Die, Die My Darling

Я должна была поддержать Гарри, но все пошло не по плану. В последнее время все с завидным постоянством идет не по плану. Когда я ворвалась в кабинет Макгонагалл, там ждал только Гарри. Вид брата не обнадеживал — он смотрел строго перед собой, сцепив пальцы в замок. Бледный, с растрепанными волосами и съехавшими с переносицы очками. Взгляд потухший, растерянный, мрачный. Я застыла в дверях, не понимая, что делать. Как подобрать слова? Что вообще может помочь? Все усугублялось тем, что я не испытывала особой скорби — начистоту, мне плевать на Дамблдора, — но отрицать, что его смерть — катастрофа, я не могла. Гарри же, в отличие от меня, казался убитым горем. Он словно потерял не только директора, лидера и наставника, но и кого-то очень близкого. Мерлин, я не могла с этим смириться. Нужно было принять чувства Гарри, попытаться разделить их, вникнуть, но от понимания его состояния слова только быстрее разбегались, мешая выдавить хоть что-то. Я не нашла ничего лучше, как подобраться к нему и сесть на диван рядом. Пара минут прошли в полной тишине — для меня идиотская бесконечность неловкости и пожирающей изнутри вины. Справляться с ней не получалось, и я потянулась к Гарри, стискивая в крепких объятиях и прижимаясь так близко, словно это могло перенять часть его боли. Гарри не реагировал так долго, что мне стало жутко, но потом он резко повернулся и обхватил меня обеими руками так сильно, что воздух вырвался из легких болезненным выдохом и кости хрустнули. Размыкать объятия Гарри не планировал. Он утыкался носом в мое плечо, я прижималась к нему, и мы покачивались вперед-назад, так и не издав ни звука. Не знаю, что произошло дальше. Не понимаю, как это возможно. Бездумная тишина и полное единение вытеснили все мысли, уничтожили эмоции и затянули в сон. Все поглотила темнота, но даже она не заставила ослабить объятия. Мне не снилось ничего. Я словно провалилась в невесомость, где нет ничего, кроме напряженного брата, его тепла и мягкого родного запаха. Я бы все отдала, чтобы остаться здесь и ни о чем больше не думать, но так не бывает. Кто-то трогает меня за плечо, а тепло Гарри отдаляется. Я цепляюсь за его мантию, но ткань выскальзывает из пальцев, а тихий голос брата пробивается в сознание: — Рони? Вставай. Тут папа. Я распахиваю глаза мгновенно. Остатки сна слетают, словно их смыла огромная ледяная волна. Дернувшись в сторону, я распрямляюсь на диване, приняв сидячее положение. Высокая фигура в мракоборческой мантии останавливается у двери. Полумрак кабинета скрадывает ее часть, но блики нескольких свечей все-таки выхватывают папино лицо. У меня спирает дыхание — словно ледяная лапа ужаса стискивается на горле. Лицо у папы бледное, взгляд мрачный и полный нечитаемой тьмы, а под глазами залегли пугающие тени. Губы не приподнимаются в приветственной улыбке. Ни намека на крохи радости, которые прежде всегда пробивались, стоило нам увидеться, что бы ни случилось. Папа порывисто двигается к нам, а я вскакиваю на ноги. Гарри делает то же самое. Мы поднимаемся как раз вовремя, чтобы папа стиснул нас обоих в крепких объятиях. Мазнув по мне быстрым изучающим взглядом, он треплет Гарри по волосам и охрипшим голосом спрашивает: — Ну, как вы? Как себя чувствуете? Я молчу, не представляя, что на это можно ответить. Раздавлено? Потеряно? Так, словно в Хогвартсе, прямо в начале учебного года, в кабинете директора кто-то убил Дамблдора? Гарри тяжело сглатывает и поднимает на папу мрачный взгляд. Голос у него подрагивает, когда он спрашивает: — Что случилось? Что там произошло? Все внутри сжимается. Я втягиваю голову в плечи, затравленно глянув на брата. Зачем он это спрашивает? Хочет докопаться до правды? Какие подробности ему нужны? Папа не торопится отвечать. Он отстраняется и, поведя подбородком, щурится. Я цепляюсь взглядом за его лицо и нахожу там отражение ожесточенной борьбы. В глазах мелькают знакомые непокорные огоньки, но папа все-таки сухо отзывается: — Колдомедики проводят экспертизу. Ведется расследование. Пока ничего точно сказать нельзя. Нельзя? Чушь, Мерлин. Все можно сказать наверняка, потому что я видела, что там случилось. Ну да, я помню, мои слова не прикрепить к мракоборческим отчетам. — Пап, — с нажимом повторяет Гарри, щурясь. Зеленый взгляд сталкивается с карим. Гарри не отворачивается, продолжая требовательно всматриваться в папино лицо. Он тяжело вздыхает и покачивает головой, начиная: — Там работает не только наш отдел. Слишком много разных специалистов слетелось, чтобы можно было разобраться. Словно специально мешают работать. Папа тут же жалеет о соскользнувших словах и прикусывает язык, а я вздрагиваю. Вцепляюсь в его руку и подаюсь вперед, уточняя, хотя уже знаю, что он ответит: — И какие предварительные выводы? Папа молчит так долго, что все опасения подтверждаются еще до того, как он отзывается: — По предварительным данным темное проклятие победило и привело к скоропостижной смерти. Уши закладывает. Я смотрю на папу и хлопаю ртом, пытаясь не провалиться в бездну паники. Гарри рядом толкается и возмущенно вскидывает голову. В зеленых глазах мелькают опасные огоньки. Он сжимает кулаки и гневно выпаливает: — Что? Мерлин, какая чушь! Они там что, ничего не понимают? Что за идиоты работают над расследованием? Да даже полному кретину понятно, что это... — Гарри! — предостерегающе выпаливаю я и тут же осекаюсь. С чего бы мне его останавливать? Я согласна с каждым словом. Вина тут же схлестывается вокруг, затапливая мысли, а Гарри яростно оборачивается и вскидывает руки, обрушивая аргументы на меня: — Что, Рони? Я не прав? Ты со мной не согласна? Ты... — Я согласна, Гарри. Это полный бред, — тут же признаюсь я, пытаясь остановить закручивающуюся в изумрудных радужках готовность доказывать свою правоту до конца. Едва ли это поможет. Гарри уже не остановить. Он открывает рот, но его прерывает строгий голос папы — непривычно сухой, потрескивающий и от этого жуткий: — Значит, так, — он шумно вздыхает и обводит нас тяжелым взглядом, а мы моментально затихаем, обернувшись. — Вы двое уже достаточно взрослые, чтобы кое-что понимать. Правда — мощное и сильное оружие, но мы не всегда можем им воспользоваться. Иногда слишком много сил противостоит ей. Боюсь, здесь подключены слишком многие связи, чтобы утаить правду. Мы можем принять это или многое потерять в бессмысленных попытках ее доказать. Я недоверчиво моргаю, переваривая услышанное. Папа не может так говорить. По крайней мере, это не может быть всем, что он хочет сказать. Разве что предисловие. Он сейчас продолжит, рассказывая, что планирует делать, как будет бороться с чудовищной ложью и как мы можем ему помочь. Но папа молчит. Я тяжело сглатываю, настороженно посматривая на него. Он вздыхает и, смягчившись, поддается на наши непонимающие растерянные взгляды, заявляя: — Никто из нас не знает наверняка, что именно там произошло. Он собирается продолжить, но я не позволяю. Вскинувшись, вцепляюсь в рукав папиной мантии и подаюсь вперед, с жаром проговаривая: — Вообще-то знаем. Я знаю, пап. Я видела это. Я... — Вероника, — собственное полное имя влетает в сознание отрезвляющей оплеухой. Папа наклоняется, всматриваясь в мое лицо и не позволяя отвести взгляд, и раздельно проговаривает, — мы обсуждали это сотни раз. Я не буду повторять уже известные тебе доводы. Сейчас важно не это. От серьезности в его голосе перехватывает дыхание. Папа смотрит на меня так внимательно, словно собирается выдать главное жизненное наставление. Он никогда прежде не говорил со мной в таком тоне. В горле пересыхает. Предчувствие скручивает внутренности, а папа подтверждает каждую неоформленную тревожную мысль, проговаривая: — Никто больше не должен слышать от тебя это, — он всматривается в мое лицо, пытаясь найти подтверждения, что я его поняла, но я не могу шевельнуться. Распахиваю глаза и натужно сглатываю, и он требовательно повторяет. — Никто больше. Ты должна молчать, слышишь меня? Я серьезно, Рони. Ни слова об этом. Этот вопрос не должен выйти за пределы кабинета. Даже если ты уверена, что никто больше не слышит, ты не должна это обсуждать. Я молчу. Онемевшие пальцы выпускают папину мантию. В висках набатом стучит отрицание. Он не может такое говорить. Только не папа. Если он готов отринуть правду, то что со всеми нами будет? Папа тяжело вздыхает и наклоняется ко мне, обхватывая ладонями щеки. Карий взгляд смягчается, и он ласково зовет: — Детка, посмотри на меня, — против контрастной нежности у меня нет ни шанса. Я послушно поднимаю подбородок, тут же проваливаясь в сочащуюся из папиного взгляда заботу и тревогу. — Это очень важно. Я хочу быть уверен, что ты меня услышала, — он поворачивается к Гарри и добавляет. — Вы оба. Папины ладони соскальзывают с моего лица. Я пошатываюсь, оседая на диван. Гарри тревожно поглядывает на меня, а я боюсь посмотреть на папу. Не хочу даже думать, что могу заметить на его лице. — Ты мне не веришь? — вопрос глухо слетает с языка. Я сглатываю и облизываю губы, отчаянно повторяя. — Даже ты мне не веришь? Тяжелый, полный усталости и сожалений вздох бьет по натянутым нервам, и я тут же виновато опускаю взгляд, уставившись в пол. Я не хотела расстраивать папу. Я никогда не хотела расстраивать хоть кого-то из близких. Разве я виновата, что мне досталась эта чудовищная способность? Что мне с ней делать, если она приносит только проблемы? Закидываться зельями и сходить с ума? Молчать? Никому не говорить о своих снах? Так тоже не далеко свихнуться. Шелест мантии заполняет кабинет. Папа подходит ко мне и опускается на корточки. Его пальцы стискивают мою ладонь, и он облизывает губы, доверительно начиная: — Конечно, я тебе верю, детка. Я никогда не сомневаюсь в ваших словах. Разве может быть иначе? Разве когда-нибудь мы с мамой давали вам повод считать по-другому? Нет. Годрик, разумеется, нет. Я не хочу, чтобы папа так думал. Не хочу, чтобы он выискивал ошибки, чтобы в его голове даже на мгновение появилась мысль, что они с мамой делали что-то неправильно. Моя семья всегда верила каждому нашему слову, всегда вставала на нашу сторону и ни разу не дала ни малейшего повода усомниться, что они безоговорочно нам доверяют. Но от этого только хуже. Что тогда заставляет папу сейчас не просто отказываться от моих слов, а еще и заглушать правду, запрещать даже заикаться о ней? Предположений слишком много, и ни одно из них не обнадеживает. — Что происходит, пап? — глухо спрашиваю я, закусив губу. Гарри опускается рядом, стискивая вторую мою руку. Он больше не пытается спорить и кричать. Только внимательно смотрит на папу, пока кабинет заливает тяжелая тишина. Лучше бы я не задавала этот идиотский вопрос. Иногда действительно лучше не знать настоящего ответа, а теряться в догадках и выбирать тот, который больше успокаивает. Я собственными руками лишила нас всех такой возможности. Папа распрямляется и прикрывает глаза на десяток секунд. От отражения внутренней борьбы на его лице сжимается сердце. Я словно вынуждаю его делать то, что он совсем не хочет. Что-то ужасное. Я не хочу, чтобы ему приходилось идти против себя, но, на деле, едва ли проблема действительно во мне. Папа открывает глаза и, обведя нас внимательным взглядом, тяжело начинает: — Здесь замешано слишком много всего. Слишком много сил брошено, чтобы выставить смерть профессора Дамблдора результатом старого проклятия, — он тяжело сглатывает и покачивает головой. Слова даются с трудом. — Любой, кто начнет возражать, сразу же попадет под прицел. Мы сейчас в не очень простом положении, — папа не конкретизирует, но я понимаю, что он говорит о нашей семье. Сложно не заметить, когда бесконечно бросаешься в драки из-за того, что кто-то решил перемыть кости твоему отцу. — Если наша семья в глазах других будет как-то — как угодно — связана со смертью Дамблдора, это сильно все усложнит. Люди сейчас не готовы слушать доводы разума. Они цепляются за любую чушь, которая поможет хоть немного успокоиться, — папа шумно выдыхает и отрешенно добавляет. — Иногда приходится проигрывать сражение, чтобы не проиграть войну. Я не могу больше совершать сомнительные поступки, они могут поставить под удар всю работу. А тогда мы потеряем возможность защищать остальных. Длинная речь прибивает меня к дивану. Гарри стискивает мою руку с такой силой, что становится больно, но я не двигаюсь. Смотрю папе под ноги, разглядывая кожаные темные ботинки, и пытаюсь унять навалившееся отчаяние. — Но дело даже не в этом, — совсем тихо признается папа. — Связь нашей семьи с Дамблдором может сильно ударить по вам. Мы и так под угрозой. Вы под угрозой. А разговоры о том, что всеми силами пытаются скрыть, только усугубят. Я не могу допустить, чтобы вы оказались в еще большей опасности. Он меня добивает. В горло толкается плотный ком, и я сглатываю его, вскинув голову. В груди разрастается волна несогласия. Наша безопасность — не та цена, которую можно заплатить за правду. Я не боюсь того, что может происходить. Гарри — тем более. — Нет, — вместо уверенного заявления, из меня вырывается жалкий детский протест. — Разве это стоит того, чтобы скрывать правду? Нельзя поддаваться, нельзя переступать через себя и играть по их правилам. Если мы откажемся от своих принципов, то кто вообще останется на стороне правды? Он не может делать такой выбор. Это же папа. Он всегда за справедливость. Всегда за правду. Всегда делает то, что должен, а не то, что хочет. Гарри весь в него. Эта чудовищная бескомпромиссность одновременно раздражает и восхищает. — Детка, — папа дергает головой, и меня касается пылающий уверенностью карий взгляд, — самое главное для меня — ваша безопасность. Нет ничего важнее, — он увесисто наклоняет подбородок, а у меня скручивает желудок. Я не готова это услышать. — Я сделаю все что угодно, чтобы вы не пострадали. Пойду на любые сделки с совестью. Для меня в жизни нет ничего ценнее, чем вы, и я никому не позволю вам навредить, что бы мне ни пришлось для этого сделать. По коже пробегаются ледяные мурашки. Слава Мерлину, что здесь никого больше нет, иначе папины слова вывернули бы, извратили и выставили совсем в другом свете. Я сама едва справляюсь, чтобы отогнать мысль о том, что писали в газетах. Все всегда сначала защищают близких. Это инстинкт. Это нормально. Это не преступление и нисколько не умаляет готовности отдать жизнь за других. Мерлин, я не хочу об этом думать. Взгляд отрешенно скользит по папиному лицу. Разговор явно дался ему непросто. Папа выглядит уставшим — не представляю, сколько он спал за последнюю неделю, — и таким измученным, что у меня вздрагивают губы. Глаза начинает щипать. Я изо всех сил пытаюсь скрыть это, но от папы никогда не ускользают такие детали. Он всегда слишком быстро считывает мое состояние — чтобы утешить и успокоить, поддержать и ободрить. В этот раз становится только хуже. Папа снова опускается на корточки передо мной и, всматриваясь в мое лицо, проникновенно проговаривает: — Я всегда буду выбирать вас, — он не сомневается ни мгновения. Я кусаю губы и не могу понять, что со мной происходит — внутри смешивается тепло от семейной заботы и отрицание. — Это не обсуждается. Я сдаюсь. Шмыгнув носом, я подаюсь вперед, соскользнув с дивана, и прижимаюсь к папе. Он тут же раскрывает объятия, позволяя нырнуть в его руки. Щека трется о мракоборческую мантию, и голова двигается в такт папиным вдохам, упираясь в его грудную клетку. Сзади тоже обволакивает тепло — Гарри обнимает меня со спины, присоединяясь к семейным объятиям. Как я могла усомниться? С чего вообще взяла, что папа должен считать как-то иначе? Стоя так, в окружении папы и брата, я остро ощущаю то, что раньше казалось простой повседневной мыслью. Я тоже сделаю что угодно ради них. Любые неприглядные поступки, все, что потребуется, чтобы защитить их. Что угодно. Мы все становимся способны на невообразимые вещи, чтобы защитить самых близких. Время растекается по кабинету, но папа легонько отстраняется. Перехватив мой взгляд, он тут же посматривает на Гарри и, вздохнув, заканчивает: — Я никогда не просил вас ни о чем подобном, — совершенная правда. Папа всегда позволял нам слишком много и не пытался решать, как нам себя вести, что делать и что говорить. — Но сейчас прошу. Пожалуйста, оставьте эту тему. Помогите мне защитить вас. В груди разливается тепло. Он мог бы попросить нас не мешать ему защищать нас, напомнить, сколько раз мы ходили по грани и создавали ему сложности, но папа говорит совершенно иначе. Благодарно улыбнувшись, я разжимаю пальцы, выпуская папину мантию, и киваю. Гарри повторяет мое движение. Если папа просит, то мы должны делать именно так. В этот раз мы должны отступиться.

***

На следующий день в Хогвартсе отменили занятия, объявив день траура. Его получилось пережить без особых проблем — провалиться в сон, провести весь день в комнате и не окунаться во всеобщую разбитость и затаившийся страх. Друзья благоразумно ничего не спрашивали, а у остальных и вопросов не возникало — официальная версия про проклятие пришлась всем по вкусу. Не так страшно, как мысль о том, что кто-то сумел пробраться в Хогвартс и убить директора прямо в его кабинете. Я старалась об этом не думать, а провалиться в беспамятство дремы и объятия брата оказалось лучшим решением. По крайней мере, рядом с Гарри приходилось беспокоиться о более важных вещах — брат почти не разговаривал, смотрел мрачно и тяжело и пропадал в своих мыслях. День прошел мучительно и странно, словно кто-то просто вычеркнул его из жизни. Хогвартс выдержал его, несмотря на всеобщую атмосферу скорби, траура и страха. Следующий оказался гораздо сложнее. Я и подумать не могла, что получится так. Идти на похороны Дамблдора не хотелось, но никто не спрашивал. Я бы, пожалуй, могла прикрыться плохим самочувствием и остаться в спальне. Едва бы это вызвало у кого-то подозрения. Перспектива заманчивая, но я отказалась от нее, решив не оставлять Гарри. Ему точно нужна поддержка. Я держала его за руку всю прощальную церемонию. Мы стойко перенесли толпу волшебников, заполнивших берег Черного озера — желающих попрощаться с Дамблдором оказалось так много, что их едва удалось вместить даже Хогвартсу, — вытерпели то и дело раздающиеся вокруг всхлипы, мрачные перешептывания и бесконечные потоки слез. Я изо всех сил пыталась проникнуться горем волшебников, но никак не могла понять. Они действительно скорбели о Дамблдоре? Мерлин, я просто не могу представить такое. Гораздо более очевидным казалось, что те, кто плакал, понимали, что директор бросил нас совсем не вовремя, оставил без защиты и покровительства, самим разбираться с таким огромным количеством бед, что становилось действительно жутко. В такую причину слез верилось гораздо проще, но я смотрела на Гарри и понимала — все-таки есть те, кто действительно огорчен смертью директора. Раз брат относится к их числу, то я не дам ни малейшего повода думать, что не понимаю или не разделяю эти чувства. Пока бесчисленные прощальные речи лились потоком, я внимательно осматривала тех, кто пришел проститься с Дамблдором. Так много знакомых лиц, что глаза разбегались, но волновало меня вовсе не это. Мамы не было. И папа не пришел. Я не сомневаюсь, что причина в работе, но едва ли готова поверить, что она одна. Последнее оглушающее открытие разнеслось над поляной вместе с голосом Люциуса Малфоя. Гарри стиснул мою руку так, что с губ слетел болезненный выдох, но я только погладила его кисть большим пальцем, пытаясь успокоить. В голове крутилась одна мысль — как я умудрилась не заметить чертовы платиновые волосы в толпе, пока осматривала всех. На самом деле, ответ простой — стоило взгляду зацепиться за платиновую макушку, как я мгновенно одергивала себя и отворачивалась. Думать о Малфое сейчас совсем неправильно, но мысли в голове разносились яркой острой вспышкой и рассыпались снопом искр. К фестралам. Я подумаю обо всем этом потом. Речь нашего уважаемого Министра затянулась. Пропитанная лицемерной скорбью, перечислением заслуг Дамблдора и явно написанная кем-то другим, она каждым чертовым словом разжигала внутри острый протест. Не удивительно, что когда церемония заканчивается, мы с Гарри на взводе. Я чувствую исходящие от брата волны гнева и ненависти физически и стискиваю его ладонь плотнее, пытаясь успокоить, но едва ли получается — я сама с трудом себя контролирую. Слава Мерлину, Люциус Малфой покинул Хогвартс одним из первых и под защитой толпы мракоборцев. Годрик, это просто смешно. От кого его защищают мракоборцы? От его друзей? Отличное распределение ресурсов. Подгоняемая раздражением и неуемной злостью, я уже поднимаюсь на крыльцо Хогвартса, когда сзади разносится родной хрипловатый голос: — Гарри! Эй, принцесса! Я оборачиваюсь так резко, что кудри ударяют по лицу, и, не разжимая пальцы, бросаюсь в сторону Сириуса. Гарри тащится за мной, и с его лица только на мгновение слетает серая тень отрешенности. Упасть в объятия Сириуса — лучшее, что могло со мной случиться. Я с радостью ныряю в них и тут же втягиваю носом знакомый аромат машинного масла, можжевельника и табака. Сириус стискивает меня покрепче и, постояв так с десяток секунд, выпускает. Быстро коснувшись губами моего лба, он поворачивается к Гарри и, окинув его внимательным взглядом, пожимает руку. Сириус наверняка видит, что Гарри переживает смерть Дамблдора сильнее остальных, но ничего не говорит. Может, в этом есть доля логики — ничего не делать и позволить Гарри пережить эмоции. Рано или поздно он должен смириться с тем, что случилось. — Как ты здесь? — не веря, что Сириус пришел по своей воле, выпаливаю я, не подумав. Мотнув головой, виновато прикусываю язык и тут же добавляю. — Пришел выразить почтение? Серый взгляд проскальзывает по моему лицу внимательной вспышкой. Сириус поводит плечами и отзывается: — Кто-то должен был. У меня получилось вырваться с работы, — мотнув подбородком, он торопливо добавляет. — Римус с Тонкс тоже тут были, Артур и Молли, но им пришлось уйти. Они хотели с вами повидаться, но не то мероприятие, чтобы мило болтать. Я понимающе киваю и облизываю губы. Мысли судорожно мечутся в голове, и я не могу сдержать рвущуюся наружу фразу: — Мамы с папой нет. Это не вопрос. Я прекрасно знаю, что они не пришли. Если бы они были тут, то уже оказались бы рядом. Сириус кивает, словно я сомневаюсь, и, всего лишь на мгновение замявшись, быстро сообщает: — Дежурства. Не всегда есть возможность все бросить даже по такому случаю. Я осекаюсь, подняв голову, и внимательно всматриваюсь в лицо Сириуса. Может быть, простая случайность. Может, Сириус отвлекся, задумался или просто потерял суть разговора — заминка длилась всего ничего, почти неощутимо, но предчувствие навязчиво ввинчивается в сознание, не позволяя списать все на случайность. Гарри поднимает голову. В изумрудных глазах пробивается настороженность, вытесняя отрешенность. Он щурится, рассматривая Сириуса, и с нажимом уточняет: — Что-то случилось? Сомнения отражаются на лице крестного слишком отчетливо — секундное движение черных бровей, рывок уголками губ, проскользнувшая на лбу складочка. Сириус видит, что мы легко подмечаем все эти детали, и тяжело вздыхает, сдаваясь. Вскинув голову, он бегло осматривается и дергает подбородком. Мы послушно спускаемся с крыльца и обходим его, остановившись в безлюдном закутке. От любопытных глаз ограждают пышные кустарники утесника. Осмотревшись еще раз и не обнаружив угрозы, Сириус подбирается к нам ближе и понижает голос, начиная: — Сохатый взял с меня слово, что я ничего вам не скажу, — он выдерживает паузу, а я уже почти начинаю его умолять и приводить миллион аргументов, но Сириус в них не нуждается. Тряхнув черными кудрями, он заявляет. — Но предчувствие подсказывает, что вам бы лучше узнать все раньше. Одному Мерлину известно, чем все это может закончиться. Мое предчувствие подсказывает, что Сириус не обрушит на нас внезапные хорошие новости. Гарри напряженно щурится, всматриваясь в его лицо, и подается вперед. Я облизываю губы и стискиваю края мантии. Сириус выдыхает, словно в последний раз взвешивая все за и против, и наклоняется, понижая голос: — Кто-то копает под Джима. Думаю, вполне очевидно, кто. Сейчас навалилось подозрительно много мелких проблем, но есть все основания полагать, что в ближайшее время произойдет что-то более серьезное. Мелкие проблемы? Типа этой чудовищной статьи в «Пророке»? Мерлин, если это мелкая проблема, то что вообще Сириус подразумевает под «серьезным»? Сердце спотыкается, ускоряя ритм, и мысли разбегаются, подкидывая слишком много вариантов. Они ведь не могут навредить папе. Нельзя напасть на главу мракоборческого центра просто так. Нельзя сделать что-то действительно чудовищное. Это немыслимо. Да и папа не какой-нибудь простак, который не умеет пользоваться палочкой. Он может за себя постоять. Они не на того нарвались. Папа всегда справлялся с любыми проблемами, а сейчас он ждет их, значит, готов. Пока я мысленно пытаюсь успокоить себя неубедительными аргументами, Гарри стискивает кулаки и цепко уточняет: — Что, например? — ему явно гораздо лучше удается держать себя в руках — в глазах брата мелькают сосредоточенные огоньки ярости, но он пытается разобраться. — О чем ты говоришь, Сириус? Крестный тяжело вздыхает и покачивает головой. Пауза такая долгая, что мысли в голове начинают сводить с ума. Я нетерпеливо дергаю подбородком, и Сириус пожимает плечами, все-таки отзываясь: — Если бы мы знали. От них можно ожидать чего угодно, — легко уловив панический огонек в моих глазах, он тут же добавляет. — Но Сохатый не собирается так просто сдаваться. Он ни за что не отступится и никому не позволит навредить вам или себе, — облизнув губы, Сириус выдавливает обнадеживающую улыбку. — Просто имейте в виду и постарайтесь пока не давать лишних поводов для всяких глупых разговоров. В груди что-то обрывается и падает в желудок. Если даже Сириус просит нас быть осторожней и не влезать в неприятности, то дела действительно плохи. Подтверждения ярче не найти. Сглотнув сухость во рту, я медленно выдыхаю и протягиваю: — Как мама? Сириус улыбается и с готовностью переключается на более радостную тему: — О, за нее точно можете не переживать. Вот кто-кто, а Лили Поттер никому не позволит и слова сказать против нее или ее семьи, — он заговорщицки подмигивает и добавляет почти шепотом. — Я знаю ее со школы. Она страшна в гневе. Удивительно, но Сириусу удается на мгновение развеять мрачную атмосферу, повисшую между нами. Я неуверенно улыбаюсь, а он треплет нас по головам и добавляет уже бодрее: — Не думайте об этом слишком много. Просто имейте в виду, что ситуация сейчас непростая, — улыбнувшись, он сжимает мое плечо. — Но мы разберемся. Мы здесь, чтобы позаботиться о вас. Ласковый серый взгляд проскальзывает по моему лицу, и в нем отражается столько вины и сожалений, что у меня сжимается сердце. Сириус словно извиняется просто за то, что они допустили такую ситуацию, но в этом совершенно точно нет их вины. Я не могу оставить Сириуса с такими мыслями. Потянувшись к крестному, я снова попадаю в его объятия и заставляю себя улыбнуться, легко заявляя: — Конечно. Мы ни на секунду не сомневались. Сириус замирает на мгновение, а потом благодарно улыбается. Коснувшись губами моего затылка, он все-таки отстраняется и выдыхает: — Отлично. Мне пора возвращаться на работу, — легко заметив мой сожалеющий выдох, он усмехается и тут же заявляет. — Но скоро увидимся. Мне удалось выбить дежурство в Хогвартсе через пару дней. Пошлю вам весточку, когда именно. Новость кажется действительно радостной. Увидеть Сириуса так скоро снова — лучшее лекарство от мрачных мыслей и плохого настроения. Вскинув брови, я недоверчиво округляю глаза и уточняю: — И тебе разрешили? Сириус усмехается и, подмигнув мне, легко пожимает плечами: — У меня есть кое-какие связи среди начальства, — кивнув, он добавляет. — Ну и я очень хорошо умею убеждать остальных. В этом я не сомневаюсь ни на секунду. На губах даже застывает пусть слабая, но искренняя улыбка, и мы прощаемся с Сириусом в более спокойной атмосфере. Я провожаю крестного взглядом, пока он не скрывается из виду. Я бы простояла так, жмурясь под ласковым осеннем солнцем, бесконечно, но голос Гарри выводит из отдаленных мыслей: — Я хочу вернуться в спальню, Рони. Пойдешь? Повернувшись к брату, я внимательно всматриваюсь в его лицо. Едва ли он сейчас действительно хочет, чтобы я не отходила от него ни на шаг. Как бы мы ни были близки, как бы я ни старалась, Гарри прекрасно знает, как я относилась к Дамблдору. Я могу разделить его боль, но понять ее едва ли могу. Через это ему придется пройти самому. Покачав подбородком, я выдыхаю: — Я бы немного прошлась. Надо подумать обо всем этом, — столкнувшись со взглядом брата, я тут же добавляю. — Я зайду на ужин, когда он начнется, и принесу тебе пару сэндвичей. Даже не думай, что сможешь запереться в комнате. Гарри улыбается устало, но тепло, и кивает. Наклонившись, он касается губами моего лба и, приобняв, доводит до входа в замок. Здесь мы разделяемся. Гарри идет в Хогвартс, а я сворачиваю в другую сторону, собираясь побродить по окрестностям. Не все гости уже разошлись, и я старательно избегаю их, боясь столкнуться с кем-то знакомым. Видеть кого-то или с кем-то разговаривать нет никакого желания, поэтому я решаю обойти Хогвартс с другой стороны. Как только поворот отрезает меня от приглушенных голосов, становится спокойней. Я втягиваю в легкие теплый осенний воздух и прикрываю глаза, инстинктивно шагая по знакомым дорожкам. Мощенная крупными серыми камнями тропинка виляет, а я рассматриваю знакомые ряды зеленеющих деревьев и пышные кусты можжевельника. Легкий ветерок отбрасывает с глаз кудряшки. Стоит снова свернуть, как взгляд цепляется за знакомую долговязую фигуру, а рыжее пятно взращивает панику. К этой встрече я совершенно точно не готова. Мысленно отругав себя за трусость, я все равно резко оборачиваюсь и стремительно шагаю в противоположную сторону, но знакомый голос удивленным вскриком ударяет в спину: — Рони? Рони, стой! Мерлин, нет. Я не хочу видеть Фреда Уизли. Не готова с ним разговаривать. Какого дракла вообще он ведет себя так, словно все в порядке и ничего не произошло? Я ускоряю шаг, упрямо пытаясь сделать вид, что ничего не слышу, хотя понимаю, как нелепо это выглядит. Надо было взять с собой плеер. Так была бы хоть какая-то отговорка. Сбежать не выходит. Широкая ладонь опускается на мое плечо со спины. Я вздрагиваю и резко выдыхаю, а сердце ускоренно ударяет в грудину. В памяти тут же вспыхивает наш последний разговор, но вместо злости на Уизли меня захлестывает прилив стыда. Мерлин милостивый, что вообще на меня нашло, раз я решила вытворять такое? И что мне теперь сказать? Привет, Фред, давно не виделись, не передумал? Сжавшись, я все-таки разворачиваюсь, и слова, вертящиеся на языке, застревают в глотке. Лицо Уизли выдает неподдельное удивление — рыжие брови сведены, в карих радужках сквозит беспокойство. — Привет, — выдыхает Уизли, стискивая меня в быстрых объятиях и тут же отстраняясь. — Я тебя звал. Не слышала что ли? Одного этого прикосновения достаточно, чтобы понять, что я ошиблась. В груди тут же скручивается очередная вина. С моей стороны перепутать близнецов — настоящее преступление. Могла бы сразу понять, что Фред не стал бы вот так радостно махать мне и как ни в чем не бывало звать. — Привет, — я выдавливаю из себя слова, пытаясь спрятать облегченный выдох. Разговор с Джорджем — далеко не самое страшное, что могло со мной случиться. Его я уж точно вынесу без проблем. — Прости, задумалась. В последнее время столько всего навалилось. Уизли понимающе поджимает губы и кивает. Карий взгляд изучающе проскальзывает по моей фигуре, и Джордж все-таки спрашивает: — Как ты, Рони? Прости, что не проводили, получили задание от Ордена, а там — сама понимаешь — нельзя отпроситься. Мы хотели прийти на вокзал. Фред очень расстроился, когда понял, что мы не попадаем, — я удивленно распахиваю глаза, а Джордж словно не замечает. Он мрачнеет и стискивает кулаки, добавляя тише. — Лучше бы нам было прийти. Спорное заявление. Если бы они пришли, в списке тех, за кого пришлось волноваться, добавилось бы еще двое. — Лучше бы никому туда не приходить, — не сдержавшись, едва слышно выдыхаю я. Джордж осекается и, помедлив, кивает. В этом его основное отличие от Фреда. Он способен прислушаться к голосу разума, а не действовать на эмоциях, отринув здравый смысл. — Лучше бы Пожирателям туда не заявляться, — грозно заявляет он. Да, пожалуй, это идеальный вариант. Жаль, что они к нам не прислушиваются. Я киваю, решив не озвучивать свои мысли, и неловко поглядываю по сторонам. Меня не отпускает очевидная мысль — если Джордж здесь, то и Фред должен быть где-то рядом. Когда я их перепутала, то смирилась с неизбежной встречей, а теперь она не состоялась и внутри разрастается страх и нежелание пересекаться с Фредом. Джордж или не замечает мои нервные мотания головой, или не хочет их комментировать. Он облизывает губы и аккуратно уточняет: — Вы вообще как? — передернув плечами, Джордж исправляется. — Ты как? После этой ужасной статьи. Я знаю, он не мог не спросить, но разговаривать на эту тему совсем не хочу. Одного слова о проклятой статье хватает, чтобы внутри свернулось и пульсировало раздражение и готовность бросаться на всех без разбора. Передернув плечами, я морщусь: — Сам-то как думаешь? — виновато прикусив язык, я шумно выдыхаю и добавляю. — Чуть не разнесли весь Хогвартс бесконечными драками, отняли у факультета кучу баллов, я сломала Эйвери руку. Джордж хмыкает и понимающе кивает, присвистнув: — Повезло, они отделались малой кровью, — сощурившись, он пытается скрыть сочувствующие нотки в голосе, но ничего не выходит. — Все еще болтают? Я неопределенно отзываюсь: — В Хогвартсе всегда болтают. Любят разносить всякую чушь. Джордж понимающе кивает и, замявшись, выдает: — Слушай, ты прости, что мы сразу с вами не связались. Мы хотели. Фред особенно. Он написал тебе писем десять, но все полетели в камин. Я осекаюсь, медленно сводя брови. Зря Джордж это сказал. Я не понимаю, как должна отреагировать на это признание, но Джордж меня опережает. Он вцепляется внимательным взглядом в мое лицо и как бы невзначай бросает: — Он, кстати, тоже здесь. Очень хотел с тобой встретиться. Меня передергивает. Губы вздрагивают, и я запоздало поджимаю их. Скрестив руки на груди, выпускаю медленный выдох и покачиваю головой: — Брось, Джордж. Сомневаюсь, что он хочет со мной разговаривать. Не думаю... — Рони, — Уизли отбрасывает всю непринужденность и шагает ко мне, не позволяя договорить, — ты не хуже меня знаешь, что это не так. Что бы там между вами ни произошло, Фред очень сожалеет. Вот уж поверь, я каждый день смотрю, как он места себе не находит из-за вашей ссоры. Что бы он там тебе ни наговорил, он этого не хотел. Скептически поморщившись, я поджимаю губы. Я знаю Фреда очень давно. Слишком давно, чтобы считать, что он действительно хотел меня обидеть. Да и разве сделал он что-то действительно обидное? Я заслужила каждое чертово слово, каждый его выпад. Он сказал все так, как есть. Я тоже хороша. Незачем было устраивать этот цирк. Это просто нелепо. Столкнувшись с внимательным взглядом Джорджа, я щурюсь и заявляю: — Да ладно, Джордж. Прекрати делать вид, будто не знаешь, что случилось, — Джордж вскидывает руки ладонями вперед, собираясь меня переубедить, но я его опережаю, заявив. — У меня тоже есть брат-близнец. Я знаю, как это работает. Раньше работало. Но то, что у нас с Гарри все вышло из привычного русла, не значит, что и у остальных так же. Твой близнец знает о тебе все. Иначе и быть не может. Я ни за что не поверю, что Фред не поделился с братом. И речь тут вовсе не об уважении. Я даже не могу злиться, что он посвящает брата в такие подробности наших отношений. Если кто-то и может понять, что это естественно и нормально, то именно я. Джордж мнется с десяток секунд, а потом нехотя кивает. Подавшись вперед, он всматривается в мои глаза и, перехватив взгляд, заявляет: — Раз так, Рони, то ты точно должна понимать, что я не вру. Ему действительно очень жаль. Все были на взводе. Он просто, — Джордж запинается, но потом взмахивает рукой и перестает подбирать слова, — слишком долго в тебя влюблен. Какая разница, Мерлин? Какое все это имеет значение сейчас? Несмотря на абсолютную неуместность всего этого разговора, внутри зарождается чувство вины, но я упрямо его отгоняю. Мы оба виноваты в том, что случилось. Не только я. Фред тоже хорош. Джордж смотрит на меня так, словно готов отбивать бесконечные нападки, но я-то уж прекрасно знаю, что именно тем, в кого влюблен, можно наговорить столько всего, что вина будет тащиться за тобой ни один месяц. В этом упрекать Фреда я не могу. Медленно вдохнув, я облизываю губы и наклоняю голову, понизив голос: — Ему пора бы понять, что ничего не получится, — встретив во взгляде Джорджа несогласие, я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Вот кто наверняка поддерживает брата и убеждает, что все еще может наладиться. Впрочем, Джордж заботится о Фреде. Я знаю это не понаслышке. Он ни за что не позволит брату страдать. Значит, и от этого разговора можно попытаться добиться пользы. Прежде чем Джордж выдает миллион разумных аргументов, почему мы с Фредом идеальная пара — к слову, сомневаюсь, что я смогу опровергнуть хоть один, — я перехватываю его взгляд и честно признаюсь: — Ты же заботишься о нем. Хотя бы ты должен понимать, — облизнув губы, я нахожу на лице Джорджа отражение сосредоточенности и облегченно продолжаю. — Я просто не могу с ним так поступить. Фред слишком дорог мне, чтобы я обманывала его и пользовалась его чувствами. Вот почему это был Рой. Вот почему я никогда не позволю себе так поступить с Фредом. Вокруг нас повисает тяжелая мрачная тишина. Легкий шелест листвы разбавляет ее, но я все равно неловко путаю пальцы в рукавах мантии и то и дело бросаю взгляды за плечо Джорджа, словно нас кто-то может подслушивать. Когда мне начинает казаться, что мы так и простоим, Джордж покачивает головой и заявляет: — Я понимаю, Рони. Но вот ему об этом и скажи, — удобно. Как убеждать брата, что все наладится, так он готов, а вот приносить такие новости должна я. Я не успеваю заявить, что вообще-то буквально это Фреду и говорила, когда Джордж расплывается в широкой улыбке и взмахивает руками. — Кстати, а вот и он. Я совершенно не готова к этой встрече. От посветлевшего лица Джорджа сводит внутренности. Дыхание сбивается, и я упрямо стою на месте, не решая повернуться, словно это поможет. Словно если я не вижу Фреда, то и он меня не заметит. Почему-то это не срабатывает. Я слышу аккуратные шаги, но все равно вздрагиваю, когда за спиной раздается вкрадчивый знакомый голос: — Привет, Рони. В груди что-то болезненно сжимается. Виноватые нотки пропитывают каждый звук. Фред никогда не разговаривал так. Куда из его голоса пропали все радостные колокольчики? Мерлин, я не могла их уничтожить. Никто не имеет права лишать магический мир света и радости в лице Фреда Уизли. Обернувшись, я сглатываю колючий ком в горле и выдавливаю из себя только скомканное: — Привет, Фред. Кажется, я из себя ни звука больше не вытолкну. Взгляд мечется по окрестностям, цепляясь то за деревья, то за виднеющиеся башни Хогвартса, то за окна, то за тропинку. Что угодно, лишь бы не смотреть на Фреда. — Я пойду, — жизнерадостно заявляет Джордж, словно делает нам огромное одолжение. На деле, он меня просто подставляет. — Держись, Рони. Пиши, если что. Мы всегда рады помочь. Он сгребает меня в охапку, обнимая напоследок, а я вцепляюсь в него так, словно это поможет оттянуть момент разговора с Фредом. Джордж аккуратно высвобождается из моей хватки и, потрепав по голове, как ни в чем не бывало двигается в сторону Хогсмида, отдаляясь от нас. Глупо рассчитывать, что один близнец не встанет на сторону другого. Я уж точно не должна вестись на это и верить, что Джордж может разделить мое мнение. Я провожаю удаляющегося Уизли взглядом, пока он не скрывается за углом здания, и даже после этого слепо смотрю на мощеную дорожку, пока сзади не раздается неуверенный голос: — Ну, как ты, Рони? Мерлин, избавь от этих вежливых вопросов. Будто это действительно то, что Фред хочет сказать. Я не могу слышать от него эти жалкие попытки заговорить, но оборачиваюсь и, уставившись под ноги, неопределенно повожу плечами: — Как все. Хорошего мало, но приходится держаться. Фред понимающе кивает и облизывает губы. Между нами повисает неловкая пауза. Я могла бы ее заполнить, задав встречный вопрос, но не могу выдавить его из себя. Неловкость в диалоге с Фредом кажется чем-то противоестественным. Настолько неправильным, что я начинаю сомневаться в реальности происходящего. Так не должно быть. Как мы до этого довели? Фред шумно выдыхает и протягивает: — Я волновался за тебя. Сначала из-за нападения, потом из-за этой ерунды в газетах. Мы... — Я в порядке, — прерываю, мотнув головой, и заставляю себя вежливо улыбнуться. — Спасибо. Если он сейчас начнет оправдываться за то, что не написал, я сойду с ума. Выхвачу палочку и сотру Фреду память, чтобы он перестал мучаться нашим последним диалогом. Я бы даже не возражала, если бы кто-нибудь решил стереть мои воспоминания. Фред перехватывает мой взгляд, и я уже не могу отвернуться, прикованная к месту виноватыми всполохами в карих радужках, а он медленно начинает: — Слушай, Рони, прости за наш последний разговор, — Фред дергает головой, и рыжая челка спадает на глаза. — Не было ни дня, когда бы я не жалел о том, что там наговорил. Правда, не знаю, что на меня нашло. Если не остановить, он продолжит нести эту чушь бесконечно. Я не могу ее слушать. Не хочу грубить Фреду, но вместо запланированного предложения забыть обо всем из меня вылетает мрачная, пропитанная сожалением фраза: — Разве? Брось, Фред, ты сказал именно то, что думаешь. Все верно. Зубы тут же впиваются в нижнюю губу, и я растерянно опускаю голову. Я не хотела говорить ничего подобного. Так себе способ закончить разговор. Придумать что-нибудь, что может исправить эту чудовищную оплошность, так просто не выходит. Фред покачивает головой и, смахнув с лица волосы, протягивает: — Нет, Рони, не совсем, — я вскидываюсь, чтобы огрызнуться, но он поднимает руку, не позволяя вмешаться. — Во мне говорила ревность и обида, правда. Я не могу и не планирую обвинять тебя в том, что ты меня не любишь. От искренности из легких выбивает воздух. Я хлопаю ртом, растеряв все слова, и сердце болезненно сжимается от гримасы на лице Уизли — он скорбно сводит брови и поджимает губы. Что я могу ответить? Убеждать его, что все не так? Рассказывать о своих причинах? Признаться, что все шансы на взаимность убила болезненная ненормальная любовь к Драко Малфою? Да она убила не только шансы. Она медленно, методично, чудовищным ядом разъедает меня саму. Еще немного, и вообще ничего не останется. Облизнув губы, я вцепляюсь взглядом в переносицу Фреда, чтобы позорно не отворачиваться, но и не смотреть ему в глаза, и на одном дыхании выпаливаю: — Ты прости, но я действительно не хочу пользоваться твоими чувствами и тобой. Я просто, — задохнувшись словами, я нервно стискиваю края мантии, — не могу так поступать с тобой. Так уж вышло. Я не могу исправить то, что чувствую. Прости. Все. Мне больше нечего ему сказать. Любая следующая фраза сделает только хуже. Я и так едва вытолкнула из себя эти слова, а теперь внутри зарождается легкая дрожь от сказанного. Фред шагает ко мне, и я невольно вздрагиваю. Он легко перехватывает мою руку, и от теплого вкрадчивого прикосновения скручиваются внутренности. Голос Фреда звенит уверенностью, и он заявляет: — Тебе не за что извиняться, Рони. Я не собираюсь обвинять тебя за твои чувства. Ты можешь влюбиться в кого угодно, — поморщившись, он усмехается и добавляет. — Даже если я считаю, что мелкий змееныш этого совершенно не достоин, — Фред нарочито тяжело вздыхает и патетично заканчивает. — Любовь вообще несправедлива и непредсказуема. Везет всяким мудакам. Столкнувшись со взглядом Фреда, я не могу сдержать улыбку, заметив там насмешливые огоньки. Фыркнув, я копирую его тон и драматично отзываюсь: — А они этого совершенно не ценят. Поняв, что только что сболтнула, я виновато прикусываю язык и порывисто отвожу взгляд, но Фред не позволяет мне погрузиться в пучину вины. Наклонившись, он заглядывает мне в лицо и, улыбаясь, убеждает: — Все в порядке, Рони. Ты можешь говорить такое, — распрямившись, он вздыхает и заявляет. — Я все понял и осознал. Больше не побеспокою тебя с намеками и прочими неприятностями, но ты все еще моя лучшая подруга. Поэтому ты вполне можешь обсуждать со мной что угодно, — подмигнув, он красноречиво двигает бровями и поясняет. — Даже своих парней. Я справлюсь. Фред говорит так спокойно и взвешенно, что мне мгновенно становится легко. Как раньше. Без всех этих недомолвок и сложностей. Я словно окунаюсь в привычные ласковые воды и только сейчас понимаю, насколько мне их не хватало. Стоило бы подумать о том, насколько Фреду это все непросто, но с ним становится так легко и уютно, что я с готовностью подхватываю его тон и насмешливо уточняю: — Даже если эти парни ведут себя, как полные уроды? В карих радужках мелькает недовольство. Фред морщится и, прищелкнув языком, возмущенно отзывается: — Имей совесть, Рони. За кого ты меня принимаешь? — уловив секундную испуганную тень на моем лице, он тут же добавляет. — Разве я могу оставаться в стороне и не желать сказать пару ласковых тому, кто обижает мою лучшую подругу? Вот уж нет. Попробуй предложить Гарри такие условия, хотел бы я увидеть, как он отреагирует. Усмехнувшись, я понимающе киваю. Тут даже представлять нечего. Гарри сначала бьет, а потом разбирается, кто прав, а кто виноват. С этими гриффиндорцами всегда оказываешься между двух огней. Мерлин, будто я лучше. Переступив с ноги на ногу, я облизываю губы и стираю с лица улыбку: — Хорошо, Фред. Но и ты прости меня. Я все-таки перегнула в последнем разговоре. Не стоило так себя вести. Пауза длится не дольше десятка секунд. Не думаю, что Фред действительно задумывается, скорее, создает видимость, чтобы я не сомневалась, и наконец легко пожимает плечами: — Брось, Рони. Мы оба хороши. Давай перешагнем через это и вспомним, что у нас есть кое-что более ценное, чем обиды друг на друга. Он прав. Такую дружбу нельзя потерять. Нельзя отказаться от нее, надо беречь и оберегать от всяких глупостей, которые пытаются ее разрушить. Улыбнувшись, я киваю, а Фред тут же обнимает меня за плечи. Я медленно выдыхаю, прислушиваясь к ощущениям, и понимаю, что в этом прикосновении нет ничего тревожного. Не знаю, как это возможно. Может, нам все-таки надо было перейти эту грань и наговорить друг другу гадостей, чтобы наконец-то расставить все по местам. — Проводишь меня? — уточняет Фред, а я с готовностью киваю, и мы двигаемся по дорожке. Я даже не рассчитывала, что желание пройтись действительно поможет развеять тревогу и тоску, но Мерлин любит преподносить сюрпризы. После разговора с обоими Уизли становится спокойней. Я даже умудряюсь ненадолго выгнать из головы назойливое волнение за папу и остальных.

***

Подлив Гарри в тыквенный сок умиротворяющий бальзам, я не испытываю ни малейших угрызений совести. Это не попытка отмахнуться от проблем брата. Это безвредный способ помочь ему перешагнуть через сложный период. Гарри нужно хорошенько поспать. Он заслужил долгий крепкий сон, и я выхожу из его спальни, только убедившись, что Гарри поужинал и бальзам подействовал. Оставаться в гостиной не хочется. Я вообще не могу долго находиться рядом с друзьями. Никто ничего не спрашивает и не выпытывает у меня подробности, но все знают о сне, и неозвученный вопрос повисает между нами каждый раз. Я не могу не замечать настороженные взгляды и напряжение. Никто не понимает, что происходит. Можно было бы поверить в официальную причину смерти Дамблдора, если бы друзья не знали, что сны еще ни разу не ошибались. Я не хочу об этом думать. Внутри так яростно схлестывается вечное неистребимое желание добраться до правды и уверенность в том, что эта правда не принесет ничего хорошего, что все силы уходят на борьбу с самой собой. Можно решить, что это к лучшему. Подхватив сумку с учебниками, я выскальзываю в коридор. Завтра учебный процесс возобновится после двухдневного перерыва. Едва ли кто-то из преподавателей станет строго спрашивать домашнее задание, но накапливать долги не хочется. Тем более я точно знаю безусловный закон Хогвартса — события всегда только набирают ход. Если так начинается учебный год, то страшно даже предполагать, что будет дальше. Я могла бы пойти в Библиотеку, но едва ли смогу написать два реферата по трансфигурации за оставшийся до отбоя час. Да и там можно наткнуться на кого-то. Едва ли найдется много учеников, которые решили сразу после похорон Дамблдора отправиться в библиотеку, но рисковать лишний раз не хочется. Да и зачем, если в Хогвартсе есть место, принадлежащее только мне? Не только мне, если начистоту, конечно, но Гарри спокойно спит и вряд ли собирается в Выручай-комнату в ближайшую пару часов. Добраться до восьмого этажа получается без происшествий. Становится даже не по себе. Хогвартс словно вымер. В коридорах никого. Похоже, все отсиживаются в гостиных, пытаясь осмыслить и принять смерть директора. На самом деле, я понимаю. Сложно смириться с тем, что человек, который казался неуязвимым, единственным гарантом безопасности, умирает так внезапно, да еще и озвученные причины смерти слишком простые. Как мог сильнейший волшебник всех времен погибнуть от идиотского проклятия? Пусть даже очень сильного, темного, жестокого. Пусть даже боролся долго. Мерлин, к черту. Я не хочу проваливаться в эти мысли. Хватит с меня того, что я слушала все эти бредни во время похорон. Выдохнув, я останавливаюсь перед стеной и представляю знакомую комнату. На мгновение в голове мелькает мысль — может, вернуться в ту, где я варила зелья для Малфоя с Забини, — но я тут же от нее отмахиваюсь. Сомневаюсь, что смогу там сосредоточиться и сделать хоть что-то. Каждый дюйм знакомой обстановки пропитан воспоминаниями, и я совсем не готова с ними сталкиваться. Серая стена вздрагивает и рябит, а потом в ней проступают очертания двери. Я быстро оглядываюсь по сторонам и дергаю ручку, проскальзывая внутрь. Все та же комната из номера в Италии. В груди мгновенно разливается теплая трепетная тоска — от этого вида всегда вспыхивает ностальгия. Я выдыхаю и останавливаюсь у двери. В комнате царит легкий полумрак. Я сглатываю, тут же вспомнив, что и это место омрачено дурацкими воспоминаниями. О чем вообще я думала, когда приводила сюда Малфоя? Это же настоящее безумие. Могла выбрать совершенно любое место, но вот так запросто, без сомнений пустила его в самое сердце. Идиотка. Обняв себя за плечи, я шагаю вперед, но взгляд тут же цепляется за аккуратное движение — от окна отделяется высокая фигура. Сердце подскакивает к глотке, и я дергаю рукой, вытаскивая палочку. Метнуть в фигуру заклинание я не успеваю — останавливает знакомый тихий голос: — Спокойно, Поттер, это я. Это он, Мерлин. О каком спокойствии может идти речь? Волна облегчения тут же захлебывается смесью раздражения и подгибающей колени грусти. Годрик, ну почему он здесь? Зачем? Именно в этой чертовой комнате. Это просто несправедливо. Малфой подходит ближе, позволяя редким свечам выхватить его лицо. Я прикрываю глаза и мотаю головой, но фигура Малфоя никуда не исчезает. Это действительно он. Какого дракла? — Что ты здесь делаешь? — бессильно выдыхаю я, бросив попытки разобраться в переплетающихся внутри чувствах — на мгновение кажется, что я нашариваю там радость, и поэтому тут же в ужасе отказываюсь разом от всех мыслей. Малфой подходит к деревянному круглому столу и спокойно отзывается: — Хотел с тобой поговорить. Решил, что ты придешь сюда. Хотел поговорить? А что насчет того, хотела ли этого я? Мерлин, да кого я обманываю? Будто Малфоя хоть когда-то волновали мои желания. Одернув лямку сумки, я спрашиваю совсем не то, что собиралась: — Почему именно сюда? Как ты понял? Что-то мелькает в серых радужках, а, может, это просто блик свечей. Малфой проходится по мне непроницаемым взглядом и понижает голос: — Ты разве забыла, Поттер? Я обещал, что всегда смогу тебя найти. В потрескивании свечей и полумраке его слова звучат жутко. Годрик, будто такое можно забыть. Все это время я только нахожу подтверждения обещанию Малфоя. Ни сил, ни желания препираться и пытаться выяснить, как он меня нашел, нет. Я не хочу стоять и сверлить его мрачным взглядом, поэтому перехватываю сумку и, бросив ее на стол, опускаюсь на стул. Никаких приглашающих жестов, но Малфою они и не нужны. Он опускается напротив, а я вздыхаю, едва выталкивая слова: — Я не готова выяснять отношения, Малфой. Не думаю, что это хорошая идея. Даже если бы хотела, я бы не смогла. Думать о том, что происходит между нами, просто выше моих сил. Стоит мыслям закрасться в сознание, как я тут же ощущаю острый укол вины — какое право вообще я имею об этом думать? Будто ничего более важного не происходит, будто все не решили за нас, устроив этот кошмар. Да и каждое движение наших семей только расширяет стену между нами. Мы уже проиграли эту войну. Пора закопать даже крошечные надежды. Я готова к любому ответу. К насмешкам, шантажу, аргументам, от которых внутренности скрутятся в узлы и по коже разбегутся горячие мурашки. Но Малфой снова доказывает, что с ним невозможно подготовиться ко всему. — Я не собираюсь выяснять отношения. Я хотел поговорить о Дамблдоре. Секундный укол разочарования пугает гораздо больше предложения Малфоя. Я нервно сглатываю и тут же отгоняю от себя это чувство. Я должна радоваться. Это самая безобидная тема, которую он мог предложить. Впрочем, разговоры между нами никогда не могут быть действительно безобидными. Медленно поводя подбородком, я отгоняю внутренний голос, назойливо напоминающий слова Сириуса и папы, и протягиваю: — О чем тут говорить? Пусть старик покоится с миром, хоть он и бросил нас в полном дерьме. Тебе-то от этого какая беда? Малфой недовольно поджимает губы, но всего лишь на мгновение. Быстро взяв себя в руки, он возвращает непроницаемое выражение лица и пожимает плечами: — Хотел задать тебе пару вопросов, — выждав с минуту и не найдя во мне никакой реакции, он осторожно приподнимает брови. — Можно? А вот это что-то новенькое. Драко Малфой спрашивает разрешения? Кто научил его такому? Кто испортил превосходное воспитание мистера Малфоя? Ответ появляется в сознании моментально. Вопрос — чистая формальность. Он все равно спросит все, что хочет. Даже если я не захочу отвечать — вытащит каждый ответ. Не уверена, но не удивлюсь, если он прибегнет к легилименции в крайнем случае. От последней мысли по коже пробегается холодок, но я упрямо отгоняю его и пытаюсь принять максимально расслабленный вид — если играешь легкость, то рано или поздно она действительно разольется по сознанию. Жаль, что чувствами управлять так не выходит. — Ты не уйдешь, пока не поговорим? — откинувшись на спинку стула уточняю, и мгновенный кивок подтверждает все догадки. Уголки губ дергаются, а Малфой скептически морщится от моей усмешки и протягивает: — Я не собираюсь принуждать тебя и вытягивать ответы, Поттер, но, полагаю, этот разговор может оказаться полезным нам обоим. Едва ли. Мне не нужно в этом участвовать. Не нужно лезть в обстоятельства смерти директора. Сириус вполне однозначно на это намекнул, а папа сказал прямо. Ни с кем ничего не обсуждать. Не вмешиваться. Молчать. Но выбора на деле-то у меня и нет. Я слабо верю, что разговор выдастся приятным, да и усталость за последнюю пару дней обрушивается на меня в один момент, придавливая к стулу. Знаю, что самая большая глупость, которую можно совершить — пить сейчас с Малфоем, но мне плевать. Взмах палочки вытаскивает из шкафа пару бокалов и всегда припрятанную здесь бутылку огневиски. Жидкость плещется в бокалы, разливаясь, и я толкаю один Малфою. Подхватив свой, едва приподнимаю его, отсалютовав, и делаю уверенный глоток. Малфой смотрит за моими действиями скептически, но бокал все-таки берет, однако назвать его глоток сколько-нибудь серьезным язык не поворачивается. Скорее, простая вежливость, чтобы не выставлять меня алкоголичкой, пьющей в одиночку. Впрочем, мне плевать, что там подумает по этому поводу Малфой. Огневиски — лучший способ расслабиться и снять бесконечное напряжение. Если ему нужен разговор, то это мое условие. Тепло уже разливается по телу, и я морщусь от горького послевкусия, а потом закидываю ногу на ногу и внезапно даже для себя усмехаюсь: — Ну давай, начинай свой допрос. Решил заделаться мракоборцем, и не на ком потренироваться? От меня не ускользает, как взгляд Малфоя облизывает мое колено, потемнев, но слова уничтожают опасные огоньки. Малфой переводит взгляд к моему лицу и насмешливо приподнимает брови. Комментировать мой нелепый выпад он явно не собирается и просто приказывает: — Расскажи, что именно ты видела. Раздражение закручивается внутри ожидаемо и вполне логично. Я ненавижу эти вопросы. Ненавижу, что все вокруг заставляют меня снова и снова повторять одно и то же. И я просто не могу сдержать недовольный тон: — Ты уже слышал, что я видела, — бросаю, игнорируя недовольные огоньки в глазах Малфоя, и тут же опрокидываю бокал. Огневиски успокаивает поднявшуюся внутри бурю. Взгляд цепляется за волосы Малфоя и путается в платиновых прядях. Внутри вспыхивает мгновенное желание протянуть руку и коснуться их пальцами. Мерлин, нет. Еще чего не хватало. Голос Малфоя тут же сбивает нелепое желание: — Ты согласилась разговаривать, Поттер, — недовольно процеживает он, словно действительно считает, что это согласие, а не принуждение. — Рассказывай. Да к драклам. Зачем я сопротивляюсь? Будто впервые приходится повторять одно и то же. Мазнув взглядом по серебристо-зеленому галстуку, я снова глотаю огневиски и передергиваю плечами. Голос хрустит и пропитывается недовольством: — Дамблдор сидел в своем кабинете, перебирал какие-то бумажки, потом поднял голову, и в него ударила Авада. Все. — Поттер, — Малфой понижает голос, и в нем отчетливо проступают раздраженные нотки. Я нервно выдыхаю и снова тянусь к бокалу, чтобы отогнать неуместный испуг, а Малфой процеживает. — Что непонятного в просьбе рассказать все? Вскинувшись, я вцепляюсь взглядом в лицо Малфоя и сплевываю: — Я и рассказываю все. Это не нырнуть в омут памяти, знаешь ли. Сколько этот сон длился? Да от силы пару минут. Не моя вина, что вы все не понимаете, что я не могу рассказать больше, потому что ничего не видела. Малфой осекается и медленно выдыхает. Сбросив раздражение и смягчив взгляд, он размыкает губы, а у меня скручивает внутренности от этого движения. Я смотрю на его губы и острое желание накрыть их своими толкает к лицу бокал. Едва ли Малфой не замечает мою реакцию, скорее, вежливо позволяет мне считать, что не замечает. Он смягчается и действительно просит: — Хорошо, давай по-другому. Можешь описать кабинет? Аккуратные нотки в его голосе только усугубляют. За грудиной что-то болезненно ноет. Кто-нибудь еще слышал, что Малфой способен разговаривать вот так? Вкрадчиво и мягко, почти нежно? Мерлин, помоги избавиться от этих идиотских мыслей. Тряхнув головой, я напоминаю себе, что передо мной сын Люциуса Малфоя, но даже это не оказывается достаточно веским аргументом. Тогда я цепляюсь за единственное оставшееся спасение и, набрав в грудь побольше воздуха, начинаю перечислять все, что видела в комнате. По крайней мере все, что запомнила. — Фоукс? — мазнув по мне любопытным взглядом, перебивает Малфой. Я покачиваю бокалом и пожимаю плечами, поясняя: — Феникс Дамблдора. Он... — Я знаю, кто это, — морщится Малфой, и я перестаю понимать, что он хочет услышать. — Он спокойно сидел рядом? Мерлин, я что, похожа на магозоолога? Я понятия не имею, как ведут себя фениксы в разных ситуациях. Он не метался по кабинету, не кричал. Это можно считать спокойствием? Неопределенно передернув плечами, я отзываюсь: — Он смотрел на Дамблдора грустно, — поймав скептический взгляд Малфоя, я раздраженно поджимаю губы и выпаливаю. — Мне так показалось. Не знаю, что там на самом деле в голове у птицы. Малфой фыркает и делает глоток огневиски, но в серых глазах проскальзывает поток мыслей. Это кажется ему подозрительным? Мерлин, да он просто цепляется за несущественные детали, пытаясь нащупать то, чего нет. — Что-то еще, что ты посчитала не настолько важным? — с неприкрытой издевкой уточняет Малфой, словно я специально скрываю детали сна, чтобы ввести всех в заблуждение. Раздраженно опрокинув бокал, я морщусь и сужаю глаза: — У тебя странное представление о важном. Повторяю еще раз, — я вскидываю руку, приготовившись загибать пальцы на каждую точку сна. — Дамблдор, кабинет, Фоукс, «так нужно», зеленый... — Стой! — Малфой даже распрямляется, в мгновение дернувшись вперед. — Что еще за «так нужно»? Лицо его кажется таким сосредоточенным, словно он только что отыскал ответы на все вселенские вопросы. Я с трудом подавляю усталый вздох — Малфой еще просто не знает, что обрывки фраз во сне не стоит считать сколько-нибудь важной деталью. Смыслы слишком легко искажаются и переворачиваются в отрыве от контекста, а весь диалог от начала и до конца я не слышала. Поджав губы, я нехотя признаюсь: — Прежде, чем заклинание ударило ему в грудь, Дамблдор сказал что-то вроде: «Это правильно. Так нужно». Не знаю, о чем это и... — Поттер, ты вообще в своем уме? — вскинув брови, резко сплевывает Малфой. — Тебе не кажется, что это потрясающая деталь, о которой стоит рассказывать в самом начале? — мне так, очевидно, не кажется, но Малфой принимается меня убеждать, словно его действительно волнует мое мнение. — Раз он так сказал, значит, нападение не стало для него неожиданностью... — Чушь, — не сдержавшись, прерываю я, бросив попытки дать Малфою поиграть в детектива. — Или он мог просто разговаривать с кем-то, от кого точно не ожидал нападения, и сказать это совсем по-другому поводу. Или вообще это могли быть просто мысли вслух. Ты никогда не узнаешь наверняка — можно доверять только тому, что видел собственными глазами. Малфой осекается, наклонившись над столом, и всматривается в мое лицо. Он молчит так долго, что мне даже начинает казаться, что разговор вот-вот подойдет к концу, но Малфой склоняет голову к плечу и уточняет: — Поэтому никто не принимает всерьез твои сны? Потому что они этого не видели своими глазами? Причин так много, что мы застрянем тут на ночь, если я решу перечислить Малфою все. Да я и не хочу, поэтому неопределенно передергиваю плечами и, отпив огневиски, безразлично бросаю: — Потому что сны какой-то девчонки не приложить к делу, знаешь ли. Смешок из меня вылетает слишком нарочитый, чтобы Малфой поверил. Он и не верит. Сводит брови и, сделав глоток, шумно отставляет бокал на стол. Тяжелый взгляд проходится по моему лицу, и Малфой морщится: — Чертовы бюрократы, да? Ему ли об этом говорить? Я вовремя понимаю, что это очередная насмешка, и безразлично пожимаю плечами. Последнего года хватило, чтобы четко усвоить — правосудие не дотянется до всех. Кто-то всегда будет ускользать, а мои сны в этой ситуации не весомый аргумент, а всего лишь очередной удар по моей вере в справедливость. Впрочем, от нее и так уже ничего не осталось. В случае с Дамблдором справедливость меня не интересует тем более. Если и есть смысл искать убийцу, то только для того, чтобы знать, кого стоит опасаться. Этот волшебник может переломить ход игры слишком легко. Он уже это сделал, заодно лишив нас остатков надежды на безопасность. Вынырнув из отдаленных мыслей, я обнаруживаю, что Малфой задумчиво смотрит на меня, не моргая. От пристального серого взгляда хочется спрятаться, но я только тяжело выдыхаю. Собираюсь уже спросить, закончил ли Малфой свой допрос, когда он подается вперед, перегнувшись через стол, и цепко уточняет: — У тебя что-то случилось? Мерлинова мать, да он сама проницательность. У всего Хогвартса что-то случилось. У всей магической Британии произошла трагедия. На самом деле, Малфой попадает точно в цель. Это уже даже не удивляет — он слишком хорошо меня изучил, чтобы не ощутить мое состояние. Но признаваться, что он попал, я не собираюсь. Слишком личные темы. — Как ты догадался? — насмешливо сведя брови, фыркаю и, отсалютовав ему бокалом, растягиваю на губах неестественную улыбку. Малфой не верит. Мерлин, да пора бы уже признать, что обмануть его у меня действительно никогда больше не выйдет. Разве что он сам захочет обманываться. Даже не поморщившись от моего выпада, Малфой дергает уголком рта и протягивает: — Надо же, уже не заявляешь, что это не мое дело? Почему я не удивлена? Конечно, Малфоя больше интересует, как далеко я готова его запустить, чем как на деле обстоят дела. Очень в его стиле. Тяжело вздохнув, я прокручиваю в голове разговор с Сириусом и папой и пожимаю плечами: — Кстати, да. Это действительно не твое дело, — на лице Малфоя отражается секундное торжество, будто именно этого он и ждал. Я слишком хорошо понимаю, что он уже заготовил уничтожающий ответ, поэтому не даю ему им воспользоваться и торопливо добавляю. — Выдался неприятный разговор. От излишней, совершенно неуместной для нас искренности сводит пальцы. Я тянусь к бокалу, но не разрешаю себе сделать глоток. Нет уж, я прекрасно знаю, чем такое заканчивается. Накидаться до беспамятства в одной комнате с Малфоем — самая плохая идея, которая посещала мою голову. Повисшую тишину разрушает медленный выдох. Малфой наклоняет голову к плечу и протягивает: — Да? — пауза такая долгая, что мне начинает казаться, что он действительно ждет ответа. Я уже готова выпалить объяснения, лишь бы не чувствовать пристальный серый взгляд, когда Малфой не выдерживает первый. — Видел тебя сегодня с Уизли. От неожиданности брови вздергиваются наверх и изгибаются. Я едва справляюсь, чтобы не распахнуть рот, пока мрачное торжество захватывает мысли. Он действительно не сдержался. Малфой не собирался говорить ничего подобного — я вижу это по недовольно поджатым губам, сожалении в серых радужках и раздосадованному выдоху. И как это понимать, Мерлин? Случайно заметил нас там, где вообще никого больше не было? Он все еще следит за мной или Мерлин действительно развлекается, снова и снова случайно сталкивая нас там, где мы не должны пересекаться? Слова Малфоя отзываются внутри мстительным торжеством. Я не могу с ним бороться. Упиваюсь его дурацкой фразой, нарочитым безразличием на лице и наигранно расслабленной позой. Хочет делать вид, что ему плевать? Отлично. Посмотрим, кто из нас продержится дольше. Передернув плечами, я легко отзываюсь: — Неужели? — у Малфоя дергается щека, но от тут же возвращает каменную маску, а я с наслаждением продолжаю. — Ничего удивительного. Рон — лучший друг Гарри, моего брата, если что. Мы частенько проводим время вместе... — Не ерничай, Поттер, — не сдержавшись, Малфой морщится и опрокидывает бокал. — Я про другого Уизли. Мерлин, я могу перечислять всех Уизли, пока Малфой не выйдет из себя окончательно. Могу начать говорить про Джинни, Перси, Джорджа, Чарли, да хоть про Билла, но мрачная дымка, заволакивающая глаза Малфоя, предостерегает. Лучше бы мне исполнить первоначальный план или прислушаться к предупреждению. Вместо этого я пожимаю плечами и бросаю: — А, ты об этом? Нет, с Фредом разговор вышел вполне приятный. Какая чушь, Мерлин. Мало того, что я бессовестно вру, даже глазом не моргнув, так еще и делаю это специально. Использовать Фреда, чтобы вытащить из Малфоя настоящие эмоции — преступление. Я не имею никакого права даже имя его упоминать в таких разговорах. Укол вины притупляется огневиски и серым прищуром. Малфой поджимает губы. У него напрягаются плечи, и он снова тянется к бокалу, качнув им. Я не выдерживаю мрачный взгляд и тут же делаю маленький глоток, а Малфой тянет так легко, словно его это совершенно не волнует: — Вот как? И о чем разговаривали? Внутренний голос заливается истеричным хохотом. Зачем мы устроили этот спектакль? Никто не задает такие вопросы, если его не интересуют ответы. Малфой никогда не был со мной хоть каплю вежливым, чтобы списать это на желание поддержать диалог. К фестралам. Видимо, мы можем только так. Изображать безразличие, на деле пытаясь ранить друг друга как можно сильнее, делать вид, что нам плевать, но жадно выискивать подтверждения своим худшим предположениям. Этот замкнутый сценарий не нарушить. Сейчас во мне точно нет сил с ним бороться. Я могла бы придумать сотню ответов, которые наверняка бы вызвали в Малфое вспышку злости, но язык отказывается повиноваться, и я протягиваю совсем не то, что планировала: — Обсуждали, что я его слишком уважаю, чтобы мы с ним могли быть вместе. Мерлин, это просто убого. Мало того, что я выставляю себя полной идиоткой. Я вообще не должна говорить такое кому-то. Это подло по отношению к Фреду. Если бы он знал, что вытворяет мой идиотский язык, то наверняка наконец-то понял бы, что со мной не стоит иметь никаких дел. Отличное возвращение дружбы. Вина ощущается сильнее, и я опускаю голову, проклиная себя. Короткий холодный смешок ввинчивается в подкорку: — Надо же. А говорила мне, что вы просто друзья детства. Какой интересный поворот. Я знаю, что в Малфое говорит ревность. Это так очевидно, что не нужны никакие доказательства. Даже смотреть на него не нужно. Он держится удивительно хорошо — не пытается меня прикончить, не швыряется оскорблениями, — но ему все равно не скрыть болезненные нотки. Только не от меня. Мне бы использовать это. Ковырнуть дальше, раз уж начала, тыкать в эту гноящуюся рану, пока не получу результат — каким бы он ни был, — но я не могу. Хватит с Фреда этого дерьма. Он не заслужил такого, даже если никогда не узнает об этом разговоре. — Мы и есть просто друзья, — не поднимая головы, бесцветно отзываюсь я. Взгляд Малфоя продолжает сверлить меня. Я не вижу, но чувствую, как он снисходительно усмехается, и слышу, как откидывается на спинку стула. Бокал звучно опускается на столешницу, и Малфой протягивает: — Какой вежливый способ сказать, что такие, как он, никогда не смогут даже прикоснуться к тебе, — Малфой поводит подбородком и добавляет. — Могла бы просто сказать ему как есть. Недоверие вздергивает голову. Я удивленно моргаю, не веря до конца, что Малфой действительно это сказал. Это невозможно. Он буквально повторил слова Фреда, которые преследуют его и искажают реальность. Неужели я действительно создаю такое впечатление? Разомкнув пересохшие губы, я сипло переспрашиваю: — Что? О чем это ты? Малфой не может считать так же. Это какие-то глупости. Мне всегда казалось, что Фред — моя идеальная пара. Правильный гриффиндорский парень, который умеет веселиться, знает толк в нарушениях правил, но всегда ведет себя, как настоящий герой. Парень, который никогда тебя не обидит, а будет только оберегать. Да так считала не только я. Гарри думал так же. Джинни. Сириус. Уверена, наши родители наблюдали со стороны за этой дружбой и иногда представляли, что мы вырастем и сойдемся. Серебристые брови приподнимаются. Малфой окидывает меня таким взглядом, словно я не понимаю самого элементарного. Убедившись, что я не издеваюсь над ним, он пожимает плечами и сплевывает: — Брось, Поттер. Это же очевидного. Вы из разных категорий, если брать самое простое, — он облизывает губы и подается вперед, добавляя словно против воли. — А если знать тебя достаточно хорошо, то тебе с ним просто будет скучно. Все смешивается. Злость от первой половины фразы захлестывает, но тут же тонет под грузом честной, ничем не прикрытой второй. Малфой словно толкнулся в мое сознание, перевернул там все, залез в самые потаенные уголки и вытащил то, что я пыталась спрятать даже от себя. Думать так о Фреде чудовищно. Непростительно. Я не могу с этим смириться. Он такого не заслужил. Запоздалый взгляд на Малфоя открывает еще больше, и из легких выбивает воздух. Он вовсе не сказал ничего приятного. Не подбирая аккуратных слов, он указал мне на мое же безумие, на постоянный выбор опасных, глупых и самых неподходящих вариантов. На гложущую жажду опасности и боли, которыми пропитались наши отношения. То, что всегда побеждало здравый смысл и инстинкт самосохранения. То, что делало Малфоя таким желанным и необходимым. Принять это оказывается даже сложнее. Стиснув зубы, я концентрируюсь на первой половине фразы и позволяю раздражению и обиде за Фреда взять верх. Пальцы стискиваются в кулаки, а уголки губ вздрагивают. Брови изгибаются в издевке, и я, не успев подумать, протягиваю: — Сомнительно, что он поверит. Мы поцеловались в нашу последнюю встречу. Я бы звучала неубедительно. Собственные слова оглушают. Я рвано выдыхаю, и все силы уходят, чтобы ужас от сказанного не отразился на лице. Мышцы сковывает немота. Я не могу шевельнуться. Позволю себе хоть одно крошечное движение — брошусь к Малфою, упаду перед ним на колени и начну вымаливать прощение. И за сказанное, и за сделанное. Слишком много всего я натворила. Слишком много потребуется извинений, и едва ли они приведут к честному искреннему прощению. Смотреть на Малфоя — словно встать и, распрямившись, принять смертельное заклинание лицом к лицу. Первые секундные движения — самые болезненные, самые честные и яркие. У Малфоя раздуваются ноздри. В глазах мелькает смесь недоверия, отвращения и ужаса, пряча болезненный всполох. Брови дергаются и усилием изгибаются. Пальцы впиваются в подлокотники. Что я сделала, Мерлин? Что мне теперь делать? Малфой не бросается на меня — не пытается придушить, не выхватывает палочку, не швыряется грязными справедливыми фразами, — но лучше бы именно это он и делал. Так привычней. Так я бы точно поняла, что еще не все потеряно. Что я снова ходила по чертовски тонкой грани, но все еще не рухнула в пропасть. Но он не двигается. Сверлит меня ледяным серым взглядом и молчит целую вечность. Тишина ввинчивается в черепную коробку и разбегается по рукам морозными мурашками. Я готова рассыпаться под его проклятым взглядом, но сижу, не двигаясь, и не могу даже виновато опустить голову. Так и смотрю, считывая каждую чертову деталь, каждую гадкую мысль, скользнувшую в голове Малфоя. Я прекрасно могу представить все слова, которыми он меня называет, и не имею никакого права оскорбиться или обидеться. Мерлин, с чего? Мы не вместе. Я могу делать что пожелаю. Проблема в том, что желаю я вовсе не этого. — Что? — моргнув, словно сбрасывая оцепенение, переспрашивает Малфой. Серебристые брови приподнимаются, и он поджимает губы. — Ты серьезно говоришь мне это, Поттер? Я не хотела. Я никогда не хотела, чтобы очередная глупость, очередной мой бессильный яростный безрассудный поступок лег новыми кирпичами в стене между нами. Прости. Я не могу выдавить ни звука. Пальцы стискивают края бокала с такой силой, что я не понимаю, почему он все еще цел, но не могу даже опрокинуть его, чтобы залить мечущееся внутри отчаяние. Зато Малфой может. Он подхватывает бутылку, плеснув в бокал огневиски, и опрокидывает его, выпивая залпом. Пара янтарных капель падает на белоснежный накрахмаленный воротник и застывает на подбородке. Я едва справляюсь с безумным желанием вытереть их. Поморщившись, Малфой сужает глаза, пригвоздив меня к стулу брезгливым взглядом, и протягивает: — Просто поразительно, какая ты дрянь. Дрянь. Не припоминаю, чтобы он прежде так меня называл. Пожалуй, самое ласковое слово, которое я заслужила, но его редкость делает его хуже всех остальных оскорблений. Губы вздрагивают, и я порывисто опускаю подбородок. Ответ стекает с языка против воли, я не успеваю даже подумать: — Да, я знаю. Мерлин, я ведь сказала, что не готова выяснять отношения. Я не хотела всех этих разговоров. Почему мы снова провалились в это безумие? Я понятия не имею, что теперь с этим делать. Не представляю, почему Малфой все еще сидит на стуле напротив, и не знаю, хорошо это или плохо. Плохо, что он не бросается на меня с обвинениями. Хорошо, что он все еще не хлопнул дверью, оставив меня упиваться собственной глупостью и дурными поступками. Я жадно вслушиваюсь в тишину, боясь найти там хоть один лишний шорох. Малфой едва дышит — слишком тихо, слишком ровно, и я понимаю, что он сознательно контролирует дыхание. Не представляю, каких чудовищных усилий ему стоит держать себя в руках. Когда по столу шумно проезжает бокал, я вздрагиваю, а голос Малфоя, пропитанный тоской, ударяет по измученному тишиной сознанию: — Хотела сделать мне больно? Пальцы вздрагивают и разжимаются, опуская бокал. Я сглатываю и поднимаю голову, уставившись на Малфоя, и из легких вылетает сдавленный выдох. Нет на нем больше чертовых масок — Малфой сбрасывает их, обнажая струящуюся тоску, боль и жажду. Слишком много всего. Слишком ярко, чтобы я смогла принять это. Слишком. Губы дергаются, голос сипит и ломается, когда я отзываюсь: — Скорее, себе. Я никогда действительно не хотела причинять Малфою боль. Не после того, как узнала его. Все эти жалкие попытки были только ради одного — вызвать у него хоть какую-то эмоцию, вцепиться в него, не позволить смотреть на меня так, словно я пустое место. Это просто жалко. Малфой смотрит на меня не как на пустое место. Я ничего не могу распознать в его взгляде, кроме чудовищной адской усталости. Нас обоих порядком утомила эта гребаная война ни за что. Мы могли бы положить ей конец, но снова и снова нападаем, потому что не умеем по-другому. — И как? — бесцветно уточняет Малфой, наклонив подбородок. — Получилось? Лучше, чем можно было надеяться. Так хорошо, что осколками задело тех, кто здесь совсем ни при чем. И Фреда, и Малфоя. Если я пыталась наказать себя, стоило проследить, чтобы никто больше не пострадал. Меня хватает только на отрешенный кивок, но Малфою его вполне хватает. Он облизывает губы и отворачивается. Смотрит в одну точку — на тяжелую алую штору у окна, — и не двигается, а я проваливаюсь в ледяной ужас. Почему он молчит? Почему не уходит? Может, мне нужно уйти? Как теперь разорвать эту жесткую убийственную тишину? Тяжелый вздох спасает. Малфой поворачивается ко мне, и взгляд его не выражает ничего, кроме усталости. Он поводит плечами и протягивает: — Это все так глупо, Поттер, — я согласна с каждым словом, но не нахожу в себе сил кивнуть, а Малфой просто меняет тему. — Я верю в твой сон. Думаю, что-то произошло в кабинете Дамблдора. Что-то очень важное. Нужно понять, что именно. Мысли разбегаются и путаются, рассыпаются горстками пепла. Взгляд бездумно скользит по комнате, обтекая фигуру Малфоя — смотреть на него слишком больно. Я словно не заслужила его видеть, но все еще слышу его голос, хотя он молчит и выжидательно смотрит на меня. Что-то произошло? Мерлин, что-то определенно произошло. Кто-то убил директора и исчез из кабинета, а потом приложил немало сил, чтобы замести следы. Более того, у него это прекрасно получилось. В сознании острым ярким пятном вспыхивают слова папы. Не влезать в лишние неприятности. Ради папы. Не впутываться в эту историю. Как в нее не впутываться, если я уже по уши в ней? Если чертов кошмар все-таки был на самом деле, и никакие это не метафоры и точно не обычный сон. — Ммм, — неразборчиво бормочу я, просто чтобы заполнить гнетущую тишину, и роняю ладони на стол, внезапно растеряв все силы. Взгляд нашаривает Малфоя как раз вовремя, чтобы увидеть в нем то же самое. Вот почему он не кричал. Вот почему ничего мне не сделал, даже не выпустил рой справедливых оскорблений, не ушел, а просто сменил тему. Малфой дьявольски вымотан нашей борьбой. Она отнимает слишком много сил у обоих. Серебристые брови приподнимаются, настороженно хмурясь. Малфой поводит подбородком и, не сводя с меня взгляд, продолжает: — Я думаю, судя по всему, что ты говоришь, Дамблдора все-таки убили, — Мерлин, да ему действительно впору подаваться в частные детективы — выводы просто потрясают воображение. — Кто и зачем? Почему старик не сопротивлялся? Он не похож на того, кто смиренно примет судьбу. Мысль мелькает в сознании. Разве не похож? Нет, Годрик, разумеется, нет. Дамблдор не из тех, кто сдастся без боя. Только вот он игрок, который с готовностью жертвует фигурами, чтобы выиграть партию. Был ли он когда-нибудь одной из своих фигур? Что бы сделал, если бы потребовалась такая жертва? Как далеко готов зайти, чтобы победить? Жертвы никогда его не пугали, но способен ли он на самопожертвование? Мерлин его знает, хотя, думаю, даже он едва ли сможет разобраться в мыслях погибшего директора. Спорить с сомнительными высказываниями Малфоя я не решаюсь. Слова просто застревают в глотке, не желая высвобождаться, да и мысли снова разбегаются, теряясь в отдаленных уголках сознания. Малфой медлит, вежливо дожидаясь от меня хоть какой-то реакции, и я неопределенно повожу плечами. Едва ли он рассчитывал на это — Малфой недоверчиво хмурится, ударяет пальцами по столешнице, но все-таки продолжает: — Я думаю, Дамблдор знал этого человека. Более того, я думаю, он ему доверял. Может быть, у них была назначена встреча. У меня есть некоторые соображения на этот счет, но, — он осекается и, облизнув губы, скомкано добавляет, — я бы не хотел их озвучивать, пока не смогу убедиться. Любопытство во мне вспыхивает и потухает — голос папы потоком его заглушает. Я бездумно киваю и медленно выдыхаю, пытаясь понять, как должна поступить. О чем тут думать, Мерлин? Я прекрасно знаю ответ. Нет ничего важнее семьи. Для меня нет ничего важнее моей семьи. Тишина в комнате убивает. Я физически ощущаю, как напряжение накапливается в Малфое, рискуя вырваться в любой момент. Не сомневаюсь, нам обоим это не принесет ничего хорошего. Он не выдерживает первым: — Я бы хотел узнать, что ты думаешь по этому поводу, Поттер, — раздраженно заявляет он. Я замираю. Слишком много всего переплетается во мне за мгновение. Он бы хотел узнать? Серьезно? Он считает, что мое мнение имеет значение? Что я могу предполагать что-то важное, а не нести всякую чушь, навеянную идиотскими снами? Ему действительно это интересно? Словно услышав мои мысли, Малфой с нажимом добавляет: — Ты гораздо лучше меня можешь собрать по крупицам всю информацию. Вспомнить, говорил ли что-то твой брат, его поведение, его рассказы о Дамблдоре, разговоры в семье, детали сна. Если сложишь все это, то сможешь увидеть что-то важное. Что ты думаешь? Голос папы ввинчивается в сознание, болезненно отдаваясь в висках. Не вмешиваться. Не подвергать всех еще большей опасности. Или разобраться в смерти Дамблдора? Это может переломить ход событий. Мерлин, к черту Дамблдора, войну и все на свете, когда речь идет о моей семье. Выжидающий взгляд Малфоя разве что не искрится. Я знаю, что он еще ждет, просто потому что надеется, что я думаю, пытаюсь собрать картинку целиком, но в голове пустота. Обманывать его тишиной — не выход. Малфой все равно рано или поздно меня раскусит. Облизнув пересохшие губы, я вцепляюсь взглядом в переносицу Малфоя и, нервно дернув плечами, едва выталкиваю: — Я не уверена, — слова встают поперек горла, и я сипло выдыхаю, — что мне стоит в это лезть. Тишина в комнате звенит. Такая кристальная, словно я только что призналась в убийстве сотни человек по меньшей мере, а Малфой сомневается, что все услышал правильно. Я теряюсь в ней, напрочь выскальзывая из реальности, пока пространство не прорезает недоверчивый смешок: — Что? — Малфой подается вперед и издевательски выгибает бровь. — Поттеры собираются стоять в стороне и не лезть? Не держи меня за идиота, Поттер. Если считаешь, что сможешь разобраться без меня, и не хочешь делиться, то... — Я не считаю тебя идиотом, — резко обрываю, не сдержав порыв. — Я действительно сомневаюсь, что должна в этом участвовать. Я вполне готова похоронить тайну смерти директора вместе с ним. Раздражение соскальзывает с лица Малфоя медленно. Он хмурится, всматриваясь в мое лицо, но едва ли сможет отыскать там хоть что-то — чтобы прочитать мысли и эмоции, они должны быть, а я слышу только звенящую в голове пустоту. Так правильно? Или я снова ошибаюсь? Мерлин, это не имеет никакого значения. Я должна хотя бы раз сделать так, как меня просят, а не в очередной раз подвергать мою семью опасности. Серые глаза сужаются. Малфой смотрит на меня, склонив голову к плечу, и обрывки мыслей скользят в серых радужках. Я не пытаюсь разобраться, о чем он думает. У меня просто не остается сил. Хочется провалиться в разливающуюся в комнате тишину и раствориться. Оттолкнувшись от стола, Малфой откидывается на спинку стула и, не сводя с меня глаз, цепко уточняет: — Что случилось, Поттер? — я не реагирую, и он раздраженно двигает губами. — Что происходит? Он не тот человек, с которым можно таким делиться. Не тот, кто поймет и поддержит. Когда-то я считала, что могу разделить с ним любые проблемы, и к чему это привело? Но кому еще? Мерлин, мне не с кем даже поговорить. Я не могу пойти с этим к Гарри — брат слишком переживает из-за всего происходящего и тревожить его лишний раз просто жестоко. Делиться с друзьями эгоистично — их семьи тоже в опасности, почему все должны думать только о моем отце? В памяти так некстати всплывают едкие слова Блейза, и я совсем теряюсь. Малфой ведь не отстанет, пока я что-то не скажу ему? В такой аргумент не верю даже я сама, но ответ уже слетает с губ: — У папы проблемы, — сдавленно выдохнув, я моргаю, изо всех сил удерживая подступающие к горлу слезы. — Серьезные проблемы. Я не должна лишний раз... Договорить не получается, как бы я ни пыталась. Колючий ком утыкается в горло, напрочь лишая меня способности разговаривать. Я хлопаю ртом и тяжело сглатываю, подготовившись к очевидным едким комментариям. Это так в духе Слизерина — найти самую больную точку и бить в нее. — Ты что-то знаешь или просто так решила? — вместо издевок серьезно уточняет Малфой. Я вздрагиваю, переводя на него взгляд. Малфой подбирается, сложив локти на столе, и на его лице так ясно вырисовывается участие, что я растерянно отзываюсь: — Ничего конкретного, но Сириус так сказал. Малфой просто не способен понять, как много это значит. Для него это просто слова. Он-то не знает, что Сириус никогда в жизни не попросил бы у нас ничего подобного. Из его уст просьба вести себя спокойней звучит как самое очевидное доказательство ужасной беды. — Понятно, — отрешенно выдает Малфой, порождая во мне тянущее за грудиной разочарование. Он словно говорит совсем не то, что хотел. Наверняка едва сдерживается, чтобы не задать какие-нибудь неуместные вопросы, которые только сделают хуже. Мне бы поблагодарить его уже и за эту внезапную тактичность, но все внутри обиженно сжимается. Я медленно выдыхаю и опускаю голову, уставившись на колени. Хочется зажмуриться и забыть ко всем фестралам этот разговор. На что ты рассчитывала, Поттер? Что он бросится тебя утешать? Скажет, что все будет в порядке? Поддержит? Мерлин, просто смешно. Тихий шорох не привлекает внимание — я просто не хочу смотреть, как Малфой встает и уходит, поняв, что помощи от меня не дождется. Я бы предпочла вообще не знать о том, что он ушел, оставив меня наедине с закручивающимся в груди беспокойством и болезненными всполохами мыслей. Горячее прикосновение к руке заставляет вздрогнуть, но на тело тут же опускается немота. Я не могу двинуться. Только вскидываю голову и недоверчиво смотрю, как ладонь Малфоя накрывает мою руку на столе. Снова этот гребаный контраст, Годрик. Абсолютная отчужденность, ледяной взгляд и голос, каменная маска на лице и горячее прикосновение. Пальцы Малфоя сжимаются на моей кисти, а я не могу вдохнуть. Просто смотрю на наши соединившиеся руки, и в сознании разливается тишина. Ни единого звука. Я словно провалилась под воду, выпала из реальности. Может, мне все это чудится? Может, я окончательно свихнулась, а Малфой на самом деле уже ушел, все-таки оставив меня? Нет. Он сидит, и большой палец ободряюще поглаживает ребро моей ладони. Я знаю, что это происходит на самом деле, потому что из легких вышибает воздух, а во рту мгновенно пересыхает. Тело парализует от простого легкого прикосновения. Я не знаю, что в нем такого. Не знаю, какое оно. Пропитанное тихой спокойной нежностью, на которую мы никогда не были способны, или внезапной, но такой необходимой поддержкой. Отрешенное, вымученное, прикосновение, которое Малфой сделал через силу. Может, оно вообще ничего не значит. Узнать мне не суждено. Я не могу найти в себе сил, даже чтобы взглянуть на Малфоя, а он не собирается ничего говорить. Так и сидит, накрыв мою ладонь своей, а я бездумно смотрю на наши руки и чувствую, как желание исполняется. Я просто растворяюсь в странном, словно созданном больным воображением моменте. И я не хочу из него возвращаться. Никогда.

***

Малфой понятия не имел, откуда нашел в себе силы отпустить руку Поттер и уйти. Он не знал, сколько они так просидели, но казалось, что времена года мелькали за задернутыми шторами, поколения сменялись, а они все так и сидели, оба замороженные во времени, не способные двинуться, прибитые к месту неуместным, не имеющим права на существование прикосновением. Когда Малфой встал, Поттер даже не шелохнулась. Так и смотрела перед собой, сверля завороженным взглядом одну точку. Она словно даже не дышала, то ли боясь нарушить момент, то ли парализованная им. Малфой выпустил ее руку, только когда обошел стол. У Поттер дрогнули пальцы, когда на столе осталась только ее ладонь. Малфой не заметил скользнувшую по ее лицу волну отчаяния, потому что не рискнул смотреть на Поттер. Он знал наверняка — если не уйдет прямо сейчас, не сможет уйти никогда. Поттер будет его гнать — по-другому она не умеет, — а он будет ползти за ней на коленях и умолять позволить ему остаться рядом. Это слишком для него. Слишком для них всех. Нужны медленные шаги. Разрушить нечто хрупкое, волшебное, по-настоящему теплое, протянувшееся между ними за это прикосновение, слишком легко. Малфой не мог так рисковать. Он не хотел портить то, что появилось так внезапно и совершенно непредсказуемо. Он смог бросить скомканные пожелания спокойной ночи, но Поттер на них не отреагировала. Она не взглянула на Малфоя, когда он остановился возле двери, и он понял, почему она не двигается. Дело не в нем, разумеется. Она провалилась в переживания о своей семье. Ему нет места рядом в такие моменты. Никогда не было. Должно быть, дела действительно обстояли чертовски плохо, раз Поттер всерьез отказалась разбираться в смерти Дамблдора. Это так не похоже на гриффиндорскую золотую девочку, вечно засовывающую свой вздернутый носик туда, куда не следовало, что внутри скручивалось напряжение. Малфой устал переживать за Поттер. Это чертовски выматывало, особенно учитывая, что он ничего не мог сделать. Однако он пообещал себе хотя бы попытаться узнать, что там происходит с ее отцом. Если кто-то плел против него заговор, то Малфой прекрасно представлял самую вероятную кандидатуру. Мерлин, лучше бы, чтобы это оказался кто угодно, кроме Люциуса Малфоя, но ничто никогда не складывалось в их пользу, так что сомнений не оставалось. Малфой не ожидал, что потеряет союзника в лице Поттер вот так сразу. Это казалось существенным упущением, но Малфой его не особо ощущал. Он шагал по безлюдным школьным коридорам с непоколебимой уверенностью, что за этот вечер приобрел больше, чем смел рассчитывать. То, что он думал, больше никогда не сможет получить. Крошечный призрачный шанс на Поттер. Маленькое, едва ощутимое сближение, которое значило для него слишком много, чтобы думать о чем-то другом. Внутренний голос заходился хохотом и твердил, что они снова все потеряют. Малфой ему не верил. Он не позволит этому случиться. Ни за что. Будет цепляться за их прикосновение изо всех сил. А сегодня ночью наверняка будет утыкаться лицом в подушку и вспоминать, как пальцы Поттер подрагивали под его ладонью. Но это потом. Сейчас Малфой должен заняться делами. Сделать то, что не собирался, но Поттер не оставила ему выбора. Если она не готова делиться своими мыслями, то Малфою придется найти другого информатора. Рискованно, неразумно, но так легко отступать он не собирался. Раз Поттер сейчас не готова исполнять свой вечный долг мешающей чужим планам занозы, то Малфой сделает это за нее. Может быть, он сможет все разузнать и рассказать ей. Формально она выполнит указания семьи — ей не придется ничего делать. Малфой сделает все за нее и вывалит все ответы. Может, тогда она поймет, насколько решительно он настроен. Остановившись возле кабинета Снегга, Малфой медленно выдохнул и постучал. Время позднее, он знал наверняка, что декан в кабинете, но ответа не было слишком долго. Малфой даже начал сомневаться, подумал, что Снегг куда-то ушел, но интуиция не позволила ему развернуться и отправиться в спальню. Малфой постучал еще раз, настойчивей. — Войдите, — приглашение прозвучало так недовольно и натянуто, что Малфой сразу понял — приятного разговора у них не выйдет. Салазар, да это и раньше было понятно. Разве может быть приятным разговор о чьей-то смерти? Но с Поттер же все сложилось слишком хорошо. Впрочем, с Поттер все всегда складывалось вопреки ожиданиям и здравому смыслу. Толкнув дверь, Малфой решительно шагнул в кабинет. Взгляд сразу же нашел Снегга — тот сидел за темным лакированным столом, склонившись над ворохом свитков и разложенных пергаментов. Малфой попытался разглядеть записи, но Снегг быстро прикрыл их ближайшей книгой. Отлично. Даже здесь секреты. Или у него паранойя, а Снегг просто не хочет поощрять вторжение в личную жизнь. Если Снегг и удивился такому позднему визиту своего студента, то виду не подал. Впрочем, это вполне в его духе. Снегг только скользнул по Малфою непроницаемым взглядом и уточнил: — Что-то случилось, мистер Малфой? Мерлин, да совершенно ничего. Они серьезно собираются делать вид, что все в порядке и между ними не повисла темная тайна, о которой они даже парой слов не обмолвились? — Да, кое-что, — поморщившись, с издевкой протянул Малфой. Снегг кивком предложил ему сесть. Малфой последовал приглашению и, опустившись на стул, поддался выжидающему взгляду Снегга. — Директор погиб. Снегг смиренно кивнул и без тени эмоций механически отозвался: — Да, мистер Малфой. Весь Хогвартс скорбит, — уголки тонких губ издевательски дрогнули всего на мгновение — Малфой засомневался, что действительно это видел. Снегг добавил, наклонив подбородок. — Хотите разделить Вашу скорбь со мной? Салазар, да он действительно издевается. Малфоя чуть не передернуло. Он брезгливо изогнул губы, не планируя скрывать эмоции, и протянул в ответ: — Хочу понять, что произошло. Что-то мелькнуло в темных глазах Снегга. Малфой не смог уловить, что, зато прекрасно почувствовал, как по волосам на затылке словно скользнул ветерок, и поспешил закрыть сознание. Отлично. Этого ему только не хватало. Снегг был невероятно талантливым легилиментом, но он Малфоя и обучал, поэтому так просто добраться до его мыслей не выйдет. Малфой не собирался раскрывать все карты раньше времени. Снеггу стоило понять, что он выдает себя такими неизящными попытками проникнуть в чужое сознание. Почему он не подумал об этом? Действительно не придал значения? Решил, что Малфой не заметит? Или ему просто плевать, что подумает по этому поводу Малфой. Тяжелый вздох заполнил кабинет. Снегг сложил на столе руки, переплетая пальцы, и снисходительно приподнял брови, наставническим тоном — Малфой его просто ненавидел — заявляя: — Я понимаю, мистер Малфой, — о, Салазар, он наверняка понимает. — Смерть пугает Вас в силу возраста. Это нормально, — поджав губы, он повел плечами и поучительно добавил. — Все смертны. Таков порядок вещей. Раздражение заклубилось под ребрами, и Малфой с трудом смог его подавить. Если Снегг собирался вывести его из себя, чтобы пробиться сквозь защиту сознания, то ему придется постараться лучше. Говорить ему такое — просто смешно. Большей нелепостью стало бы, скажи это Темный Лорд. — Я прекрасно об этом осведомлен, — не разжимая губы, процедил Малфой. Сощуренный взгляд скользнул по Снеггу, но того не задел грубый тон. Снегг переплел пальцы и вежливо уточнил: — В чем же тогда дело? Мерлин милостивый, это действительно раздражало. Малфой прекрасно понимал, почему Снегг ведет себя так. Более красноречивых намеков и представить сложно — декан не хотел поднимать эту тему и ясно давал Малфою понять, что не собирается дарить ему ответы. Только Малфою плевать на желания Снегга. Если он так не желает говорить, ему придется дать прямой отказ, а не отмахиваться наигранным непониманием. Прямой отказ говорит порой даже больше самого честного ответа. Снегг наверняка должен это знать. — Я хочу понять, как он умер, — не сводя глаз с декана, отозвался Малфой. Сбить Снегга с толку не удалось даже так. Вздохнув, он раздраженно качнул подбородком и смерил Малфоя таким взглядом, словно подобные вопросы его уже порядком утомили. Малфой бы даже поверил в это — Снеггу наверняка пришлось дать ни один комментарий по поводу смерти Дамблдора, — но ему все-таки придется уделить пару слов и Малфою. Так просто отвечать Снегг не собирался. Он пожал плечами и процедил: — Понятия не имею, что Вы хотите от меня услышать, мистер Малфой, — чушь, абсолютная ложь, но Снегг даже в лице не изменился. — Отчет колдомедиков обнародован. Причина смерти ни для кого не секрет — это проклятие. Злость царапнула грудную клетку изнутри, мечтая выбраться. Да неужели, Мерлин? Сколько можно твердить про это чертово проклятие? Любому идиоту понятно, что это бред бешеного фестрала. Царапнув лакированные подлокотники, Малфой скептически приподнял брови и с поддельным любопытством уточнил: — Да? И Вы не смогли это предвидеть? Малфой не ожидал, что такой простой вопрос сработает, но по лицу Снегга скользнула мрачная тень. Он тут же замаскировал ее под брезгливой гримасой и процедил, сузив глаза: — Я не занимаюсь предсказаниями, мистер Малфой. У меня несколько иная специализация, как Вам известно. О, ему прекрасно известны все его специализации. Снегг мастер выверенных фраз, планов, сбора информации и всего, что очень пригодится тому, кто собирается отправить в могилу одного из величайших волшебников. Едва ли, обладая такими талантами, Снегг действительно позволил бы проклятию застать Дамблдора врасплох. Если только он не сделал это умышленно. Малфой даже принял бы такой вариант. Он бы вполне удовлетворился мыслью о том, что Снегг специально позволил проклятию победить, так выполняя какой-нибудь приказ Темного Лорда, но кое-что не сходилось. Одна маленькая деталь. Сон Поттер. Никто не собирался воспринимать это всерьез, но Малфой верил ей. Может, в этом заключалась его главная ошибка в жизни, но сейчас он не ошибался наверняка. Поразмыслив с десяток секунд, Малфой облизнул губы и, нахмурившись, глубокомысленно начал: — Да, но ухудшения... — Ухудшения могут быть крайне стремительными и непредсказуемыми, — раздраженно перебил его Снегг. Малфой столкнулся с мрачным взглядом декана и замер. Все-таки лед тронулся. Они перестали упорно изображать, словно ничего не произошло. Снегг больше не рассчитывал отмахнуться нелепыми фразами и не надеялся, что Малфой просто отступится. Время самое подходящее. Сбросив нарочитое любопытство и непонимание, Малфой подался вперед и цепко уточнил: — Настолько, чтобы убить за четверть часа? Снегг неприязненно поморщился, но только отмахнулся очевидной фразой: — И такое случается, мистер Малфой. Как же. Мерлин, он же не полный идиот, чтобы в это верить. Если бы Снегг не видел старика, скажем, сутки, тогда бы еще можно было предположить, что проклятие вышло из-под контроля и развилось в нечто ужасное, что привело к гибели, но они оба знали, что это не так. Как долго Снегг еще собирался держать оборону? Малфой настроился это выяснить. Смысла и дальше ходить вокруг да около не было, и он спокойно заявил: — Вы бы заметили. Наверняка. Малфой в этом ни на секунду не сомневался, как и в том, что Снегг наконец-то поймет, что они должны говорить если не начистоту, то хотя бы с признанием очевидных, известных им обоим фактов. Он просчитался. Снегг вежливо наклонил подбородок, всем своим видом показывая, что не понимает, о чем говорит Малфой, но, конечно, очень польщен высокой оценкой его способностей. Волна раздражения захватила Малфоя, накрывая с головой. Этот разговор его не просто утомил. Он действительно выводил из себя, и Малфой сбросил последние маски, озвучивая очевидный факт: — Вы ведь были у директора незадолго до этого. Это-то должно загнать Снегга в тупик. С этим невозможно спорить. Они оба знали, что встретились в Директорской башне. Неужели действительно необходимо все проговаривать? Если Снегг и удивился, то виду не подал. Он не казался даже смущенным. Только легко свел черные брови и, мазнув по Малфою скучающим взглядом, парировал: — Вы этого не знаете. «Вам нечем это доказать». Должен ли он воспринимать это так? Мерлин, да о чем речь? Он не собирался сдавать Снегга Министерству, мракоборцам или кому-то еще. Дело ведь вовсе не в доказательствах и правосудии — эти вещи никогда особо Малфоя и не волновали. Ему нужна правда. Остальное — второстепенно. Поджав губы, Малфой раздраженно отбился: — В Директорской башне больше ничего нет. Вот оно. Воздух в кабинете словно надтреснул, пропуская грозовую тяжесть. Вот-вот обрушится на них. Малфой не хотел ни конфликтов, ни угроз. Снегг сам довел до этого, отказываясь разговаривать с ним нормально. Темный взгляд ожесточился. Снегг откинулся на спинку кресла и, скрестив руки на груди, требовательно свел брови. Вопрос вышел колким и острым: — Что Вы этим хотите сказать, мистер Малфой? — вежливое обращение, брошенное таким ядовитым тоном, точно могло убивать. Но Малфой оставался жив. Он смотрел на Снегга и быстро соображал. Сказать все прямо? Нет, смахивает на обвинения. Думать, когда каждое мгновение приходилось отбивать нападки на собственные мысли, становилось тяжело. Сглотнув, он передернул плечами и неопределенно отозвался: — Что это подозрительно, профессор. Салазар, лучше бы он предъявил Снеггу обвинения в убийстве. Малфой мгновенно прочитал это в темных глазах декана. Вся поза Снегга так и кричала, что его подозревали в таком количестве темных дел, что тратить время на Малфоя смешно. Снегг искривил губы в издевательской улыбке и вежливо наклонил подбородок, ядовито протягивая: — И в чем же именно Вы меня подозреваете, мистер Малфой? Мерлин, невыносимо. Малфой понятия не имел, что говорить. Виски сдавило болью, и защитные стены вокруг сознания дрогнули. Малфой поморщился и, не сдержавшись, потер переносицу. Ответ вырвался жалким и трусливым: — Не знаю. Большего подтверждения победы Снегга не отыскать. Декан и сам почувствовал, что Малфой сдался. Сощурив глаза, он подался вперед и, стукнув пальцами по столу, насмешливо процедил: — Уж не в убийстве ли профессора Дамблдора? — издевка в голосе ломалась и кривилась, сочась ядом. Снегг поморщился, но тут же окинул Малфоя внимательным взглядом и с наслаждением протянул, пользуясь тишиной. — А если так, хотите выразить мне свое восхищение или искать доказательства, чтобы направить расследование, которое, к слову, остановлено, в верное русло? По затылку скользнул холодок. Волна страха прокатилась по телу Малфоя, бросая в холод. Он прикрыл глаза, удерживая мысли под защитой. Напряжение в воздухе вздрогнуло и разбилось. Снегг смотрел на него так внимательно и пристально, словно все равно мог прочитать правду если не в голове Малфоя, то на его лице. За мимику Малфой не переживал — слишком много лет потратил, чтобы не выдавать ей себя. Жалкая попытка вырвалась из него из отчаяния: — Я ничего такого не говорил, — голос провалился в хрип, и Малфой прочистил горло. Снегг смотрел на него еще с пару секунд. Внимательно, пристально и цепко, сузив глаза и не двигаясь. А потом все вдруг растворилось — ни намека на клубящееся напряжение. Снегг откинулся на спинку стула и выдохнул, покачивая головой. Взгляд его не смягчился, но все остальное кричало, что подозрения сняты, словесная война окончена. Вопрос Снегга разбил обманчивое ощущение: — На чьей Вы стороне, мистер Малфой? Малфой чуть не поперхнулся воздухом. На такой поворот их разговора он не рассчитывал. Говорить о таком с кем угодно было слишком рискованно, а с искусным легилиментом и слишком внимательным наблюдательным колдуном — опасно для жизни. Очевидный верный ответ так и не слетел с языка. Застрял в горле колючим комом. Малфой раздраженно вцепился в подлокотники и, зло тряхнув головой, прошипел: — Вы прекрасно знаете, профессор, — лучшее, что он смог из себя выдавить, но какой же паршивый ответ, Мерлин. Если на следующий день Малфой получит срочный вызов от Темного Лорда, то успеет попрощаться с Поттер. Сможет сказать ей все, что думает, потому что у нее просто не останется времени на это отреагировать. Резко выдохнув, Малфой моргнул, отгоняя так некстати всплывший в сознании образ Поттер. Хотя бы сейчас стоило думать о себе. У Снегга дрогнули уголки губ. Малфой на мгновение решил, что ему показалось, — слишком неестественная, слишком странная реакция. Осмыслить свое открытие он не успел. Снегг медленно кивнул и подался вперед, вцепившись в него пристальным взглядом: — Можете не сомневаться, мистер Малфой, мы с Вами на одной стороне. Малфой обескураженно замер. Он знал, что проиграл. Чувствовал легкое шевеление волос на затылке, знал, что Снегг проник в его сознание, но не мог ухватиться за его незримое присутствие, не понимал, как много тот успел заметить, прочитать, узнать. Возведенный заново барьер отнял остатки сил. И что это значит? Как он должен это понимать? Мысли рассыпались и не желали собираться в ответ. Чтобы сделать хоть какие-то выводы, нужно понять, как много Снегг успел выхватить из его сознания. Или нет, Мерлин. Если так подумать, то у Малфоя все на лице написано. Снегг достаточно раз замечал их с Поттер. Он не идиот. Он всегда лучше других умел молча наблюдать со стороны, а вот ошибался редко. Прийти хоть к какому-то выводу Малфой все никак не решался. Безвольно опустив руки, он сидел, глядя в одну точку перед собой, пока Снегг не хмыкнул: — И раз уж так сложилось, я дам Вам один совет, — убедившись, что привлек внимание Малфоя, он поморщился и бесцветно заявил. — Не вмешивайтесь в вопросы, которые лежат вне Вашей области понимания, и занимайтесь тем, чем занимаетесь. Этот вопрос сейчас весьма важен. Малфой не сдержался. Брови вздрогнули, и он удивленно приоткрыл рот. Взгляд врезался в лицо Снегга, но тот уже потерял к нему интерес и наклонился над своими записями, словно ничего такого и не сказал. Как же. Только что Малфой получил самую неоднозначную и странную информацию. Он никогда и не думал услышать нечто подобное. Уж тем более от Снегга. Вариантов толкования появлялось так много, что мысли разбегались. Снегг не собирался давать подсказки и пояснять, что имеет в виду — то ли не мог говорить конкретнее, то ли просто не хотел, — и Малфой решил сделать выбор сам. Так удобнее. Так он может прислушаться к совету Снегга. Не лезть в обстоятельства смерти Дамблдора? Прекрасно, ему плевать, что там случилось со стариком. Раз Поттер отказывается участвовать в этом маленьком расследовании, то ему тем более нет никакого дела. Зато у него есть задача поважнее. Что делал Малфой? Что занимало его голову все это время, бесконечные месяцы лета и всю весну? О, он прекрасно знал. Малфой решительно кивнул и, распрямившись, двинулся из кабинета, попрощавшись. Едва ли Снегг имел в виду это, но Малфой четко знал, что ему стоит делать. Позаботиться о Поттер. Он должен это сделать, раз у остальных всегда находятся дела поважнее. И он приложит все усилия, чтобы она оставалась в безопасности.

***

Это глупость. Самая большая ошибка, которую я могла совершить. Так ожидаемо, что тошно, но у меня нет ни малейшей возможности осмыслить эту иронию судьбы. Если я ничего не придумала, если между мной и Малфоем вчера действительно протянулась крошечная нить прежней связи, чего-то теплого, понимающего и важного, то сегодняшнее утро разорвало ее в клочья, не оставляя ни шанса восстановиться. Но я пойму это позже. Утро начинается привычно и спокойно. Мы с Гарри без проблем и приключений добираемся до Холла. Студенты по пути, только спешащие на завтрак, улыбаются и приветливо машут, здороваясь, а я смотрю на брата и не могу сдержать улыбку. Гарри выглядит куда лучше. Едва ли он действительно полностью отошел от смерти Дамблдора, но долгий спокойный сон явно пошел ему на пользу. Никаких больше темных кругов под глазами, поблекшего взгляда и напряжения в каждой мышце. Он даже рассказывает мне что-то про эссе по ЗОТИ, и я киваю, хотя ни слова не могу уловить. Все внутри заливает теплая радость — брат в порядке, а, значит, я приняла верное решение. Если бы полезла разбираться в смерти Дамблдора, то наверняка задело бы и Гарри. Мое любопытство не стоит таких рисков. Если для моей семьи нужно, чтобы я отступила, я сделаю это без малейших сомнений. Мы как раз сворачиваем к основной лестнице, когда нас догоняет звонкий детский голосок: — Вероника! Гарри! — второкурсница с красно-золотым галстуком вылетает перед нами, чуть не свернувшись со ступеньки, и, запыхавшись, выдает. — Профессор Макгонагалл просила вас зайти к ней в кабинет. Тревожный укол тыкается в сознание, но Гарри обхватывает мою ладонь, и тут же становится спокойней. Я знаю второкурсницу — кажется, ее зовут Эмми, и она всегда так нервничает, когда говорит с кем-то из старших, что можно все списать на ее волнение. Улыбнувшись, я киваю и отзываюсь: — Понятно. Спасибо, Эмми. Она быстро кивает и, отведя взгляд, дергает рыжие хвостики, а через мгновение уже скрывается на лестнице. Гарри оборачивается ко мне и, задумчиво почесав затылок, уточняет: — Что могло понадобиться Макгонагалл с самого утра? Вопрос хороший, особенно если учесть, что первый урок у нас как раз с ней. Неужели так хочет нас видеть? Мы же даже ничего не натворили. По крайней мере, я вчера не выходила из Выручай-комнаты. Вернулась в спальню под утро. Никто меня не видел. Гарри спал. — Без понятия, — пожав плечами, я вытягиваю губы в трубочку и предполагаю. — Может, снова кто-то из министерских пришел и требует очередного допроса? С них станется. Гарри морщится и раздраженно закатывает глаза. Его ладонь опускается на мое плечо, и он сонно отмахивается: — Вполне вероятно, — соступив с лестницы, он добавляет. — Тогда они вполне могут подождать, пока мы позавтракаем. Не горю желанием с ними общаться на голодный желудок. Я его прекрасно понимаю. Какой смысл во всех этих допросах, если им даже правда не нужна? Мы уже сказали достаточно, чтобы подвести все к их идиотской официальной версии. Гарри перехватывает мою руку, и мы спускаемся в Холл, заполненный студентами. Атмосфера меняется мгновенно, но едва ощутимо. Не то чтобы все, но часть студентов посматривает на нас косо. Кто-то быстро отводит взгляд, кто-то смотрит явно враждебно. Голоса сразу же стихают, превращаясь в неразделимый невнятный шепот. Я сжимаюсь и перевожу взгляд на Гарри. Тот тоже замечает, что что-то не так, но только крепче стискивает мои пальцы — если бы мы каждый раз начинали нервничать, когда в Хогвартсе появлялась новая сплетня, то уже бы окончательно спятили. Я повторяю про себя это снова и снова, но никак не могу избавиться от усиливающейся тревоги. Взгляд мечется по Холлу, выискивая хоть кого-то из друзей. Знакомых-то полно, но вот никого из друзей словно назло не видно. Спокойно. Нужно просто действовать как обычно. Не обращать внимания и дать себе немного времени, чтобы разобраться. Наверняка очередной дурацкий слух. Узнаем о нем — будем все вместе смеяться. Под мрачными взглядами студентов мы добираемся до Большого Зала, и уже у самых дверей кто-то задевает меня плечом. Вскинув голову, я натыкаюсь на мрачный взгляд Уоррингтона и поджимаю губы. Гарри морщится, но не дергается в его сторону, потому что я сильнее стискиваю его руку. Он уже открывает рот, чтобы выдать Уоррингтону дежурную гадость, но тот опережает: — Что, Поттеры, уже готовитесь носить передачки? Смотрите, туда не всех пускают, а если пустят, то могут обратно и не выпустить. Мрачный смешок падает в черепную коробку, скручивая мысли. Гарри закатывает глаза, но тоже явно ничего не понимает. Я морщусь и, передернув плечами, игнорирую Уоррингтона, шагая в Большой Зал. Его взгляд, вцепившийся в наши спины, ощущается физически. Большой Зал словно застывает, стоит нам там появиться. Время будто заморозили, и даже стук приборов о посуду исчезает. Студенты так резко прекращают разговоры, что у меня скручивает желудок. Ноги вмерзают в пол. Я тяжело сглатываю и аккуратно скашиваю взгляд на Гарри, на секунду допустив мысль, что время действительно остановилось. К счастью, брат тоже может двигаться. Он настороженно приподнимает брови и шагает вперед в полной тишине, а я замечаю движение за слизеринском столом, резко повернувшись в ту сторону. Не лучший расклад, но так мы наверняка хоть что-то поймем — если никто другой не собирается ничего объяснять, слизерицны уж точно не упустят возможности вставить пару слов. Мерлин решает иначе. Торопливый топот сзади заставляет обернуться. Гарри дергает меня в сторону дверей, и перед нами вырастают Рон с Гермионой и Джинни. Всклокоченная Грейнджер с бегающим взглядом и явной тревогой на лице — самый дурной знак, который только можно встретить. Впрочем, Гермиона всегда слишком бурно на все реагирует, а вот яростно сведенные брови Джинни и побледневший Рон заставляют меня тяжело сглотнуть. Джинни вцепляется в локоть Гарри и дергает его в сторону выхода, шикнув: — Быстро, пойдем отсюда. — Да что происходит? — нехотя подчиняясь, Гарри следует за ней, утягивая и меня. — Потом, — бросает Джинни, но нашего терпения хватает, только чтобы перешагнуть порог Большого Зала. Гарри останавливается и, скрестив руки на груди, требовательно сводит брови. Я тоже замираю, переводя тревожный взгляд с Гермионы на Рона, которые не решаются издать ни звука. Мы бы так и простояли здесь вечность, если бы Гарри все-таки не спросил: — Что случилось? Мне не нравится, как Рон с Гермионой переглядываются. Джинни недовольно поджимает губы и дергает Гарри за руку, словно не знает, что сдвинуть его с места в таком состоянии невозможно. Тут даже левитационные чары бессильны. — Не здесь, Гарри, — шипит она, а я отрешенно понимаю, что все студенты в Холле притихли и внимательно наблюдают за происходящим. — Нет, здесь, — гневно сведя брови, отзывается брат. Что-то не так. Почему Джинни так упорно пытается увести нас куда-то? Что там такое секретное произошло? Вряд ли это какая-то тайна — судя по всеобщей реакции, единственные, кто еще не в курсе, — это мы с Гарри. Подчиняясь напряжению Гарри, которое передается и мне, я тоже скрещиваю руки на груди и хмурюсь, а Джинни всплескивает руками и начинает быстро шептать: — Послушайте, давайте просто отойдем, и... — Покажи им, Гермиона, — от голоса Рона, пропитанного злостью и ненавистью, пересыхает во рту. Я никогда не слышала, чтобы Рон так разговаривал. Он обычно плохо контролирует свои эмоции, но, скорее, взрывается и расплескивает недовольство, чем вот так концентрирует в себе яд. Гермиона дергает подбородком и открывает рот, явно собираясь поспорить, но под тяжелым взглядом Рона вдруг сдается, и я не представляю, что могло бы яснее сказать, что у нас глобальные проблемы. Опустив голову, Грейнджер дергает сумку, выискивая там что-то. Пока она ищет, я вслушиваюсь в грохочущее сердце — оно бьется так быстро, что за грудиной начинает ныть. Пальцы холодеют, и мрачное предчувствие оплетает, словно укутывая в кокон. Поиски Гермионы длятся вечность — по крайней мере, мне кажется именно так. Когда она стискивает пальцы и протягивает нам новенький «Ежедневный Пророк», меня охватывает бесконтрольное желание закрыть глаза и зажать уши. Если я не прочитаю, что там, то никогда и не узнаю. Просто не буду смотреть. Я ничего не видела, ничего не знаю, значит, ничего и не случилось. Гарри разрушает мой стройный план. Перехватив газету, он хмурится и разворачивает ее, а я сглатываю тошнотворный привкус во рту и скашиваю взгляд на заголовок на первой полосе. Желудок сжимается. «Торжество справедливости. Глава мракоборческого центра заключен под стражу». Перед глазами плывет. Меня пошатывает, и чья-то рука перехватывает меня за плечи, не позволяя сползти на пол — я смутно понимаю, что Гарри сделал это просто инстинктивно. Хочется посмотреть на него, но я подаюсь вперед, и взгляд хаотично носится по строчкам, выхватывая только отрывки статьи. «...разоблачение...», «...найдены неопровержимые доказательства преступного сговора, настоящее предательство...», «...объясняет чудовищную халатность...», «Джеймс Поттер заключен под стражу, где будет ожидать решения суда Визенгамота...», «...тяжелые времена срывают маски с вымышленных героев...» К горлу толкается тошнота. Пальцы сводит судорогой. Я хватаю ртом воздух, но не могу вдохнуть, а вдоль позвоночника проносится ледяная волна мурашек. Чушь. Бред. Это какой-то идиотский розыгрыш. Полная бессмыслица. Я отказываюсь признавать эту жуткую реальность. Отказываюсь верить, что действительно правильно читаю статью. Тряхнув головой, я собираюсь вернуться взглядом к заголовку и перечитать все заново, избавиться от чудовищной иллюзии, бредовых галлюцинаций, но в сознание ударяет обрывок фразы: — Скоро Поттеры всей семейкой отправятся в Азкабан, и мы сможем вдохнуть спокойно. Столько времени прикидываться героями, а на деле... Я не слышу продолжения. Даже не пытаюсь себя контролировать. Рука Гарри — единственное, что могло бы меня сдержать, — разжимается, и я дергаюсь вперед, выхватив палочку. Вспышка ослепляет. Перед глазами падает пелена. Я даже не понимаю, кто это сказал. Бросаюсь на источник звука, хаотично выпуская заклинания. Треск заливает сознания, и только это спасает — крики, гул и вспышки вытесняют мысли, позволяя хотя бы на пару мгновений избавиться от чудовищной реальности. Едва ли у кого-то получилось бы сдержать такой натиск, а я еще и оказываюсь не одинока в своем безумном порыве причинять боль — Гарри мелькает где-то рядом. Я не вижу его, но чувствую, что в нем контроля не больше, чем во мне. Уж точно не сейчас. Палочка со свистом рассекает воздух, выпуская заклинание за заклинанием, а я продолжаю наступать в сторону источника звука. Вижу только черную мантию, а все остальное расплывается перед глазами. Кажется, еще мгновение, и абсурдная реальность просто развалится, не выдержав глупости всего происходящего. Я даже не понимаю, зачем продвигаюсь к студенту, посмевшему озвучить эту мерзкую фразу. Меня словно тянет туда незримой силой, и ничто в мире не способно меня остановить. Палочка вылетает из рук, когда черная мантия оказывается подозрительно близко, но мне не нужна магия, чтобы заставить этого урода пожалеть. Порывисто опустившись к скрючившейся на полу фигуре, я вцепляюсь в мантию и встряхиваю ее, поднимая студента. Перед глазами мелькают черные волосы, залитое кровью бледное лицо и неподдельный ужас в темных радужках. Правильно. Ему действительно стоит бояться, потому что я не представляю, что способно меня остановить. Хаотичный град ударов обрушивается на студента. Руки дрожат и дергаются, продолжая колотить. Сквозь обезумевший ритм сердца пробивается хруст, и я с наслаждением цепляюсь за мысль, что так ломаются кости. Ярость заполняет до краев, не позволяя остановиться и подумать. Я просто не могу. Перестану размахивать руками — придется разбираться с происходящим, а я не готова. Никогда не буду готова. Лучше навсегда остаться в граде ударов, треске заклинаний вокруг и гуле голосов и криков, слившихся в один неразделимый поток. Где-то мелькают знакомые растрепанные волосы брата, но он не пытается меня остановить. Голова кружится. Я не понимаю, почему ненависть и злость не выходят с каждым чертовым ударом, но не готова об этом думать. Что-то дергает меня назад. Я вцепляюсь в воротник чужой мантии, но пальцы сводит болью, и я разжимаю их. Ошибка. Магия отбрасывает меня. Я врезаюсь в стену и сползаю на пол. В голове гудит, и я моргаю, поборов острый приступ тошноты, но взгляд тут же нашаривает сквозь весь холл темную кучку мантии. Она двигается и, кажется, поскуливает, прикрывая лицо руками. Жив. И цел. Кажется, я облажалась. Нужно было стараться лучше. Острая мысль дергает меня вперед. Я бы бросилась к корчащемуся на полу Эйвери, вокруг которого собираются однокурсники, но натыкаюсь на незримую преграду заклинания и чудом удерживаюсь на ногах, а передо мной появляется перекошенное от избытка эмоций лицо Макгонагалл. — ... мисс Поттер! — я вижу, как двигаются ее губы, как она быстро что-то говорит, но ничего не понимаю. Макгонагалл, жутко бледная и то ли напуганная, то ли разгневанная, быстро понимает, что разговаривать со мной бессмысленно. Вцепившись в мое плечо, она дергает меня в сторону. Я врезаюсь во что-то и отдаленно понимаю, что Гарри перехватывает меня за талию. Очень кстати, потому что меня все еще трясет. Так сильно, что я не представляю, как удерживаюсь на ногах. Мысли скачут по черепной коробке, сталкиваясь друг с другом и рассыпаясь. Скосив взгляд на Гарри, я прикрываю глаза и послушно двигаюсь туда, куда он меня ведет. Брат выглядит потрепанным — на лице расплывается кровавая полоса, волосы торчат во все стороны, очки съехали с переносицы, а в потемневших изумрудных радужках мечутся безумные гневные огни, — но все-таки, кажется, держит себя в руках. И меня заодно. Выдохнув, я пытаюсь хотя бы отдышаться. Стоит дыханию немного выровняться, как перед глазами встают обрывки статьи, и безумие захлестывает новой волной. Спокойно. Мерлин, нужно прийти в себя. Нужно разобраться, что происходит. Если я прикончу кого-нибудь, то действительно просто отправлюсь в Азкабан. Вряд ли это то, что нужно. Взгляд вцепляется в ровную вытянутую спину Макгонагалл. Она молча шагает перед нами, и я не понимаю, почему. Декан бы не замолкала ни на секунду, пытаясь взывать к нашей совести. Она бы ни за что не закрыла глаза на такую чудовищную драку. Я чуть не прикончила Эйвери. Мерлин, я действительно была готова его убить. Нет. Я вообще не понимала, что делала. Разве это меня оправдывает? Дверь кабинета появляется внезапно, обрывая и мои мысли, и время для того, чтобы придумать оправдание. Я не справляюсь. Макгонагалл окидывает нас хмурым мрачным взглядом и открывает дверь, приглашая войти. Стоит мне ступить в ее кабинет, как взгляд тут же упирается в знакомую фигуру в мракоборческой мантии. Прежде чем измученное сознание позволяет что-то понять, меня сгребает пара крепких рук, и в легкие ударяет прохладный аромат, смешавшийся с запахом масла и табака. — Принцесса, — Сириус стискивает меня так крепко, что ребра хрустят, и тут же отпускает, пожимая Гарри руку. — Я вас оставлю, — хмуро заявляет Макгонагалл, и в ее строгом взгляде проскальзывает что-то еще — тревога, волнение и напряжение. — Но учтите, это не оправдывает вашу чудовищную выходку. Я ее почти не слушаю. Отрывисто киваю, а дверь уже закрывается, оставляя нас наедине с крестным. Гарри распахивает рот, а я подаюсь вперед, но Сириус быстро выставляет вперед ладонь, прерывая все наши вопросы. Нечего спрашивать. Вопросов столько, но ответ на самый главный уже в том, что Сириус здесь. Значит, статья в газете — правда. Нет, Мерлин, невозможно. Правда только в том, что папу кто-то оклеветал. Серый взгляд проскальзывает к диванчику у стены, призывая нас сесть. Гарри недовольно поджимает губы, но все-таки опускается, а я просто не могу. Замереть на месте и ничего не делать — слишком сложная задача. Я переступаю с ноги на ногу, а пальцы бездумно теребят края юбки. Зубы терзают нижнюю губу, и я осторожно посматриваю на Сириуса, который опускается в кресло напротив и явно собирается с духом, чтобы начать говорить. Не хочу слушать. Не хочу знать, что он собирается сказать. Я не готова ко всему происходящему. Не могу остановить скачущие в голове мысли, не могу успокоить колотящееся в груди сердце. Если Сириус продолжит молчать, оно точно выскочит из груди. — Для начала, — все-таки выдыхает Сириус, смерив нас серьезным тяжелым взглядом, — ваш отец в порядке, — замявшись, он все-таки добавляет, — насколько вообще возможно в этой ситуации. Лили тоже в порядке. Она в полной безопасности. На нее вообще ничего нет. В горло толкается шипастый ком. Значит, это действительно правда. Колени подгибаются, и я обрушиваюсь на диван. Глаза печет. Сириус сочувственно поджимает губы, а Гарри стискивает мою ладонь. Едва ли это прикосновение способно успокоить, но внутри разливается тепло. По крайней мере, мы вместе. Мы все. И мы сможем с этим справиться, что бы ни происходило. — Это не стало для нас большой неожиданностью, — стукнув пальцами по колену, заявляет Сириус. — Джим вполне мог залечь на дно, спрятаться, но это было его решение. Он ничего плохого не сделал и не собирался прятаться. Сказал, что не может отбросить на всех нас такую тень, и добровольно сдался, — на лице крестного проскальзывает мрачная тень, и он добавляет сквозь зубы. — Иначе они бы его никогда не достали. Не сомневаюсь, Мерлин. Но какого черта? Какого дьявольского фестрала? Сириус покачивает головой и заявляет: — Не переживайте так. Ситуация непростая, но мы разберемся. Обязательно. Они не смогут долго держать его. У них нет никаких настоящих доказательств. Все эти нелепые поддельные улики — просто фарс, — он стискивает зубы и зло выдыхает. Я сверлю взглядом стиснутые кулаки Сириуса и проваливаюсь в повисшую в кабинете злость. Она струится в воздухе, сочится из каждого из нас, переплетается и сводит с ума. Мысли путаются. — Что все-таки случилось? — не выдержав тишины, уточняет Гарри, и я удивленно перевожу на него взгляд — как ему удается сохранять голос таким ровным и почти спокойным? Я вообще не могу выдавить из себя ни звука. Сириус вздыхает и, мотнув головой, сплевывает: — Обвинения в халатности, сговоре с целью убийства Фаджа, сокрытии деталей смерти Дамблдора. Бред, — у него раздуваются крылья носа, и Сириус добавляет тише. — Нет у них никаких доказательств. Это полная чушь. Естественно. Мерлин, кому такое вообще могло прийти в голову? Как они смеют? Папа всего себя отдавал, чтобы остановить обрушившийся на нас хаос. Он ночевал на работе, не жалел ни времени, ни сил, чтобы защищать остальных, а ему отплатили этим? Это безумие. Настоящее безумие. — Очевидно, после смерти Дамблдора они даже скрываться перестали, — брезгливо продолжает Сириус, но я почти не слышу, что он говорит. Фразы долетают обрывками. — Руки развязаны... О ком он? Кто способен все это подстроить? Я не хочу спрашивать, зачем, потому что ответ очевиден: папа — один из последних рубежей, защищавших мирных волшебников от хаоса Волан-де-Морта и зверств Пожирателей. Если убрать его, им станет намного проще действовать. Но куда хуже оклеветать его, извратить все до неузнаваемости, выставить в ином свете. Такие манипуляции гораздо опасней. Это действительно страшно. Секундная мысль вспышкой прошивает сознание. Сдавленно выдохнув, я вскидываю голову и, задохнувшись, открываю и закрываю рот. Сириус прекращает говорить, тревожно посматривая на меня, а я все-таки выдавливаю из себя: — Кто это сделал? Кто? Кто обладает таким количеством сил и влияния? Кто может устроить этот кошмар для моей семьи? Ответ колотится в сознании болезненной пульсацией. Я знаю его, но упорно отрицаю, потому что он разрушит все до основания. Я не хочу слышать, как Сириус подтвердит его, но не могу отмахиваться от этих мыслей. В серых радужках мелькает жуткая смесь эмоций, и все уже понятно. Сириус наклоняет подбородок и, качнув им, оглаживает меня ласковым взглядом, но даже это не смягчит ответ. Он его все-таки произносит: — Разумеется, мы точно не знаем. Замешаны в этом многие, но, — Сириус облизывает губы и тяжело заканчивает, — но провернуть все это, согласовать, запугать и подкупить стольких людей. Люциус Малфой сейчас обладает слишком большой властью. В горле становится сухо до боли. Дурнота наваливается невыносимым грузом, придавливая к земле. Из груди вырывается сдавленный выдох. Я должна была понимать, что к чему. Я должна была подготовиться. Я знала, что рано или поздно это произойдет. Какая, в сущности, разница? Эта борьба была очевидной. Она была такой с самого начала. Я сама предпочла делать вид, что ее не существует, оправдывать свои глупые порывы тем, что родители — это родители, а мы — другие люди. Как бы не так. Я все понимаю, но больно так, что мир перед глазами плывет. Из кабинета словно откачали весь воздух, и все лишилось красок. Когда-то кто-то должен был поставить эту точку. Мы с Малфоем не нашли в себе сил, поэтому это сделали за нас. Закономерно. Кажется, Гарри с Сириусом о чем-то говорят, но я не могу уловить ни звука. Смотрю строго перед собой и физически ощущаю, как пространство сжимается, как разваливается и растворяется все, что имело значение раньше. Я должна с этим справиться. — Где сейчас папа? — чужим охрипшим голосом спрашиваю, нашарив Сириуса мутным взглядом. Он облизывает губы, и секундная заминка говорит больше, чем любые слова. Сириус сомневается, стоит ли отвечать, но быстро понимает, что ответ уже отчетливо проступил на его лице, и признается: — В Азкабане, — пока сердце проваливается в желудок и я холодею, он спешно добавляет. — На нижних этажах, без дементоров. Он будет там до суда. Слишком много эмоций, чтобы справляться с ними. Они бы раздавили меня, разорвали на части, уничтожили. Единственное спасение — избавиться от них, и на меня мгновенно обрушивается опустошение. Пока Гарри звучно ругается, стиснув мою ладонь, я повожу подбородком и переспрашиваю: — До суда? — Сириус кивает, и я изо всех сил пытаюсь вернуть себе здравомыслие. Нужно делать что-то. Что-то полезное, а не идиотское самоуничтожение. — И что будет на суде? Его отпустят? Сириус молчит, сверля меня внимательным взглядом, словно пытается что-то вычитать на моем лице. К чему это? Мог бы спросить, и я бы ответила честно. Сейчас я точно не в состоянии придумывать и выкручиваться. Или он пытается понять, насколько можно посвящать меня в детали? Сколько правды я смогу вынести? Вполне в духе моей семьи, хотя Сириус обычно хотя бы пытался учитывать, что мне не десять лет. — Вряд ли, — наконец мрачно выдает он. — Пропали документы. Очень важные документы, которые могли бы разбить все обвинения и оправдать Джима... — Его не нужно оправдывать, — сплевывает Гарри, вскакивая на ноги и гневно пересекая кабинет. — Он и так невиновен. — Разумеется, — спокойно кивает Сириус, продолжая успокаивать Гарри, а я снова выпадаю из разговора. Отлично. Кто-то стащил документы. Наверняка это магические документы. Если они такие важные, папа бы ни за что не стал пренебрегать чарами. Если они так важны, то уничтожить их невозможно. Выкрасть, спрятать — вполне, даже заглушить поисковые чары, но не уничтожить. Значит, они где-то есть. Где их искать? Мерлин, в голове пугающе пусто. Я снова просто бесполезна. — Я хочу домой, — встав, медленно проговариваю и тут же получаю в ответ два удивленных взгляда. Гарри поворачивается ко мне и тяжело вздыхает, а в его взгляде разгорается неприкрытая борьба — он бы и рад исполнить мое желание, и не может все бросить и уехать. Я его понимаю, но продолжаю. — Мама... — Лили в безопасности, — отрезает Сириус, и что-то мелькает в серых радужках. Они наверняка обсуждали это. С папой, с мамой, со всеми остальными. Я уже знаю ответ, поэтому внутри вспыхивает и разгорается яркое возмущение. Оно захлестывает, выталкивая из меня полукрик: — В безопасности? Как папа? — поджав губы, я перевожу взгляд на Сириуса и хмурюсь. — А ты? Ты в безопасности? А остальные? Римус, Тонкс, мистер и миссис Уизли, Фред, Джордж... — Принцесса, — Сириус щурится, и стальные нотки в его голосе причудливо переплетаются с волной заботы, заставляя меня захлопнуть рот. Он поднимается и шагает ко мне. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Понимаю, о чем ты думаешь. Я — не ваши родители, не мне решать, где вам оставаться. Мы обсудили все и пришли к выводу, что лучше... — Вы забыли обсудить с нами, — бросаю, уже не надеясь что-то изменить. Я не хочу ссориться с Сириусом. Он уж точно ни в чем не виноват. Я даже понимаю, что вообще-то мы можем собрать вещи и уехать прямо сейчас — никто не сможет нас задержать или остановить, — но вот так идти наперекор родителям неразумно. Это только породит новый виток проблем. Этого-то нам всем и не хватало. Сириус останавливается рядом и разводит руками, выдыхая: — Да, прости. Волна вины накрывает с головой. Я моргаю и кусаю нижнюю губу, чтобы она не дрожала. Мотнув головой, я выдыхаю, потянувшись к Сириусу: — Нет, это ты прости. Он не позволяет мне потонуть в извинениях. Быстро сгребает в охапку и прижимает к себе, а я втягиваю в легкие родной знакомый аромат и закрываю глаза, позволяя провалиться в пульсирующие неоформленные мысли. Их слишком много. Так много, что кажется, что осталась только пустота. Отстранившись от Сириуса, я пытаюсь подобрать нужные слова, но вместо этого выпускаю нелепый жалкий вопрос: — Что нам делать? Пусть он скажет. Раз они все знают, раз принимают решения сами, пусть расскажут, как мы можем помочь. Пусть объяснят, как справиться с этими мыслями, унять клокочущую внутри ненависть и бессильную злость, как хотя бы на мгновение не думать о том, где сейчас папа, и не переживать об остальных. Едва ли Сириус может ответить на такое. Он заправляет мне за ухо выбившуюся кудряшку и, очертив пальцем овал лица, тихо проговаривает: — Оставайтесь здесь и заботьтесь друг о друге. Это очень поможет и вашим родителям, и мне. Нам всем. Чушь. Это не поможет никому. Разве что даст нам какую-то размытую цель, чтобы не путались под ногами и не влипали в новые неприятности. Я уже прислушалась и изо всех сил старалась ни во что не вмешиваться. И что? Что же произошло? Почему этого оказалось недостаточно? Озвучивать все это Сириусу я не могу. Крестный выглядит таким подавленным и уставшим, что у меня сжимается сердце. Он изо всех сил пытается улыбаться и ободрять нас, но на деле переживает ничуть не меньше. Жестоко срываться на нем, и я отрешенно киваю: — Хорошо. Сириус, конечно, ни на грамм не верит моему обещанию. Я и сама ему не верю. Однако мы все упорно делаем вид, будто договорились. — Мне пора, — тяжело вздохнув, все-таки говорит Сириус. Это очевидно и неизбежно, но сердце тревожно сжимается. Я едва разжимаю пальцы, выпуская мракоборческую мантию. — Мы во всем разберемся. Все будет хорошо. Теплый поцелуй в лоб не убеждает в словах крестного. Я сдавленно киваю и смотрю, как Сириус прощается с Гарри и выходит из кабинета, оставляя нас наедине со всем этим кошмаром. Гарри поворачивается ко мне, и одного его взгляда хватает, чтобы мы передали друг другу мысленное послание. Это полный бред. Мир сошел с ума, и мы вынуждены в нем существовать. Просто немыслимо. Вздохнув, Гарри подходит ко мне и, коснувшись руки, совсем некстати проявляет чудеса проницательности: — Ты как, Рони? — я бы хотела обмануться и решить, что он спрашивает, как я переношу новости о папе, но это был бы слишком странный вопрос. Гарри отрезает мне все пути к отступлению. — Я имею в виду... Ну, кто в этом виноват и все такое. Ты понимаешь, да? Я понимаю, но во мне нет ни единой мысли по этому поводу. Только малодушное желание отрицать реальность. К сожалению, я слишком хорошо понимаю, что это бесполезно. Махнув рукой, я оседаю обратно на диван и едва выталкиваю слова: — Это все не имеет никакого значения. Давно было понятно, как обстоят дела, — голос хрипит и глохнет, словно голосовые связки отказываются все это озвучивать. — Есть проблемы посерьезней, чем мои сердечные страдания. Гарри опускается рядом и хмуро качает головой: — Но это не значит, что это не может причинять тебе боль. Ты имеешь полное право переживать по разным причинам. Хмурый смешок умирает на губах, так и не сорвавшись. Это Гарри мне говорит? Мерлин, серьезно? С чего бы? Разбираться, каким чудом брат пришел к этой глубокой философии, у меня нет ни малейшего желания. В любом случае, он не прав. У меня нет никакого права думать о Малфое, его гнусном отце и всем этом семействе. Эти люди — наши враги. Всегда так было. Моя вина, что я позволила себе забыть. Они не упустили возможность напомнить, и за это я должна быть благодарна. От необходимости отвечать спасает скрип двери. Я едва поднимаю голову, чтобы посмотреть, кто пришел. Очевидно, Макгонагалл. Она заходит в кабинет, но не садится за стол, как обычно, а опускается в кресло напротив нас. Зеленые глаза профессора отражают столько непривычного, что в любой другой момент я бы восхитилась. Она не ругается, не отчитывает нас, не снимает баллы. Даже не начинает читать очередную лекцию. Просто смотрит, сложив руки на коленях, а потом узкие сморщенные губы сочувственно поджимаются. — Я представляю, как вам сейчас нелегко, — тихо вздохнув, начинает Макгонагалл. — Я даже ни на мгновение не сомневаюсь, что вас спровоцировали. Более того, я прекрасно понимаю, что это далеко не последний раз. Я удивленно моргаю и поднимаю голову, встретив взгляд профессора. Она смотрит на нас с таким сожалением, словно это она отправила папу в Азкабан. — Я надеялась, что вы зайдете ко мне до завтрака, — качнув головой, бросает она словно в пустоту. — Стоило пойти самой и встретить вас прежде, чем новость до вас доберется. Макгонагалл замолкает, и вся ее поза выдает неприкрытую вину. Мерлин, она-то тут уж точно ни при чем. Качнув головой, Макгонагалл шумно выдыхает и продолжает: — Я не буду вас наказывать, но вы должны понимать, — она требовательно наклоняет подбородок и, только убедившись, что мы ее слушаем, добавляет, — такими методами ничего не решить. Вы не поможете своему отцу, если будете устраивать подобные выходки. Подумайте на досуге о том, что действительно стоит делать. Да о чем она говорит, Годрик? А что поможет? Мы не можем сделать совершенно ничего полезного, в этом-то вся проблема. Разве так плохо избавить школу от всяких ублюдков, раз других полезных занятий для нас все равно нет? Хотя бы отправить их в Больничное Крыло на несколько дней, чтобы не болтали полную чушь, выводя нормальных студентов? Озвучить такое предложение мне и в голову не приходит. Да я вообще ни звука из себя выдавить не могу, и на помощь приходит Гарри. Он тяжело вздыхает и нехотя кивает: — Да, профессор. Спасибо. Мы подумаем. Судя по недоверчивому взгляду Макгонагалл, она не тешит себя надеждами, что в ближайшие дни факультетские стычки не участятся. Тут любому понятно, что это неизбежно. Даже если мы с Гарри решим вдруг ни на что не реагировать или запремся в спальне и не будем выходить, студенты разберутся и без нас. Таков Хогвартс. Любое событие только усугубляет непримиримые противоречия. — На сегодня вы освобождены от занятий, — стукнув пальцами по подлокотнику, уже тверже заявляет Макгонагалл. — И это не пожелание. Я хочу, чтобы вы отправились в свои гостиные и не выходили из них хотя бы сегодня. Нет, кажется, она всерьез считает, что это как-то может помочь. Впрочем, может, так драк действительно будет поменьше. Кто знает? Гарри кивает, а я сверлю взглядом бордовый ковер под ногами, и Макгонагалл с нажимом протягивает: — Мисс Поттер? Я могу пообещать ей что угодно. Я не хочу расстраивать и подводить Макгонагалл, но сомневаюсь, что в критической ситуации смогу вспомнить свои обещания. Она наверняка понимает это не хуже меня, и я все-таки сдаюсь, кивнув: — Да, профессор. — Отлично, — Макгонагалл окидывает нас сочувственным взглядом и заканчивает. — Если вам что-то понадобится, дайте знать. Можете идти. Гарри находит в себе силы на благодарности, а я только вежливо киваю и встаю с дивана, двигаясь к двери. Может, не такая уж и плохая идея оставаться в комнате и никуда не выходить. Во мне переплетается столько эмоций, что становится страшно, но громче остальных пульсирует ледяная бессильная злость и обида. На всех. На тех, кто верит в идиотские обвинения. На тех, кто подставил папу. На тех, кто позволил этому произойти. На тех, кто просто смотрит на происходящее и ничего не делает. Как все могут как ни в чем не бывало продолжать свою жизнь, когда моя семья страдает так сильно и незаслуженно? Как мы с Гарри можем? В коридорах тихо и пусто. Мы пропустили колокол, и все разошлись по урокам. Так даже лучше — чем меньше шансов столкнуться с кем-нибудь в коридорах, тем меньше возможностей сорваться и нарушить все наши обещания вот так сразу. Я сейчас не готова держать себя в руках, но и сил на драку нет. За грудиной клубится ледяная ярость, и каждая клеточка пульсирует отрицанием и яркой ненавистью. Шаги пружинят. Я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься в спальню бегом — рухнуть на кровать и либо разрыдаться, давая выход эмоциям, либо колотить подушку. Либо выхватить палочку и разнести к фестралам всю комнату. Меня почти успокаивают эти мысли. Почти. Пока сзади не разносится холодный знакомый голос: — Поттер. Ноги врастают в пол. Я замираю на полушаге. Знаю, что нужно быстрее идти вперед, сделать вид, что я ничего не слышала, игнорировать, бежать, пока не поздно, но просто стою, не в силах шевельнуться. Гарри останавливается со мной. Он все еще сжимает мою руку, но ничего не делает. Только скашивает на меня настороженный взгляд и поправляет на плече сумку. Ну конечно. В нем всегда было больше стойкости и рассудительности. Не удивлюсь, если он сейчас снова решит меня поразить и позволит во всем разбираться самой. Именно сейчас, Мерлин, когда я совсем не возражаю, чтобы он запретил мне даже смотреть в сторону источника голоса. — Поттер, стой, нужно поговорить. Я никуда и не иду. Непоколебимое желание стоять и не двигаться рассыпается, стоит по коридору разнестись приближающимся шагам. Выдернув руку из пальцев Гарри, я порывисто оборачиваюсь, и на глаза падает пелена. Будь у меня чуть больше самоконтроля, найди я в себе силы видеть дальше собственного носа, я бы заметила каждую крошечную деталь. Увидела бы, что на лице Малфоя отражается тревога и что-то странное, совсем ему не свойственное. Заметила бы, что у вечно накрахмаленной и застегнутой на все пуговицы белоснежной рубашки сбился воротник, а серебристо-зеленый галстук съехал. Обратила бы внимание на волнами исходящее от него напряжение. Услышала бы, как в голосе Малфоя проскальзывают нотки вины и заботы, когда он повторяет: — Нам надо поговорить, и твоему брату тоже лучше остаться. Как удобно. Малфою сейчас это на руку, потому что Гарри ни за что не позволит мне испачкать руки и отправиться в Азкабан из-за такого урода. Стоит в сознании промелькнуть образу магической тюрьмы, как мысли смывает волной острой боли и ненависти. Эмоции переливаются через край, и я стискиваю кулаки, гневно шагнув в сторону Малфоя: — Закрой рот, — голос звучит словно со стороны и, похоже, действует не хуже заклинаний — Малфой осекается и сбавляет шаг. — Как ты смеешь со мной разговаривать? Мерлин, как вообще ты можешь мне что-то говорить? Просто не подходи. В груди клокочет бесконтрольная злость. Самое разумное для всех нас сейчас — развернуться и разойтись в разные стороны, иначе одному Мерлину известно, чем все закончится. Но мы с Малфоем никогда не поступали разумно. Сейчас его очередь совершать идиотские поступки. Поморщившись, Малфой дергает головой и продолжает двигаться ко мне, а я краем глаза замечаю мелькнувшего рядом Забини. Уголки губ дергаются — надо же, прихватил с собой группу поддержки, так еще и с моим братом поговорить хочет, — но неестественное злое веселье убивает ответ Малфоя: — Я понимаю, ты сердишься. У тебя есть все основания злиться, но просто выслушай меня... Сержусь? Годрик, он это серьезно? Нет, черта с два. То, что со мной происходит, нельзя описать этим гребаным жалким словом. Я в ярости, и Малфой еще не знает, что это такое. Я не просто в ярости. Я наконец кристально чисто вижу всю его суть. И самого Малфоя, и всей его семейки. И все, что остается внутри, — пульсирующая острая ненависть и отвращение. — Иди нахер, — рявкнув, я шумно втягиваю носом воздух и сжимаю губы так плотно, что становится больно. Развернись и уходи. Прямо сейчас. Пока не поздно. Гарри ободряюще касается моего запястья. Еще минута, и он возьмет меня за руку и уведет подальше отсюда. Все закончится, и не придется переживать этот чертов разговор, но Малфой реагирует быстрее: — Блять, Поттер, просто выслушай меня. Ты не можешь... Острая вспышка злости чуть не сбивает с ног. Меня толкает вперед, и рука выскальзывает из пальцев Гарри, уничтожая единственный шанс избежать этого кошмара. Я не знаю, как оказываюсь возле Малфоя — такое чувство, что трансгрессирую прямо к нему. Вскинув руки, я толкаю его в плечо и наступаю, оттесняя к стене. Пальцы комкают мантию на плечах, и я сближаю наши лица. Между нами не больше десятка дюймов, и сердце снова сбивается с ритма, но уже не от непозволительного желания, плавящего жара и пьянящего аромата. Во мне остается только яростная ненависть, и я выплескиваю ее, сцеживая каждое слово хлесткой пощечиной: — Я не могу? Я? — толкнув Малфоя, я щурюсь и продолжаю. — Зато вы все можете, да? Вам разрешено абсолютно все. Подставлять других, лгать, манипулировать, использовать всех вокруг. Конечно, почему бы и нет? Малфой перехватывает мое запястье, но я дергаю руку, снова толкая его к стене. Грудная клетка двигается рывками. Пальцы сводит от бесконтрольной злости. Меня трясет, и я ничего не могу сделать — выпускаю гневные слова, не позволяя Малфою вставить ни звука: — Это ты меня послушай. Никогда, — ткнув пальцем ему в плечо, я едва подавляю желание снова вцепиться в его мантию и встряхнуть, — слышишь, никогда не смей ко мне подходить больше. Ни звука мне не говори. Ничего. Я не хочу тебя видеть, не хочу слышать твой голос, не хочу даже думать, что ты где-то рядом, — лицо Малфоя, бледное и скованное привычной отчужденной маской, вздрагивает и плывет перед глазами. — Ни тебя, ни твоего гнусного гадкого отца. Катитесь в ад. Оба. Пальцы сводит, и я едва заставляю себя опустить руки. Губы дрожат. Я поджимаю их и, отшагнув, сцеживаю сквозь стиснутые зубы: — Клянусь, если окажешься где-то поблизости еще хоть раз, я отправлюсь к отцу. Хоть кто-то из нас попадет туда за дело. Силы заканчиваются так внезапно, что колени подгибаются. Устоять на ногах получается каким-то чудом. Оглушенная собственными словами, уничтоженная всем происходящим и разбитая выплеском эмоций, я разворачиваюсь и двигаюсь к Гарри, словно во сне. Малфой должен меня окликнуть. Он всегда так поступает. Никогда не может вовремя остановиться. Мы оба не можем. Но я уже добираюсь до Гарри и мы шагаем дальше, а Малфой молчит. Я не слышу ни звука — он словно и не двигается. Так и стоит, прижавшись к стене, словно я все еще надвигаюсь на него. Ну и пусть, Годрик. Мне плевать. Пусть хоть навсегда там останется. Усталость обволакивает, вытесняя все эмоции и уничтожая мысли. Внутри остается только звенящая пустота.

***

Малфой знал, что будет плохо. Он не тешил себя надеждами, что Поттер вдруг бросится к нему в объятия, выискивая там поддержку и утешение, и точно знал, на что идет. Думал об этом каждое мгновение, пока стоял под кабинетом Макгонагалл, а особенно остро ощутил, когда оттуда вышел Блэк. Первый тревожный звоночек. Двоюродный дядюшка точно заметил Малфоя. На его бледном напряженном лице мелькнула мрачная тень, но тут же скрылась под идеальной маской. Блэк шагнул на Малфоя, и тот решил, что его сейчас просто прикончат, но ничего ужасного не произошло. Ничего вообще не произошло. Блэк сощурился и, поморщившись, прошел мимо. Поначалу Малфой обрадовался, но уже через пару минут осознал, что лучше бы ему прочитали убийственную нотацию о том, что ему нельзя даже приближаться к Поттер. Блэк прекрасно знал, что это ни к чему. Поттер сама его к себе не подпустит. Идиотская привычка. Наверняка и в ней тоже Поттер виновата. Малфой все это прекрасно понимал, но все-таки где-то в глубине души тлела крошечная искорка надежды — Поттер не станет его отталкивать. Она не дура. Она понимает, что Малфой — не его отец. Она вспомнит, как вчера он держал ее за руку, вспомнит, что они могут идти навстречу друг к другу вопреки всем обстоятельствам, поймет, что они просто обязаны это делать. Глупость. Что за безумный голос нашептал ему эти идиотские надежды? Из-за них Малфой теперь стоял посреди коридора и мысленно умирал. Голос Поттер все еще шипел в его голове, заползая в каждый укромный уголок сознания. Она уже ушла, но Малфой все еще чувствовал, как ледяной изумрудный взгляд, пропитанный ненавистью и презрением, вонзается в него, распарывая грудную клетку. Как она могла так смотреть? Почему, Мерлин? Он ведь помнил, когда-то она смотрела иначе. Когда-то в ее круглых оленьих глазах плавилась нежность и пульсировало дикое безудержное желание. За что она теперь смотрит на него так, словно он самое жалкое и убогое существо во всем чертовом мире? Хотелось броситься за ней, вцепиться в ее плечи, развернуть и кричать. Кричать так, чтобы голос сорвался. Чтобы она точно услышала. Я — не мой отец. Мерлин, я не Люциус Малфой. Я не отвечаю за его гнусные поступки и не разделяю его мысли. Похоже, Малфой все-таки отвечал. Именно поэтому он стоял, с виду живой и невредимый, но на деле выпотрошенный и уничтоженный парой жестоких слов, слетевших с языка Поттер. Малфой слишком хорошо понимал, что значит для нее семья. Слишком хорошо ее знал, чтобы не понять, что они перешли тонкую грань, после которой пути назад нет. Все закончилось вот так просто. Посреди коридора, возле кабинета Макгонагалл. И не из-за Малфоя. Мерлин, не по его вине. Если он и совершил какую-то ошибку, за которую сейчас так чудовищно расплачивался, то разве что родился в своей семье. На плечо легла широкая ладонь, и Малфоя тряхнуло. Он моргнул и дернулся в сторону, резко развернув голову. Взгляд нашарил встревоженного напряженного Забини. Тот свел брови и настороженно протянул: — Ты вообще меня слышишь, Малфой? — он не слышал, но кивнул, просто чтобы Блейз отвалил. Зачем вообще он за ним увязался? Малфой не хотел никого видеть. Слышать тоже ничего не хотел. — Да что с тобой? Мне показалось, все не так плохо, — Забини нервно повел подбородком и добавил. — Смотри, она даже не бросилась на тебя. Хороший знак. Паршивый знак, Мерлин. Просто дерьмовый. Очередное доказательство, что Забини вообще ничего не понимал. Он просто не способен понять, как чудовищно, что Поттер может держать себя в руках. Лучше бы она кричала, размахивала руками, дралась, метала в него заклинания и сотни убийственных обвинений. С этим Малфой знал, как совладать. С этой ледяной непробиваемой ненавистью и презрением — понятия не имел. Да невозможно это. Она никогда не простит его за ошибки отца. Отлично. Это именно то, что он заслужил. — Хрена с два, — сплюнул Малфой, просто потому что Забини требовательно всматривался в его лицо в ожидании ответа. — Это конец. Она действительно меня ненавидит. Блейз открыл рот, но тут же захлопнул его. Задумчиво поскреб подбородок, облизнул губы и неуверенно попытался: — Ненавидит? Ну, это же не так плохо? Она ненавидела тебя, как и ты ее, когда у вас все начиналось, и... — Это другое, Блейз, — шикнул Малфой, потирая виски. Объяснять что-то Забини не хотелось. Да это просто бесполезно. Такое не объяснить. — Забудь. Нечего обсуждать. В конце концов, можно найти и плюсы. Малфой ведь хотел держаться подальше. Решил, что должен на расстоянии заботиться о ней, но не приближаться. И плевать, что потом он точно понял, что не может без Поттер. Ему придется справляться. Он всегда справляется. — Нечего? — скептически переспросил Блейз, но продолжать не стал. Только поджал губы и недовольно покачал головой. Если Забини хотел, чтобы Малфой почувствовал себя виноватым, то не подгадал со временем. Однако короткая мысль о том, что Блейз вообще-то его единственный друг и действительно переживает, заставила протянуть, хоть и отклонившись от темы: — Она мне этого никогда не простит, — Малфой качнул головой и поморщился, пресекая попытку Забини поспорить и обнадежить. — Но я все равно хочу помочь. Я должен помочь. Просто потому что она этого заслуживает. Блейз осекся. На мгновение на его лице отразились явные страдания. Он поморщился и, мученически выдохнув, переспросил: — Помочь? Ты вообще понимаешь, что говоришь? — Малфой не отреагировал, и Забини попробовал еще. — Чем ты можешь помочь, Малфой? Это безумие. Это уже слишком серьезно. Не лезь. Одно дело — напрямую бежать и спасать ее жизнь, просто потому что нет другого выхода, и совсем другое — влезать в это дерьмо. Знаешь, что предательство... — А то было не предательство? — шикнул Малфой. У него резко разболелась голова. Прижав пальцы к вискам, он добавил тише. — Пинки мне кое-что доложил. У меня есть одна идея, но для начала нужно все проверить, чтобы не рисковать зря. Блейз выдохнул так шумно, что Малфой подумал на мгновение, что он сейчас развернется и уйдет. Правильно. Ему точно незачем подвергать себя опасности. — Пинки? — скептически переспросил Забини, явно с трудом преодолевая желание впасть в отчаяние. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Собираешься опираться на слова домового эльфа? — Это мой домовой эльф, — процедил Малфой. — Он верен только мне. Блейз зажмурился. Малфою хотелось сказать ему, что он может уйти. Что ему не нужно во все это ввязываться. Что ему даже говорить с Малфоем не обязательно на эту тему. Но он слишком хорошо знал, что Забини пошлет его ко всем фестралам с такими заявлениями. — Отлично, — поморщившись, заявил Блейз. — И что за проверки? Что тебе нужно? Какой план? Вломиться в Министерство, выкрасть что-то из отдела тайн, проникнуть в Азкабан? Что ты собираешься делать в этот раз? Малфой не сдержался и усмехнулся. Блейз его веселья не разделял, но Малфой все равно свел брови и легко бросил: — Хуже, — выждав, пока Блейз страдальчески прикроет глаза, он продолжил. — Я вообще-то собирался спросить кое-что у Поттер. Она наверняка должна быть в курсе, раз Блэк к ним приходил. Забини скрестил руки на груди и посмотрел на Малфоя, выжидательно приподняв брови. Тот не торопился продолжать, и Блейз с нажимом протянул: — Но Поттер с тобой разговаривать не станет, как ты сказал. Есть в этом определенная проблема. Но разве это должно его остановить? Фестрала с два. — Да, — уверенно кивнул Малфой, отбросив план все-таки поговорить с ней, попытаться все объяснить и вымолить хотя бы минуту. Есть мысль получше. — Поэтому придется поговорить с ее братом. Блейз посмотрел на него так, словно действительно задумался сдать в Мунго, но, видимо, все-таки отмел эту мысль.