганный вид, округлившиеся распахнутые глаза, полные ужаса, дрожащий голос и эти чертовы слова. Все притягивало его с такой силой, что сопротивляться бесполезно. Он знал, что только напугает ее сильнее, но двинулся вперед. Медленно, неторопливо, шаг за шагом уничтожал расстояние между ними, наблюдая, как ужас проступает отчетливее. Если втянуть носом воздух, он сможет ощутить запах страха. Поттер знала, что ей некуда бежать. Она никогда не сможет. Поэтому просто стояла, словно приговоренная к казни, и тяжело дышала. Черные пружинки подрагивали. Поттер наверняка хотелось отшатнуться, сжаться, спрятаться, но она только сильнее распрямляла плечи и вздергивала подбородок. Глупая. Это все показное. Не перебьет ужас, пульсирующий в глубине изумрудных радужек. Малфой не смог бы остановиться, даже если бы захотел, но он не хотел. Он упрямо двигался вперед, пока между ними не осталось меньше десятка дюймов. Малфой поборол желание вдохнуть полной грудью и зацепился за судорожное движение Поттер. Она передернула плечами, тяжело сглотнула и мотнула головой. Он понимал. Понимал каждое ее странное движение, каждый нервный вздох, каждую судорожную попытку борьбы с собой. Хватит уже. Они достаточно воевали. Друг с другом. Друг за друга. Против всех остальных. Иногда войну стоит остановить. — Ты меня боишься? — голос показался Малфою чужим. Он сглотнул и прочистил горло, но хриплые нотки никуда не исчезли. О, он слишком хорошо знал все, что она может сказать. Для Поттер признать собственный страх было сродни предательства. Она не могла себе такое позволить. Сейчас она начнет отпираться, кривиться, язвить. Может, даже ядовито фыркнет и заявит, что слишком много чести. Какой во всем этом смысл, если Малфой отчетливо видит ужас в изумрудных радужках? Поттер не вскинулась. Она медленно подняла голову, повела подбородком и качнула им, тихо выдыхая: — Нет, — Малфой почти усмехнулся. Почти заявил ей, что не верит, почти обрушил на нее лавину аргументов, но не успел. Поттер добавила, прямо встретив его взгляд. — Я боюсь себя рядом с тобой. Торжество заполнило грудную клетку. Малфой отчетливо ощутил его теплую дрожащую волну. Лучший ответ, который она могла дать. Лучшее, что могло слететь с алых губ. Разве что кроме хриплых стонов вперемешку с его фамилией. Уголки губ потянулись наверх против воли. Малфой понимал. Он прекрасно понимал, о чем она говорит. Поттер действительно преображалась. Все ее дурацкие запреты, идиотские гриффиндорские принципы и ценности сыпались и распадались, когда они оказывались вместе. Золотая девочка сбрасывала все обязательства и открывала свое настоящее лицо. Завораживающее. Пугающе прекрасное. Жуткое и притягательное. Малфой не видел ничего более чарующего, чем настоящая Поттер, отринувшая все маски. Тьма сплеталась внутри нее со светом и создавала что-то потрясающее. Что-то, что Малфой никогда прежде не встречал. Он не верил, что кто-то еще мог бы соединить в себе это. И сейчас Поттер стояла рядом. Со своим пылающим прекрасным взглядом. Красивая. Такая красивая, что хотелось вцепиться в ее губы, вжать ее в стену и забыть обо всех проблемах, которые их разделили. Если они по отдельности не сильнее обстоятельств, то вместе точно справятся с чем угодно. Стоило понять это давно. Бороться нужно рука об руку, а не пытаться оттолкнуть другого и защитить. Малфой знал, что ни с кем в мире не смог бы создать дуэт сильнее. — Почему? — дернув бровями, уточнил он. Ему не нужен был ответ. Он прекрасно знал его сам. Малфой просто хотел услышать это от Поттер. Хотел, чтобы она сказала это вслух. Чтобы сама прочувствовала, насколько потрясающей становится. Поттер облизнула губы и выдала то, что Малфой совсем не ожидал услышать: — Потому что я жалкая. Голова дернулась. Такое неуместное, точно не подходящее Поттер слово хлестнуло ледяной водой, отрезвляя. Нет. К драклам. В ее безумном сознании не должна жить такая мысль. Никогда. Ни за что. Он не позволит ей так считать. Поттер может привести сколько угодно аргументов, но Малфой разобьет их все. Каждый. — Вовсе ты не жалкая, — нахмурившись, заявил он. Малфой собирался продолжить. Хотел сказать, что она прекрасна. Был готов даже заявить, что любит каждую ее черту. Даже те, которые она сама ненавидит. Даже те, которые он раньше презирал. Они все переплетаются и создают Веронику Поттер, от которой у него перехватывает дыхание и в груди разливается жар. Но Поттер его опередила. Она криво усмехнулась и, сощурившись, заговорила: — Именно жалкая. Потому что я не могу с собой бороться. Потому что понимаю, на что способна ради тебя. Потому что это не укладывается ни в один мой принцип. Ты уничтожил их все, — ложь, Мерлин. Малфой ничего не уничтожал. Она сама сделала выбор, и никто не в праве ее судить. — Даже после всего, что случилось. После каждой твоей фразы, каждого грубого поступка. После того, что я знаю о тебе. Это ужасно. Она порывисто выдохнула. Малфой поднял руку, собираясь коснуться ее щеки, но не дотянулся, а Поттер заявила: — Даже сейчас, сегодня, хотя во всем этом виноват ты. Она словно выставила незримый барьер. Пальцы Малфоя наткнулись на него, и он отдернул руку, быстро опуская. Глупо было считать, что Поттер ничего не заметила, и Малфой раздраженно поморщился: — Брось, Поттер. Я виноват во многих вещах, но не в том, что случилось сегодня. Это нелепо. Удобно свалить на него все возможные грехи, но так не пойдет. Да и какая вообще разница? Не собираются же они мериться дерьмовыми поступками? Одному Мерлину известно, кто победит. Они оба ошибались. Оба натворили бед. Оба хотят о них забыть. Почему бы просто не перешагнуть? Поттер перешагивать не хотела. Она свела брови и яростно вскинула подбородок. В зеленых глазах полыхнуло что-то, очень похожее на презрение, и Малфой отшатнулся. Она процедила: — Да неужели? — взгляд у нее за мгновение стал таким ледяным, что Малфой тут же понял, что она скажет. Так менять ее может только ее семья — часть ее жизни, на которую никому нельзя покушаться. Но все же он и туда смог пробраться. — Это твой отец назвал моего трусом. Длинные пальцы стиснулись в кулаки. У Поттер раздувались ноздри. Она сверлила Малфоя таким гневным взглядом, словно перед ней стоял Люциус. Нет, Мерлин. Она не могла это делать. Только не она. Поттер не могла быть такой идиоткой. Она бы ни за что не воткнула в него этот убийственный нож. Малфой не верил. Он упрямо вцепился в отрицание и не собирался его отпускать, что бы ни случилось. Голос опустился до неузнаваемости, и Малфой раздельно проговорил: — Я не мой отец. Она знает. Поттер знает это наверняка. Потому что она тоже не Лили Поттер. И не Гарри Поттер. Она столько страдала от этих сравнений, что даже врагу не вернет такую же мысль. А они ведь не враги. Поттер хохотнула и передернула плечами. В потемневшей зелени полыхнуло что-то жуткое. У Малфоя перехватило дыхание. Поттер развела руками и легко приподняла брови, выдыхая: — Я не знаю, Малфой. Не уверена. Очень похоже. Замахнулась и влепила такую пощечину, что зазвенело в ушах. Только Поттер могла это сделать. Делала снова и снова. Только у нее была такая сила. Малфой отшатнулся. Его оттолкнуло от нее. Все очарование, вся готовность броситься к ней и забыться разлетелись вдребезги. Малфой почти видел, как вздрагивает тоненькая нить, оставшаяся между ними. Пространство словно дало трещину. Поттер смотрела на него своими проклятыми малахитовыми глазами и даже не понимала, что сказала. Не чувствовала, что перешла очередную гребаную грань, за которой пустота и мрак, за которой нет ничего, даже их больше нет. Решимость сквозила во всей ее позе. Она не собиралась брать слова назад. Да и с чего? Все так хотели видеть в нем отца. Почему Малфой не мог просто превратиться в неуравновешенного больного психопата? Он ненавидел отца слишком сильно. Слишком презирал каждую его черту и, отыскивая их отражение в себе, начинал ненавидеть и себя. Эта гноящаяся рана не заживала. Только расширялась и поглощала все больше с каждым годом, а Поттер запустила в нее тонкие пальчики с красными острыми ноготками и ковырялась там, раздирая гниющую плоть. Жестокая. Непоколебимая. Вот та Поттер, о которой она говорила. Малфой боялся ее ничуть не меньше, чем она сама, потому что только перед ней оставался слабым и уязвимым. Год назад он бы вцепился в ее шею. Толкнул к стене и цедил столько гадостей, от которых холодела кровь, что Поттер бы начала хныкать. О, он бы нашел миллион подходящих слов. Они бы капали с его языка прямо в ее черепную коробку, разъедая смертельным ядом. Но это было бы год назад. Они прошли слишком многое. Малфой поджал губы и одернул края мантии. Взгляд ожесточился и похолодел. Жар, разливавшийся по телу еще минуту назад, заледенел, и Малфой физически ощутил, как все схватывается морозной плотной коркой. Натянуть маску. Не дать ей увидеть, как больно она сделала. Как легко ей это удалось. Эту маленькую тайну он, пожалуй, продолжит хранить до самого конца. — Уходи, — хрипло выдохнул он. Черные брови вздрогнули. Поттер ошарашено моргнула, и на мгновение с ее лица слетела вся ненависть и презрение. Нахмурившись, она протянула так искренне, словно действительно не расслышала: — Что? Останься, Мерлин. Возьми свои гребаные слова назад. Обними, скажи, что не думаешь так, прижимайся ближе. Заставь забыть обо всех проблемах. Только ты так умеешь, Поттер. Только ты можешь это сделать. — Проваливай, — поморщившись, сплюнул Малфой. — Я сам тут разберусь. Незачем так мучить себя моей компаний. Я же вижу, ты едва сдерживаешься. Малфой был готов молить Мерлина, чтобы она его раскусила. У Поттер всегда это прекрасно выходило. Она каждый чертов раз знала, что кроется за его едкими словами. Угадывала каждый подтекст, каждую чертову крошечную деталь. — Как великодушно, — поморщившись, бросила Поттер. — Спасибо. Благодарность как пожелание умереть. Малфой сглотнул и отвернулся. Поттер схватила с подоконника сумку и ринулась к двери, обходя Малфоя по подозрительно нелогичному маршруту, словно боялась случайно подцепить драконью оспу. Когда дверь за ней захлопнулась, Малфой все понял. Поттер просто не хотела расшифровывать его слова. Она делала это только тогда, когда ей было удобно. Когда могла подтвердить этим свои мысли. Какая лицемерная и удобная позиция. Совсем не в духе золотой гриффиндорской девочки. Медленно выдохнув, Малфой подошел к подоконнику и уперся ладонями в каменную поверхность. Ему нужна минута. Ни о чем не думать, собрать себя по кусочкам, вернуть самообладание. Напомнить себе слова Поттер, чтобы не рвануть за ней. Потом он выйдет, найдет придурка Уоррингтона и отправит вручную отмывать кабинет. Это слабое наказание за то, что он не следит за своим грязным языком, но большее, что он мог сделать.

***

Мама всегда говорила, что не нужно реагировать на сплетни и слухи. Не надо обращать внимание на то, что кто-то шепчется за спиной. Любые новости теряют новизну и исчезают сами собой, все успокаиваются и забывают даже о худшем. Так происходит всегда. Папа с Сириусом говорили, что надо хорошенько врезать тому, кто не умеет держать язык за зубами. Мы с Гарри всегда больше подходили на роль Мародеров своего времени, чем воспитанной лучшей ученицы Лили Поттер. Мама явно ошибалась. Может, пара дней недостаточный срок, но я не готова об этом думать и надеяться на лучшее. Это пара дней кошмара. Пара дней разборок в коридорах по любому поводу. Две серьезные драки. Бесчисленное количество маленьких стычек. Бесконечность препираний и язвительных перепалок. Десяток наказаний, сотня отнятых у факультета баллов на двоих и взорванный котел на зельеварении. Я совру, если скажу, что не планировала ничего подобного. Уоррингтон должен радоваться, что я бросила в его вонючую жижу печень крысы, а не селезенку совы. Тогда он бы отделался не парой легких ожогов, а неделей в Больничном Крыле. Это выматывает. Я не знаю, что хуже — действительно слышать гадкие фразочки или постоянно вслушиваться в чужие слова, чтобы не пропустить оскорбления. Не помогает даже квиддич. Первая тренировка в году проходит смазано и безыдейно. Надеюсь, только у меня. Гарри пытается что-то рассказать о новой тактике, но я не могу заставить себя успокоиться и присоединиться к команде. Вместо этого бездумно ношусь по полю под дождем, потому что ладони еще чешутся — стоит вспомнить, как Эйвери заявил, что Министерству пора сменить глав отделов. Теперь у Эйвери сломана рука, но мадам Помфри легко с этим разберется. Даже жаль. Становится еще хуже, потому что эти дни Гарри столько времени проводит с Дамблдором, словно у них роман, а не дополнительные занятия. У меня не остается сил высказывать недовольство, да и смысла в этом никакого. Когда Гарри после тренировки утягивает меня в свою комнату, я удивленно свожу брови, но послушно шагаю за братом. Он ведет себя так, словно ничего странного не происходит. Шагнув к кровати, Гарри бросает в меня огромную футболку и заявляет: — Ты выглядишь усталой, Рони. Сходи в душ и ложись отдыхать, — прежде чем я возражаю и привожу сотню аргументов, почему это плохая идея, Гарри добавляет. — А я пока напишу нам два эссе по трансфигурации. Мерлин милостивый, кто это и что он сделал с моим братом? — Ты? — растеряв все мысли, недоверчиво протягиваю я. — Напишешь нам эссе? По трансфигурации? Гарри сконфуженно поводит плечами и, почесав затылок, выдавливает улыбку: — Не вечно же тебе учиться за двоих. Я тоже кое-что могу. И ты заслужила отдых. Ты все эти дни делала задания за меня. Годрик, какую-то жалкую пару дней. Правда, еще и многие годы до этого, но это не так важно. Сейчас я жадно цеплялась за дополнительную работу, просто чтобы не думать о том, что происходит. Особенно после короткого письма от папы, где он очень просил не ввязываться в драки и вести себя хорошо. После такого вообще нужен котел успокоительного зелья — папа никогда ничего подобного нам не говорил. Вид у Гарри непоколебимый. Он строго сводит брови и кивает в сторону ванной, и мне ничего больше не остается. Послушно приняв душ, я возвращаюсь в спальню — слава Мерлину, соседи Гарри еще в гостиной, — и послушно ныряю под полог. На нем тут же вспыхивают золотистые звезды. Гарри опускается рядом, но обкладывается учебниками и пергаментами. Я недоверчиво поглядываю на него, укладывая голову на подушку. — Тебе тут будет неудобно учиться, — вяло пытаюсь я, но Гарри только отмахивается. — Конечно, удобно. Я же рядом с тобой, — он улыбается и, наклонившись, касается губами моего лба. — Отдохни, Рони. Правда, меня беспокоит твой вид. Подавив ядовитый ответ и желание заявить, что Гарри уничтожает мою самооценку, я прикрываю глаза. Должно быть, я действительно выгляжу паршиво, раз он собрался решать проблему так кардинально. Сложно волноваться о внешнем виде, когда в голове только мысли о папе, его неприятностях и гадких комментариях, которые отпускают всякие идиоты. Наверное, я действительно очень устала, но упорно этого не замечала, потому что, несмотря на попытки удерживаться в сознании, меня утягивает в сон буквально за пару минут.

***

В кабинете тихо, и легкий полумрак от пары факелов выхватывает портреты директоров Хогвартса. Они молчат, внимательно наблюдая за происходящим. В камине едва слышно потрескивает огонь. Журнальный столик заставлен книгами, а рядом одиноко стоит вазочка с лимонными конфетками. Никаких сомнений, это кабинет директора. Дамблдор сидит за письменным столом. Сморщенная черная рука вызывает острый прилив тошноты. С последнего раза, когда я ее видела, кисть стала выглядеть еще хуже. Кожа словно обуглилась и обтягивает кости, показывая каждую ямочку, каждую впадину. Отвратительное зрелище. Черные сморщенные пальцы неспешно постукивают по деревянной столешнице. Рядом вспыхивают созвездия на странном округлом приборе. Перья и свитки аккуратно разложены. Мягкий приятный клекот заставляет оторваться от руки директора, и я замечаю феникса на жердочке рядом со столом. Фоукс смотрит на Дамблдора печально и так понимающе, словно действительно знает что-то ужасное. От этого взгляда в груди толчками разрастается тревога. Мне здесь не нравится. Я хочу уйти, но не могу. Не могу даже перестать смотреть на директора. Тот поглаживает длинную серебристую бороду и тяжело вздыхает. Выцветший голубой взгляд проскальзывает по кабинету и на мгновение словно спотыкается о меня. Дыхание перехватывает. Спокойно. Это невозможно. Он не может меня видеть. Не знаю, почему, но не сомневаюсь в этом ни на мгновение. Дамблдор поднимает голову. Его палочка лежит на столе, и он подталкивает ее в сторону, а потом твердо проговаривает: — Это верное решение. Так нужно. Понятия не имею, о чем он говорит. Я не вижу собеседника. Просто не могу отвести взгляд от Дамблдора. Смотрю на его морщинистое лицо и вижу, как уголки губ едва заметно приподнимаются. Наверное, он разговаривает с кем-то, к кому относится хорошо. Мерлин милостивый, ну и чушь. Директор ни к кому не относится хорошо. Он может так улыбаться любому, кого хочет переманить на свою сторону и в чем-то убедить. Не всем подходит сила и страх. Зачем все это, если можно убедить в значимости и важности? Мысли стихают в секунду. Меня передергивает. Кабинет заливает зеленая вспышка. Луч ударяет прямо в грудь Дамблдора, в расшитую серебристую мантию. Директор обмякает в кресле. Глаза расширяются. Я пытаюсь обернуться, понять, что произошло, увидеть, кто это сделал, но ничего не могу. Просто смотрю, как распахнутые глаза устремляются к потолку. Смотрю на безжизненное тело директора и задыхаюсь от ужаса и паники, пока острая вспышка боли не стирает кабинет, заливая его темнотой.

***

— Рони! Мерлин, Рони! — Гарри трясет меня за плечи. Щека пульсирует. Кажется, я только что получила крепкую пощечину. Полумрак обволакивает, но я отчетливо вижу испуганное лицо Гарри, всклокоченные волосы и отражение паники на лице. Вскинув руку, я вцепляюсь в плечи брата. Его тепло помогает чуть успокоиться и перевести дыхание. Гарри взмахивает палочкой и вталкивает мне в губы прохладный стакан. Я позволяю себе пару жадных глотков, чтобы смочить пересохшее горло, а потом сближаю наши лица и сбивчиво выпаливаю: — Дамблдор, Гарри. Я видела Дамблдора. Мне приснилось… В его кабинете… Гарри моргает, настороженно уставившись на меня. Я не понимаю, почему он не срывается с места и не несется к директору. Гарри наклоняет подбородок и, нахмурившись, уточняет: — Что в его кабинете? Что тебе приснилось? Секундная вспышка злости на глупость брата тут же затухает. Разумеется. Он просто не способен поверить, что что-то подобное могло произойти со всесильным Дамблдором. Отказывается это признавать. — Мои обычные сны, Гарри, — переборов нервную тряску, раздельно проговариваю я. У Гарри расширяются глаза. В изумрудных радужках проскальзывает ужас. Он распахивает рот, и хватка на моих плечах слабеет. — Нет, — глухо отзывается Гарри, мотнув подбородком. — Нет, это невозможно. Может, это просто сон, Рони? Годрик, мы снова и снова наступаем на эти грабли. Я перестала верить в такие отговорки после Кевина. Чем быстрее признаешь реальность, тем проще с ней справляться. — Может быть, — осторожно протягиваю я, перехватив руку брата. — Но лучше ведь перестраховаться, да? Гарри меняется в лице. Отрицание и отрешенность слетают, и в изумрудных радужках вспыхивает паника. Такая заразительная, что у меня скручивает внутренности и дыхание мгновенно сбивается. — Да, — Гарри вскакивает, и я слетаю с кровати за ним. — Я к Дамблдору. Нужно позвать Макгонагалл на всякий случай. Взгляд хаотично скользит по комнате. Соседи Гарри замирают, прервав разговоры. Я взмахиваю руками и бросаю: — Рон, сходи за Макгонагалл, — Гарри дергает меня за руку и сводит брови, и я тут же выпаливаю. — Я схожу за Снеггом. Никто, кроме меня, не признает, что это лучший вариант, но Макгонагалл ничем не поможет, если что-то действительно случилось. Снегг занимался рукой Дамблдора. Это очевидно. Раз это делала не мама — а в этом я абсолютно уверена, — то лучше кандидата не придумать. Вряд ли мадам Помфри лечила этот кошмар. Рон вскакивает с кровати, и Гарри бросает: — По дороге объясним. Он не останавливается ни на мгновение. Вытягивает меня из комнаты, и мы слетаем по лестнице. Ступени скачут перед глазами, и я стараюсь не слушать, как Гарри рассказывает Рону, что случилось. Просто сон. Это мог быть просто сон. Мерлин, какая чушь. Мы вылетаем из гостиной под удивленные взгляды засидевшихся допоздна студентов, и молча разделяемся, добравшись до лестницы. Гарри стискивает мою руку перед тем, как отпустить. Я лечу вниз, в подземелья, пока сердце бешено колотится в грудной клетке, рискуя вот-вот выскочить. Это не просто сон. Это тот самый сон. Их слишком давно не было, чтобы я могла спутать ощущения. Горло сжимается. Я с трудом справляюсь с дыханием. Пытаюсь не думать о происходящем, но мысли настойчиво лезут в голову, носясь по черепной коробке и путаясь. Можно не одобрять методы Дамблдора. Можно ненавидеть его. Можно не доверять. Но я не полная идиотка, чтобы отрицать. Смерть Дамблдора — худшее, что сейчас может случиться с Орденом и всеми нами. Это катастрофа. И мы снова в ее эпицентре.

***

Фестралы раздери этого Снегга. Сам назначает встречу, говорит, что нужно заполнить бумаги, а потом не приходит. Малфой прождал под кабинетом декана двадцать минут, а потом не сдержался и отправился бродить по коридорам. Везения Поттер у него не было, но хоть как-то сбросить раздражение от потраченного впустую времени очень хотелось. Он просто шел, особо не глядя по сторонам. Встретил парочку шестикурсников из Пуффендуя, пробиравшихся на кухню, снял с них баллы и методично двигался по привычному маршруту. Раздражение не исчезало, но постепенно стихало. Малфою нравилось ходить по ночным коридорам. Не всегда. После того, как каждый поворот впитал их с Поттер историю. Мазохистское удовольствие. Малфой проходил мимо коридора и живо вспоминал, как здесь вжимал Поттер в стену. Миновал очередной угол и видел, как Поттер убегала от него. Разве они провели вместе так много времени, что каждый коридор заполнился их историями? Мерлин, ему казалось, что все прошло слишком быстро. Упиваясь смесью приятных воспоминаний и пульсирующей тоски, Малфой свернул в Директорскую башню. Не самое разумное решение. Здесь его с Поттер практически ничего не связывало. Хотя нет. Он мог представлять, как она неслась отсюда в Больничное крыло, когда Поттер его чуть не прикончил. Малфой прикрыл глаза, живо создавая в сознании картины. Она наверняка хотела его поскорее увидеть. Блейз говорил, что она чуть не ворвалась в Больничное крыло прямо при его отце. Значит, она бы бежала. Черные кудряшки вздрагивали, под потолок отлетал быстрый цокот маленьких каблучков, юбка подпрыгивала и показывала тонкие ножки. Из фантазий Малфоя вырвали быстрые шаги. Совсем не похоже на Поттер. Кто-то торопливо приближался. Первый порыв спрятаться за угол Малфой отогнал. Он имеет полное право здесь находиться. Зачем ему прятаться? Двинувшись навстречу звукам, Малфой почти дошел до коридора с гаргульей, когда из-за угла вышагнул Снегг. Малфой остановился. Снегг тоже. По его лицу скользнула секундная нераспознаваемая эмоция, но потом он поджал губы. Они смотрели друг на друга с минуту в полной тишине, и Снегг мотнул головой в сторону коридора. Они отдалялись от директорского кабинета в полной тишине, пока Снегг сухо не спросил: — Что Вы здесь делаете, мистер Малфой? Что за странный вопрос? Это Малфой должен спрашивать, что здесь делает Снегг. Почему вообще он здесь, когда сам велел ему прийти и заполнять бумаги? Какой во всем этом смысл? — Дежурю, — рефлекторно бросил Малфой, даже не пытаясь убедить Снегга. Тот скептически посмотрел на Малфоя. Они уже спустились в подземелья, и повеяло прохладой. Снегг мрачно заявил: — И как давно в обязанности старост входит патрулирование Директорской башни? Что-то я не припоминаю этой точки в маршруте. Серьезно? Он собирается его отчитывать за поход в Директорскую башню? Какое-то безумие. Снегг что-то не поделил с Дамблдором и теперь срывается на нем? Он никогда прежде так себя не вел — Малфой всегда был безусловным любимчиком слизеринского декана. — Это большое упущение тех, кто составлял маршруты, — раздраженно процедил Малфой. — Вообще-то Вы просили зайти. Снегг смерил Малфоя мрачным взглядом. Малфой специально выбрал такое слово. Снегг не должен ему приказывать. Их отношения выходили за рамки профессора и студента, и без посторонних не нужно было это скрывать. Распахнув дверь в свой кабинет, Снегг пропустил Малфоя вперед. Только зайдя и закрыв дверь, он сухо сообщил: — Значит, Вам следовало стоять возле моего кабинета и ждать, пока я не вернусь. Салазар, еще чего? Малфою словно заняться нечем. Снегг сегодня явно не в духе. Малфой подавил желание поспорить и бросить едкий ответ и покорно прошел вглубь кабинета. Снегг опустился за стол и, дернув ящичек, вытащил оттуда кипу пергаментов. Смерив Малфоя холодным взглядом, он швырнул пергаменты на стол и, подтолкнув их к краю, заявил: — Присаживайтесь, мистер Малфой. Все это нужно заполнить, — поймав раздраженный выдох, он насмешливо добавил. — Надеюсь, обязанности старосты Вас не слишком утомляют. Как же. Похоже, Снегг надеется на противоположное. Малфой молча опустился за стол с другой стороны и подтянул к себе бумаги. Он не собирался ничего говорить, но слова слетели с губ против воли: — Надеюсь, обязанности старост школы предполагают гораздо больше бумажной работы. Салазар, он только что нажаловался Снеггу, что не получил должность. Смешно. Будто гребаный значок старосты школы сейчас имеет хоть какое-то значение. Будто ему не плевать на школьную жизнь. Снегг, уже уткнувшийся в длинный свиток, оторвался от него и посмотрел на Малфоя поверх бумаг. Поджав губы, он холодно заявил: — В моем понимании, Ваша кандидатура подходит на эту должность гораздо лучше, но решение всегда принимает директор. Ничем не могу помочь, мистер Малфой. Малфой чуть не подавился воздухом, но спешно уткнулся в пергаменты. Раздражение вспыхнуло и утихло быстро. Перед глазами потекли списки, фамилии, предметы и оценки. Нужно сосредоточиться и поскорее все заполнить, чтобы вернуться в спальню, уткнуться лицом в подушку и снова и снова прокручивать в голове слова Поттер. Воспоминания выкручивали жилы, разгоняли по сознанию болезненные всполохи, но только они помогали сдерживать рвущееся желание найти ее и все исправить. Ладно, он мог забыть о ее интрижке с Петерсом. Он мог перешагнуть через гордость. Сложно, больно, невыносимо, но Поттер стоит того. Он становится рядом с ней другим человеком. Она дарит слишком много света, от которого нельзя просто отказаться. Но то, что она сказала, непростительно. Как можно доверять человеку, который тебя не знает? Как можно прикасаться к ней, открываться и беззаветно верить, если она считает, что Малфой — копия отца. Он слишком много раз слышал эти слова. Худшее оскорбление, которое можно получить. От Поттер оно звучало буквально смертельным заклинанием. Малфой выводил фамилию Забини, когда дверь кабинета распахнулась, ударяясь ручкой о стену. Рывок руки зачеркнул список и оставил грязную кляксу. Мерлин, кого там не учили стучаться? Зачем врываться в такое время в кабинет к Снеггу? Ответ очевидный. Малфой знал его еще до того, как обернулся. Кто еще мог позволить себе такое? В школе был только один такой студент. Да и вытянувшееся лицо Снегга говорило само за себя. От взгляда на Поттер скрутило внутренности. Малфой не смог сопротивляться. Паника дернула его наверх, и он вскочил со стула, а она прерывисто заговорила, задыхаясь: — Профессор, там, Дамблдор, — сбившееся дыхание путало слова и уничтожало здравый смысл. — Сон. Я видела. В кабинете. Поттер стояла босиком, в одной широкой растянутой футболке с очередной магловской группой. Изумрудные глаза распахнуты и переполнены ужасом. Бледные губы искусаны, а грудная клетка дергается нервными рывками. Малфой не слышал, что она говорит. Уши заложило. Что бы ни происходило, ей нужна помощь. Она напугана. Он хочет просто оказаться рядом и прижать ее к себе. Плохо понимая, что делает, Малфой шагнул навстречу, но его остановил ледяной голос Снегга: — Выйдите, мистер Малфой. Мисс Поттер, пройдите и закройте дверь. Малфой резко обернулся. Фестрала с два. Он с места не сдвинется. Никуда не уйдет, пока не убедится, что Поттер в порядке. Что она не вляпалась в очередную историю. Столкнувшись с мрачным взглядом Снегга, Малфой с вызовом вскинул подбородок и распрямился, показывая, что никуда не уйдет. Снегг не собирался сдаваться. Он смотрел так, словно готов был вытащить палочку и стереть Малфою память. Декан просто не понимал, что Малфою плевать на детали. Значение имеет только безопасность Поттер. Никто не помешает ему заботиться о ней. Те, кто пытались, погибли. — Профессор! — Поттер подлетела к столу и обошла его, вырастая прямо перед Снеггом. — Вы меня слышите? Нет на это времени! Я видела сон. Малфой рвано выдохнул. Картина складывалась в голове. Сны Поттер. Дамблдор. Снегг, который был в Директорской башне. — Я видела убивающее заклинание! — вскрикнула Поттер, взмахнув руками. — Кто-то сделал это, и я… — Сядьте, мисс Поттер! — рявкнул Снегг. В его руке мелькнула палочка. В колени Поттер врезалось кресло, и она осела в него, не удержавшись на ногах. — Это невозможно. Никто не способен проделать такое с профессором Дамблдором. Это абсурд. Школа защищена. Как же. Защищена от здравого смысла и нормальной помощи и кишит Пожирателями. Малфой осекся, заметив, как вытянулось лицо Поттер. Она облизнула губы и медленно выдохнула. Лохматые брови поползли наверх, на лбу проступила тревожная складочка. Что ее так удивляет? — Вы не можете так говорить, — недоверчиво проговорила она. Ноготки царапнули подлокотник. — Вы же прекрасно знаете. Сны не ошибаются… — Это мог быть просто кошмар. Всем снятся плохие сны, — сухо отрезал Снегг. Удивление Поттер передавалось и Малфою, хотя он не мог уловить причины. Поттер не выдержала. Растерянность исчезла, сменяясь всплеском паники. Она вскочила на ноги и яростно взмахнула руками: — Я не сумасшедшая, и Вы прекрасно это знаете! Я могу отличить обычный сон от того, что изводит меня по ночам, профессор, — она сощурилась и подалась вперед, едва не тыкая в Снегга пальцем. — То, что Вы сейчас делаете, жестоко. Чем я это заслужила, профессор? Я бросилась сразу к Вам, а Вы меня не слышите! Профессор Дамблдор мертв, и кто-то его убил запрещенным заклинанием! У Малфоя закружилась голова. Это невозможно. Худший расклад для Ордена. Торжество для Пожирателей. Буквально их победа. Он не готов в такое верить. Мерлин, нет. Снегг гневно дернул головой и шагнул в сторону. Взмах палочки заставил прыгнуть ему в руку пузырек. Он наступил на Поттер, оттесняя ее к дивану. Она рухнула на него, уперевшись в подлокотник, и Снегг порывисто наклонился, вливая содержимое пузырька ей в рот. Малфой дернулся в их сторону, но не успел. Поттер сдавленно выдохнула и отползла. Оленьи глаза округлились. Она смотрела на Снегга, испуганно прижимая руку к губам, и едва дышала, а профессор сухо заявил: — Вам нужно успокоиться, мисс Поттер. Это всего лишь умиротворяющий бальзам, — он закатил глаза, столкнувшись со взглядом Поттер, и отрывисто бросил. — Ждите здесь. Я все проверю. Никуда не выходите, — помедлив, он добавил. — Если все так, как Вы говорите, тот, кто это совершил, может еще быть в школе. Вы слышите меня, мисс Поттер? Никуда… Она быстро кивнула и подтянула к груди колени, утыкаясь в них лбом. Снегг недовольно повел подбородком и ринулся к двери. Взгляд остановился на Малфое всего на мгновение. Снегг ничего ему не сказал, и Малфой предпочел решить, что он велит присматривать за Поттер. С этой задачей он точно справится. Это лучше, чем думать, что Снегг не больше десяти минут назад был в Директорской башне. Дверь хлопнула. Малфой не сомневался, что Снегг ее запер. Такое уже было когда-то. Взгляд приковался к двери. Малфой смотрел только на серебристую ручку, потому что знал — отвернется и увидит Поттер. Это страшно. Он не мог на нее смотреть. Кабинет залила тишина, прерываемая только частым сбившимся дыханием Поттер. Малфой слышал каждый чертов вдох. Звуки падали в черепную коробку, методично сводя с ума. Мерлин, это выше его сил. Не сдержавшись, он повернулся и тут же уставился на фигурку, сжавшуюся на диване. Поттер сидела, подтянув колени к груди, и кусала непривычно бледные губы. Малфой не мог видеть их. Когда на лице Поттер не выделялось привычное алое пятно, казалось, что случилось что-то непоправимое. Под глазами залегли темные тени. Растрепавшиеся черные кудряшки подрагивали. Изумрудный взгляд бездумно сверлил стену. Поттер трясло. Ей страшно? Она прокручивает в голове сцены сна? Салазар, все гораздо проще. Малфой зацепился взглядом за открытые бледные руки. По коже разбежались мурашки. На Поттер одна короткая футболка, а подземелье всегда наполняли сквозняки, сырость и холод. Он не знал, как она отреагирует. Аккуратный шаг к дивану не вызвал никакой реакции, и Малфой подобрался к Поттер. Остановился за спиной, но не решился ничего сделать. Обойдя диван, он опустился рядом, подавляя напряженный выдох. Поттер даже не посмотрела в его сторону. Она словно вообще не замечала, что он тоже тут. Или пыталась сделать вид, что его нет? Мерлин, если она хочет, чтобы он ушел, могла бы просто сказать. Малфой мотнул головой и, отгоняя сомнения, сдернул с себя мантию. Плотная ткань опустилась на плечи Поттер. Малфой запахнул края и торопливо убрал руки — скорее, пока безумие не накрыло его новой волной, пока он еще может себя контролировать, а не сдается отчаянному желанию потянуть ее на себя, прижаться, скользить ладонями по хрупкому телу. Поттер моргнула и медленно повернула голову, уставившись на Малфоя с таким неподдельным удивлением, что он облегченно выдохнул. Она действительно забыла, что он здесь. Едва ли это приятная новость, но все же лучше, чем нарочитое игнорирование. Благодарный кивок вышел отрешенным и неуверенным. Поттер потянула края мантии, кутаясь в нее плотнее, наклонила голову и уткнулась лицом в ткань. У Малфоя перехватило дыхание. Он заметил. Изо всех сил пытался убедить себя, что это всего лишь разыгравшееся воображение, но он точно видел, как она втянула носом воздух и блаженно прикрыла глаза. Всего лишь жалкое мгновение, но его хватило, чтобы внутри все заныло. Салазар, что они делают? Нужно прекратить это. Зачем они изводят друг друга? Неестественная тишина усиливала навязчивые желания, и Малфой облизнул губы, напряженно протягивая: — Что случилось, Поттер? Мерлин, ну и идиот. Худший вопрос, который он мог задать. Поттер понятия не имела, что именно случилось, а все, что знала, уже рассказала. Ее лицо заострилось. Пышные ресницы спрятали полыхнувший зеленью взгляд, и Поттер воинственно поджала губы, сплевывая: — Тебя это не касается, Малфой. Черта с два, Салазар. Его касается все, что хоть как-то связано с ней. Если что-то выдергивает Поттер из спальни после отбоя и выгоняет в подземелья, Малфой должен об этом знать. Даже если это ерунда. Даже если Поттер считает иначе. — Да неужели? — сощурившись, раздраженно протянул Малфой. — Хватит, Поттер. Мы не будем ходить по этому кругу. Он не сомневался, что Поттер пошлет его к фестралам. Это вполне в ее духе. Она начнет плеваться ядом, спорить и сопротивляться, потому что они обречены на этот чертов круг. Нет из него выхода. Тяжелый выдох должен был начать череду ругани, но Поттер только качнула головой. Она уперлась подбородком в колени и не смотрела на Малфоя, но заговорила: — Ты уже знаешь про мои сны. Сама виновата, что вылила на тебя это дерьмо, — голос звучал так отрешенно и устало, что Малфой собрался убеждать Поттер, что она неправа, но она продолжила раньше. — Я точно знаю, что видела. Это был такой сон. И я видела, как кто-то убил Дамблдора убивающим заклинанием в его кабинете. Я видела зеленый луч, видела, как он коснулся его груди, как Дамблдор завалился на свое кресло. И я видела его мертвые остекленевшие глаза. Все, кроме того, кто это сделал. Ни единой чертовой подсказки. В ее словах скользнула горечь, и Поттер поджала губы, сдавленно выдыхая. Малфой не смог на этом сконцентрироваться. В висках стучало отрицание. Он не хотел спорить. Не хотел, чтобы Поттер считала, что он тоже не верит ей, но слово все равно слетело с губ: — Невозможно, — растерянно протянул он. Такого не может быть. Малфой прекрасно слышал, что Поттер рассказала Снеггу. Зачем она просто повторила то же самое? Он отчаянно надеялся на новые детали, которые помогут найти лазейку, убедиться, что все не так, но вместо этого сейчас столкнется со спорами. Поттер так отчаянно доказывала свою правоту, что на задворках сознания вспыхивали вопросы. Ей и раньше не верили в таком? Недоверие когда-то помешало спасти кому-то жизнь? Почему бы Поттер ни спорила, она наверняка и сейчас вспыхнет и набросится на Малфоя с аргументами. Вместо этого она медленно повернула голову. Сквозь черные пружинки Малфоя коснулся пустой уставший взгляд. Поттер выдохнула едва слышно: — Почему? Почему, Мерлин? Да потому что. Потому что это очень плохо. Потому что это невосполнимая утрата для Ордена Феникса. Потому что это начало хаоса для Хогвартса и всего магического мира. Потому что четверть часа назад Малфой видел, как Снегг шел со стороны директорского кабинета. Салазар, бред. Он мог просто проходить мимо. Нет, там совершенно ничего больше нет. Малфой не смог озвучить ни одну из промелькнувших причин. Они бы либо добили Поттер, либо напугали. Он не станет ничего говорить, пока сам не разберется. Мерлин, нужно ли ему это знать? Нужно ли вообще кому-то? Некоторые тайны должны оставаться темными неразгаданными пятнами в истории. Разомкнув губы, Малфой тихо выдохнул и качнул головой. Поттер смотрела сквозь него. Заговорила она так внезапно, что Малфой вздрогнул: — Я его ненавидела, — едва дыша, протянула она, борясь со всхлипами. — Дамблдора. Все эти годы я просто его ненавидела. Малфой осекся. Причины, предположения и последствия смазались, исчезая из сознания. Малфой подался вперед и приподнял брови, осторожно уточняя: — Почему? Это должно быть важно. Он бы никогда не подумал, что у Поттер проблемы с директором. Золотой гриффиндорский мальчик явно был любимчиком Дамблдора. Малфой даже не сомневался, что Поттер это тоже касается. С чего бы ей недолюбливать старика? На мгновение ему показалось, что Поттер не ответит, но она повела плечами и, едва размыкая губы, заговорила: — Мне всегда казалось, что ему плевать и на меня, и на Гарри. На папу, маму, Сириуса. Вообще на всех. Он ведет какую-то свою игру, которую мы не можем понять, а мы — просто фигуры на шахматной доске. Он в любой момент может отказаться от парочки, чтобы выиграть. Даже глазом не моргнет. Брови приподнялись и изогнулись. Малфой подался вперед, жадно ловя каждое слово. Он всегда считал, что Поттер ничего не замечает. Что она вечно доверяет не тем людям и не способна увидеть очевидное. Она его удивила. Малфой действительно ее недооценил — глупая ошибка, учитывая, как хорошо теперь он ее знает. — Мы никак не могли прийти к согласию по поводу моих снов, — продолжила Поттер, не глядя на Малфоя. — Дамблдор никогда не говорил ничего конкретного, но упорно убеждал всех, что это опасно и надо их подавлять. Все верили, — она поджала губы, и на мгновение на бледном лице мелькнуло раздражение. — Но Дамблдор ничего не знал. Он просто не мог ничего знать, потому что с ним никогда такого не происходило. Он ошибался. Малфой тяжело сглотнул. Поттер говорила уверенно, но внутри закручивались сомнения. Глупо отрицать, что Дамблдор — один из сильнейших волшебников всех времен. Если он считал, что что-то может быть опасно, стоило к нему прислушаться. Поттер снова рисковала собой. Малфой собирался в этом разобраться, но она не позволила, продолжив: — А еще я уверена, что он использовал Гарри. Слишком он изменился за последний год. Дамблдор плотно за него взялся. И я боюсь, — она сглотнула и шумно выдохнула, заканчивая совсем тихо, — что он втянул его во что-то очень опасное. Малфой распахнул глаза. Невозможно. Поттер не может рассказывать ему что-то такое. Это слишком важно. Слишком интересная информация, чтобы выдавать ее Пожирателю Смерти, которого ненавидишь и презираешь. Которому не доверяешь. Поттер и сама поняла, что сболтнула лишнее. Она мотнула головой и поджала губы, но вместо тишины кабинет заполнил всхлип. Тонкие плечики под огромной черной футболкой вздрогнули. У Поттер скривилось лицо, и она попыталась спрятаться, уткнувшись в колени. Малфой отчетливо слышал сбивчивые всхлипы, как бы она ни пыталась их заглушить. Видел, как подрагивают мелкие кудряшки, прячущие округлившуюся сгорбленную спину. Белые пальцы царапали ткань футболки, натянутой на ноги. Мерлин милостивый, она плачет. Поттер плачет. Что ему делать? Малфой просто не может на это смотреть. Внутри вспыхнуло разом столько мыслей, что он в них потерялся. Желание найти виноватого и прикончить. Отголоски старого привычного торжества. Скручивающая жилы боль. Паника. Ужас от того, что она так близко, а он ничего не может сделать. Острое желание придвинуться к ней, сгрести в охапку и прижать к себе. Покачиваться из стороны в сторону, гладить ее по голове, пока она не успокоится и не сможет нормально дышать. Малфой не сделал ничего из этого. Он только натужно сглотнул и сипло протянул: — Что с тобой? Почему она плачет, Мерлин? Сердится на себя, что рассказала Малфою что-то личное, или ее расстроили воспоминания? Салазар, Дамблдор портит жизнь даже тем, кто на его стороне. Это настоящее безумие. Поттер шмыгнула носом и подняла голову. Малфоя коснулся блестящий чистый взгляд, и он натужно сглотнул. Поттер качнула головой и протянула: — Я все это время терпеть не могла Дамблдора, но, — она запнулась. Губы вздрогнули, и Поттер мотнула подбородком, — без него будет плохо, — она замолчала, и изумрудный взгляд застыл, вцепившись в подлокотник. — Без него мы все обречены, — совсем осипшим голосом добавила Поттер. Волна отчаяния плеснула на Малфоя из ее слов, утягивая на дно. Поттер прекрасно понимала их положение. Неожиданное открытие не радовало. Поттер не пыталась нацепить маску приличной положенной скорби, но прекрасно осознавала последствия. Что Малфой мог ей сказать? Заверять в том, что все не так плохо? Обманывать, бросаться лживыми обнадеживающими словами? Говорить, что не все держалось на старике? Может, попытаться убедить Поттер в том, что Дамблдор все же жив? Чушь. Это не поможет. Директор Хогвартса — единственный, кто сдерживал Темного Лорда от более решительных действий. Все и так довольно паршиво. Думать о том, к чему приведет смерть Дамблдора, просто жутко. Малфой смотрел, как вздрагивают крылья носа Поттер. Как она пытается выровнять дыхание, но не справляется. Как крупные прозрачные слезинки прокладывают влажные дорожки на бледных щеках. Поттер все еще дрожала, а у Малфоя скручивало внутренности. Смотреть на нее физически больно. Просто смотреть и ничего не делать. Он не может ничем помочь, но и смириться с этим — тоже. Малфой столько раз обещал себе, что не допустит ее слез, и что теперь? Сидит в кабинете Снегга, в подземельях, и просто смотрит, как Поттер захлебывается слезами. Он понятия не имел что делать, но телу не требовались подсказки. Малфой двигался словно во сне. Проскользнул по дивану ближе к Поттер, и она тут же вздрогнула, но отстраниться не успела. Рука взметнулась в воздух, и Малфой опустил ладонь на плечо Поттер, подтягивая ее к себе. Она оказалась в его объятиях и словно перестала дышать. Малфой старался об этом не думать. Он прижимал Поттер к себе, поглаживая между лопаток, и утопал в смеси знакомых ароматов. Голова кружилась. Тепло ее тела закручивало мысли в тугие пульсирующие узлы. Держи себя в руках. Не думай о том, что Поттер так близко. Не думай о своих желаниях. Не смей разрешать себе ничего лишнего. Контролировать себя удавалось с трудом. Малфой слышал, как в абсолютной тишине колотится сердце Поттер, сливаясь с ритмом его. Он старался не дышать. Боялся двинуться. Мышцы сводило от напряжения, но Малфой продолжал прижимать Поттер, пока рубашка на его плече становилась влажной от слез. Мгновение растянулось в бесконечность. Малфой судорожно пытался отыскать в сознании хоть одну подсказку, но там разливалась пустота. Еще пара секунд, и он найдет подходящие слова. Может, снова даст Поттер обещание, которое разрушит его жизнь. Малфой почти выдохнул его, когда в него прилетел очередной внезапный Круциатус. Поттер не просто отстранилась. Она дернулась назад, оттолкнула его и выставила перед собой ладони. Рваный выдох слетел с ее губ, и Малфой, оглушенный ее отдалением, слепо смотрел, как Поттер кусает губы. Зеленый взгляд скользнул по нему мельком, словно Поттер боялась на него смотреть. Она дернула подбородком, шумно сглотнула, и голос опустился на пару тонов, пропитываясь хрипотцой: — Малфой, пожалуйста. Мерлин, о чем она просит? Обнять ее снова? Не отпускать? Никогда не прикасаться? Здравый смысл сталкивался с отчаянной потребностью быть рядом и проигрывал. Малфой протянул к Поттер руку, но она снова шарахнулась назад и умоляюще протянула: — Пожалуйста, хватит. Я не понимаю, что ты делаешь, и не могу больше это выносить. Длинная фраза отняла у нее слишком много сил. Поттер отрешенно уронила подбородок и перестала смотреть на Малфоя, а он не мог оторвать от нее взгляд. Все их ошибки стали такими очевидными, что дыхание перехватило. Зачем отталкивать друг друга, когда так остро нуждаетесь? Зачем они снова и снова ходят по этому гребаному замкнутому кругу? Как из него вырваться? Малфой понятия не имел, но выход должен быть. Он обязан его найти. Дверь распахнулась шумно и без предупреждения. Снегг влетел в кабинет, и одного взгляда на декана хватило, чтобы у Малфоя скрутило желудок, но Снегг отрывисто произнес: — Директор найден мертвым в своем кабинете. Уши заложило. Малфой едва услышал, как Поттер всхлипнула и уткнулась в колени, захлебываясь слезами. Ее трясло. Плечи дрожали, и мелкая дрожь перебиралась к рукам и ногам, охватывая все тело. Малфой поднял голову, уставившись на Снегга. Казалось, что смотреть на него проще, чем видеть ужас Поттер, но Малфой быстро понял, что ошибся. Бледное лицо декана не выражало ничего, кроме сосредоточенного мрака. Он слишком спокоен. Почему он так спокоен? Почему ничего не происходит? Где-то по школе может бродить убийца директора. Малфой тяжело сглотнул, рассматривая Снегга. Думать о том, где они встретились, не хотелось до тошноты, но избавиться от этих мыслей Малфой не мог. Они крутились в голове, цепляясь друг за друга, и сводили с ума. Мышцы выкручивало напряжение. Поттер вскинула голову, разомкнув губы, но Снегг ее опередил: — Это был просто сон, Вероника, — от ее имени мысли выскользнули из головы. Поттер вздрогнула, а Снегг неуклонно добавил. — Проклятие победило. Мы оттягивали этот момент, как могли, но не все в наших силах. Малфой осекся. Сомнения, которые он изо всех сил пытался отогнать, взметнулись с новым жаром. Это невозможно. Чушь. Какое-то идиотское проклятие не могло так внезапно прикончить директора. Малфой видел его сегодня. Старик выглядел не хуже, чем пару дней назад. Это слишком странно. Поттер оторвала подбородок от колен и медленно подняла голову. Снегга коснулся затуманенный изумрудный взгляд. Черные брови свелись, и Поттер сипло переспросила: — Что? — повторять Снегг не стал, и Поттер медленно моргнула. Отрицание и недоверие соскользнули с ее лица, и она вскинулась, сбивчиво убеждая. — Это невозможно. Вы же знаете, профессор. Так не может быть. Я видела. Я точно знаю, что видела… — Вероника, — с нажимом прервал Снегг, метнув на Поттер сощуренный взгляд, — это просто сон. Сомнения захлестывали Малфоя с головой. Он настороженно нахмурился, всматриваясь в лицо Снегга, а Поттер возмущенно тряхнула подбородком, озвучивая его мысли: — Хотите сказать, это просто чудесное совпадение? — с бледных губ соскользнул нервный смешок. — Мне приснилось, что Дамблдора убили, а в это время по стечению обстоятельств он действительно умер, но от проклятия? Это чушь! Звучит как полный абсурд! Малфой едва сдержался, чтобы не кивнуть. Снегг недовольно поджал губы и холодно отозвался: — Твои сны иногда принимают метафоричный вид. Ты ведь не видела, кто конкретно убил директора? — он дождался, чтобы Поттер вынужденно кивнула, и свел брови. — Его действительно убило проклятие. Кто-то ведь его наложил. Кто-то? Мерлин, это звучит нелепо. Снегг всерьез считает, что они должны поверить в эту чушь? — Нет! — вскинулась Поттер, возмущенно дернув головой. Кудри рассыпались по плечам. — Это другое. Я видела зеленый луч. Убивающее заклинание. Какие тут метафоры? Я знаю, о чем говорю, это… — Мисс Поттер, — не выдержав, грозно процедил Снегг, — мне что, необходимо предоставить Вам официальное заключение о причинах смерти? — какой в этом смысл, Салазар? Наверняка Снегг сам и будет его писать. — Вас ждет брат, — сухо продолжил Снегг. — Вам следует не выискивать виноватых, а поддержать свою семью. Поттер вздрогнула всем телом. По ее лицу прошлась серая тень, и от скользнувшей в изумрудных радужках смеси вины и обязательства скрутило внутренности. Малфой потянулся к Поттер, чтобы хотя бы легким прикосновением разделить с ней эту тяжесть, но она уже вскочила на ноги. До двери Поттер дойти не успела. Ее остановил голос Снегга: — Я не настаиваю, но рекомендовал бы Вам снять чужую мантию, мисс Поттер. Малфой едва сдержал раздраженный выдох. Это нелепо. Неужели лучше разгуливать по коридорам в короткой футболке, чем в слизеринской мантии? Поттер явно считала именно так. Сдернув с плеч мантию, она порывисто шагнула к Малфою. Он протянул руку, но Поттер положила ткань на подлокотник. Рассеянный взгляд едва коснулся его. Поттер бросила в пустоту: — Спасибо, — и торопливо выскочила за дверь. Малфой остался сидеть на диване, раздавленный и растерянный. Если Снегг так пытался отвлечь Поттер и вытеснить из ее головы все неудобные мысли, то он точно знал, куда давить. Но он относится к Поттер слишком бережно, чтобы с такой легкостью нажимать на болевые точки. Разве что вопрос слишком важный, чтобы заботиться о ее чувствах. Малфой медленно поднял голову, тут же сталкиваясь с пустым темным взглядом Снегга. Тот не выражал ничего. Снегг поджал губы и процедил: — Как Вы можете догадаться, мистер Малфой, у меня появились неотложные дела, — Малфой коротко кивнул. Спокойствие Снегга его больше не обманывало. Тот продолжил. — Но Ваша задача остается прежней. Займитесь списками. Как закончите, оставьте бумаги у меня на столе. Серьезно? И все? Это все, что Снегг собирается ему сказать? Он ведь помнит, где они с Малфоем столкнулись? Понимает, как это выглядит? Темный взгляд схлестнулся с серым. Малфой смотрел на Снегга с минуту, но вопрос так и не сорвался с языка. Тяжело сглотнув, он коротко кивнул и, поднявшись, двинулся к столу: — Да, профессор. Снегг кивнул и, резко развернувшись, вышел из кабинета. Малфой остался один с ворохом вопросов, которые никогда не позволит себе задать вслух.