Die, Die My Darling

Я выныриваю из сна мягко и медленно, но не открываю глаза и замираю. Воспоминания о вчерашнем дне роем влетают в сознание, заставляя застыть. Слишком много всего. Слишком много, чтобы осмыслить и принять. Слишком много, чтобы двинуться и решить, как мне себя вести. Я медленно выдыхаю, стараясь сделать это беззвучно. Спокойно, Поттер. Ты справилась с таким количеством дерьма, что одно утро в неизвестности точно переживешь. Я все это понимаю, но внутри разрастается ужас. Я должна быть в Выручай-комнате. Я никуда не уходила отсюда, и я точно не в своей спальне. И я должна быть здесь с Малфоем. Что, если его нет? Что, если он пришел в себя и снова сбежал? Это лучшее решение. Я должна проклинать себя за то, что сама не смогла его принять. А Малфой всегда был более рациональным из нас двоих. Это вполне в его духе. И если он сделал это, то будет вполне прав. Все сомнения разрушаются, когда теплая ладонь опускается на мою талию, подтягивая ближе к горячей груди. Длинные пальцы заползают под рубашку Малфоя, которую я надела, прежде чем обессиленно провалиться в сон, и ласково поглаживают живот. Я шумно выдыхаю, а горячие губы прижимаются к моему затылку, и хриплый ото сна шепот заполняет сознание: — Доброе утро, Поттер, — нос Малфоя утыкается в мою шею, и он аккуратно целует мое плечо. — Я скучал по возможности просыпаться рядом с тобой. Мне хочется дать себе крепкую пощечину, чтобы убедиться, что я на самом деле проснулась. Драко Малфой не может говорить ничего подобного. Это совсем не в его духе. Он вообще не может говорить ничего такого, от чего внутри разливается мягкое приятное тепло. Малфой легко разворачивает меня к себе, и я тут же сталкиваюсь с сонным серым взглядом, задохнувшись. Мерлин, в нем нет ни холода, ни ненависти. Ничего, к чему я так привыкла. Малфой смотрит на меня почти нежно. Я не могу поверить, что это на самом деле происходит. Он поднимает руку и аккуратно убирает кудряшку с моего лица, уничтожая единственный барьер, который помогал спрятаться от него. Его пальцы ласково скользят по моей щеке, и Малфой смотрит на меня так внимательно, что я невольно отвечаю на выдохе: — Доброе утро. Ты все еще здесь. Хочется прикусить язык и забрать последнюю фразу. Не стоит испытывать судьбу и провоцировать его на слова, которые я совсем не хочу слышать. Не стоит давать ему подсказки о правильных выборах. Я тяжело сглатываю, но Малфой не делает ничего, о чем я переживала. Он усмехается, дернув уголком губ, и поглаживает мой подбородок, кивнув: — Ты тоже. Справедливо. Я тоже здесь. Но я не уверена, что я бы не струсила и осталась лежать так, если бы он не проснулся сейчас. Я вполне могу предположить, что испугалась бы настолько, что сбежала бы. Малфой придвигается, и я не могу оторвать взгляд от его лица. Он выглядит одновременно так знакомо и так по-новому. Все еще тот же Малфой, которого я знаю много лет. Все еще тот же Малфой, который раньше просыпался рядом со мной. Все еще тот же Малфой, который причинил мне столько боли, что я думала, что умру. Но появляется что-то еще, новое и непонятное. Что-то в глубине туманных радужек. В том, как растрепанные платиновые волосы, обычно идеально уложенные, спадают на его лоб. В том, как мягко он касается меня. Все это ошеломляет. У меня перехватывает дыхание, а Малфой выдыхает: — Ты серьезно думала, что я уйду? — он всматривается в мое лицо, словно действительно ждет ответа, и я неуверенно киваю. Не то чтобы я думала. Я надеялась на это. Я боялась этого больше всего на свете. Малфой качает головой и тихо отвечает. — Я не повторю больше эту идиотскую ошибку. Я пытался достаточно раз, чтобы усвоить, что никуда не могу от тебя уйти. Его ладонь обхватывает мою щеку, и большой палец ласково скользит по коже. Я закрываю глаза и чувствую, как рассыпаюсь на части. Не уверена, что когда-либо прежде чувствовала подобное. Даже с ним. Каждое утро, когда мы просыпались вместе. Это было по-другому. Пока я жадно впитываю ощущения, тщетно пытаясь понять, что именно иначе, моего лица касается горячий выдох. Я кожей чувствуя, как у Малфоя сбивается дыхание, а тихий шелест простыней долетает до слуха мягкой предупреждающей волной. Я не двигаюсь. Не могу заставить себя ни шевельнуться, ни открыть глаза, хотя больше всего на свете хотела бы видеть его лицо в этот момент. Я не успеваю. Малфой мягко и нежно касается моих губ своими, словно мы делаем это впервые. Так осторожно и бережно, будто я могу исчезнуть из Выручай-комнаты, рассыпаться от его прикосновений. Он аккуратно продвигает руку, опуская ладонь на мой затылок, чтобы сблизить наши лица и отнять у меня возможность отстраниться, хотя я и не собираюсь. Его пальцы вплетаются в мои волосы, путаясь в кудрях. Малфой приподнимается на локтях, и его зубы аккуратно прихватывают мою нижнюю губу. Горячий язык проскальзывает в мой рот так медленно, что у меня слегка дрожат руки от нетерпения и растерянности. Я тону в этом поцелуе. Настолько, что пропускаю момент, когда он становится более настойчивым, жадным и требовательным. Малфой подается вперед, переворачивая меня на спину и оказываясь сверху. Он упирается ладонью в диван рядом с моей головой, и только это удерживает его от того, чтобы полностью прижаться ко мне. Я проваливаюсь в подушки и бездумно обхватываю его плечи руками, обнимая. Малфой не разрывает поцелуй, протискивая колено между моих ног, заставляя меня развести их. Я послушно делаю это, не задумавшись ни на мгновение, а когда он прижимается ко мне бедрами, я сдавленно выдыхаю и обхватываю ногами его талию. Его рука соскальзывает с моего затылка и спускается к бедрам. Кончики пальцев дразняще поглаживают кожу у края рубашки. Я запускаю пальцы в его волосы и тону в непривычном умиротворении. Малфой поднимает руку, запуская ее под рубашку. Его пальцы сжимают мою талию, нежно касаются живота и медленно, мучительно медленно, поднимаются выше, пока не добираются до груди. Я шумно выдыхаю, когда он сжимает мою грудь, и его пальцы то поглаживают, то дразняще пощипывают кожу, сохраняя идеальный баланс удовольствия и легкой боли. Каждое его движение заставляет меня выгибаться навстречу и жадно отвечать на поцелуй. Он так и не отрывается от моих губ, когда наконец толкается бедрами вперед. Я задыхаюсь от неожиданной волны жара. Я никогда не думала, что такие медленные и размеренные движения могут приносить столько наслаждения. В ушах звенит от внезапного удовольствия. Каждое неторопливое движение его бедер такое чувственное, такое ошеломляющее, что я теряюсь в реальности, перестав понимать, что происходит. Медленные глубокие толчки говорят больше, чем можно было бы передать словами. Меня накрывает с головой ощущением бесконечной нежности и признательности. Его губы ловят мои стоны, и я подаюсь бедрами навстречу его движениям, пока толчки все-таки не становятся привычно рваными, нетерпеливыми и требовательными. Его пальцы соскальзывают к моему животу, ниже, пока не останавливаются между моих ног, и подушечка большого двигается по кругу, каждым движением сильнее вырывая меня из реальности. Этому невозможно сопротивляться. Мышцы сводит, и я выгибаюсь, вскрикнув, а волна дрожи проходит по всему телу. Малфой дергает бедрами еще пару раз, а потом вздрагивает и замирает. Я жадно хлопаю ртом, пытаясь привести дыхание в норму. В ушах шумит, и я смотрю на его лицо затуманенным взглядом, а он упирается лбом в мой лоб и медленно выдыхает. Минута полной тишины перебивается только нашим постепенно успокаивающимся дыханием. Малфой отстраняется, ложась рядом, и притягивает меня к себе, заставляя упереться макушкой в его плечо. Его пальцы бездумно перебирают мои волосы, и я закрываю глаза, полностью отдаваясь оглушающему ощущению спокойствия и тепла. — Я действительно скучал по тебе, Поттер, — все еще хрипловатый низкий голос проникает прямо в сознание. Я распахиваю глаза, медленно запрокидываю голову, сталкиваясь с серьезным серым взглядом, и проваливаюсь в туман, совершенно лишаясь возможности говорить. Я готова просто смотреть на него вот так часами и утопать в ощущении полного покоя и правильности происходящего. Как вообще я могла считать, что совершаю ошибку, позволяя себе оставаться рядом с Малфоем? Сейчас мне кажется, что нет ничего более правильного, чем лежать вот так в его руках и чувствовать себя совершенно счастливой. Несмотря на все, что случилось между нами. Несмотря на всю боль. На все травмы. На все безумие мира снаружи. Пока мы в Выручай-комнате, на этом диване, пока его рука проскальзывает по моей талии под рубашкой, вычерчивая бездумные узоры, ничто больше не существует. Весь мир за пределами комнаты не имеет значения. И это самое правильное, что я когда-либо чувствовала в своей жизни. Осознав, что Малфой внимательно всматривается в мое лицо, я моргаю и касаюсь губами его подбородка, бормоча: — Я тоже скучала, — выдохнув, я заставляю себя встретить его взгляд и почти задыхаюсь от мольбы в собственном голосе. — Не уходи больше. Никогда. Не так. Я знаю, что прошу слишком много, да еще и слишком уклончиво. Мне нужно было бы сказать, что я не хочу больше тайн между нами. Нужно было бы сказать, что я хочу, чтобы мы обсуждали все проблемы и вместе решали, что с ними делать. Нужно попросить Малфоя доверять мне настолько, чтобы он не отталкивал меня ради моей безопасности, а позволял мне вмешаться и помочь, когда ему это действительно необходимо. Но я уверена, что он никогда не согласится на такое. Я уверена, что Малфой даже не думает, что мы можем быть вместе так, а не храня друг от друга бесконечные секреты в попытке защитить друг друга. Я медленно выдыхаю, мотнув головой, но тут же замираю, столкнувшись со взглядом Малфоя, и вся моя уверенность рассыпается осколками. В серых глазах столько понимания, что оно захлестывает. Он серьезно смотрит на меня с пару секунд, а потом касается губами моего лба, шепотом выдыхая: — Никогда, Поттер. Я обещаю. Внутренний голос издает издевательский смешок, утверждая, что я полная идиотка, если снова поведусь на это, но я отмахиваюсь от него. Я закрываю глаза и улыбаюсь. Я верю ему. Я хочу верить ему. Если я снова окажусь полной дурой, которая в сотый раз наступает на одни и те же грабли, я пожалею об этом потом. Сейчас я хочу только наслаждаться моментом. Звуками его голоса, которые все еще отдаются в голове. Бережными прикосновениями его пальцев, которые скользят по моему боку, поглаживая ребра. Теплым успокаивающим дыханием, касающимся моего виска. Я проваливаюсь в ощущения и просто лежу так, чувствуя себя совершенно незаслуженно счастливой, пока ленивая мысль не проскальзывает в голову. Нам придется выйти отсюда. Нехотя, но я все-таки открываю глаза, и взгляд скользит к часам на стене. Я моргаю, увидев время, а потом резко сажусь, осознав, что до начала лекции осталось всего сорок минут. — Что такое? — Малфой лениво приоткрывает один глаз, уставившись на меня с явным вопросом. Ну конечно, его наверняка не волнуют такие мелочи, как опоздания на уроки. Вскочив с кровати, я бросаюсь к шкафу, торопливо хлопая дверцей и умоляя комнату скорее переместить сюда мою школьную форму. Бежать в гриффиндорскую башню и переодеваться точно некогда. — У нас лекция у Снегга, помнишь? И Гарри ждет меня за завтраком. Мне лучше не злить его, он и так наверняка в ярости, — я бормочу, наконец-то увидев в шкафу форму и быстро начиная переодеваться. Малфой лениво встает с кровати, особо не торопясь, и его размеренные движения кажутся такими естественными, словно иначе и быть не может. Конечно, его не так волнуют опоздания на уроки к директору. — Поттер, — тихо зовет Малфой, неторопливо шагая ко мне. Я оборачиваюсь, бросив на него вопросительный взгляд, и спешно натягиваю юбку, тут же начиная застегивать рубашку. Малфой останавливается за пару шагов от меня и серьезно начинает: — Если твой брат снова начнет изводить тебя, просто дай знать. Я поговорю с ним, — я собираюсь поморщиться и напомнить, чем закончился их последний такой разговор, убедить его, что в этом нет необходимости, но Малфой добавляет. — Пожалуйста. Я захлопываю рот, подавив все аргументы, и желание спорить растворяется. Я моргаю, замерев на пару мгновений и уставившись на него, и киваю: — Да. Хорошо. Я скажу тебе, если будут какие-то проблемы. Малфой выглядит удовлетворенным, и от довольной улыбки на его лице становится тепло. Я пытаюсь отмахнуться от этих мыслей, торопливо застегивая рубашку до конца и завязывая галстук. Взгляд Малфоя внимательно следит за каждым моим движением. Он стоит, склонив голову к плечу, и на его лице такое умиротворение, словно он действительно наслаждается видом. Закончив сборы, я вытаскиваю из шкафа сумку с учебникам и, поколебавшись с секунду, все-таки шагаю к Малфою. Мы уже так делали. Все должно быть нормально. Сердце не должно сжиматься в груди так, словно он может меня оттолкнуть. Но я едва дышу, приподнявшись на носочки и коснувшись губами его щеки. — Увидимся, — я шепчу, и сердце колотится в груди так быстро, что я трусливо отворачиваюсь, планируя сбежать. Ничего не выходит. Рука Малфоя обхватывает меня за талию, останавливая, и разворачивает к нему. Я выдыхаю, ожидая чего угодно, но не того, что происходит. Он приподнимает воротник моей рубашки, аккуратно поправляя узел галстука, и опускает обратно, одернув углы. Его взгляд скользит по моему лицу, и Малфой стряхивает кудряшку с моего лба, тихо протягивая: — Можешь честно ответить мне на один вопрос? Мерлин, как повезло, что он, похоже, не знает, что когда просит таким голосом, с такими прикосновениями, я могу не просто честно ответить на любой вопрос, а сделать вообще все, о чем бы он ни попросил. Эта мысль оглушает. Я медленно опускаю подбородок, кивая, и завороженно слежу за движениями его губ, когда он спрашивает: — Ты хочешь, чтобы было по-другому? Хочешь, чтобы было по-настоящему на этот раз? Я понятия не имею, о чем он говорит. Вариантов так много, что они разбегаются в голове. Мне бы спросить у него, вытащить каждую крошечную деталь, наконец-то все честно обсудить и быть уверенной хоть в чем-то, но время не на нашей стороне. Сейчас просто не до разговоров, поэтому я обхватываю его плечи руками, обнимая за шею, и выдыхаю: — Малфой, я хочу, чтобы все было по-настоящему, но единственное, что мне действительно важно, — чтобы ты был рядом. Понимаешь? Остальное не имеет значения. Малфой всматривается в мое лицо так долго, словно хочет найти там какие-то дополнительные ответы. Я не пытаюсь ничего скрывать. Просто смотрю на него, позволяя себе пару секунд умиротворения и бездумного разглядывания. Я бы осталась вот так смотреть на него часами, но пропускать уроки Снегга не стоит. Наконец Малфой отстраняется. Его палец поглаживает линию моей челюсти, и он касается губами моих губ мягким бережным поцелуем. Шагнув назад, он кивает: — Увидимся, Поттер. Я облизываю губы, парализованная на пару мгновений его непривычной нежностью и спокойствием, но быстро киваю и, развернувшись, бросаюсь к выходу из Выручай-комнаты, на ходу потряхивая головой. Что бы это ни значило, о чем бы он ни спрашивал, я просто согласна. Когда он делает это таким голосом, у меня нет ни единого шанса сопротивляться или спорить. Коридоры уже заполнены студентами, и я легко лавирую между ними, привычно здороваясь со всеми подряд и вливаясь в быструю школьную жизнь. В моей голове полный бардак из-за всего, что произошло за последние сутки, но по какой-то чудесной причине я чувствую себя так хорошо, будто последняя ночь — самое правильное, что когда-либо происходило в моей жизни. Я стараюсь об этом не думать. Стараюсь вообще ни о чем не думать. Если я начну размышлять о последствиях и вариантах развития событий, то снова провалюсь в безысходность. Мы уже пробовали. Столько раз, что становится смешно. Мы с Малфоем должны уже понять, что что бы мы ни делали, как бы ни пытались, все закончится трагедией. Но мы все равно снова и снова ступаем на одну и ту же дорожку. Да и к фестралам все эти последствия. Я знаю, что снова будет больно. Скорее всего, в этот раз уже невыносимо, смертельно, без единого шанса это пережить. Но мне плевать. Я просто не могу сопротивляться, а, значит, остается только наслаждаться этим чудесным теплом, пока финальный момент не настал. Я залетаю в Большой Зал, тут же замечая друзей за гриффиндорским столом. Гарри, как всегда, сразу же отрывает взгляд от тарелки, словно может почувствовать, что я где-то рядом. Его взгляд мгновенно находит меня, и я удивленно выдыхаю. Мне определенно предстоит непростой разговор, но Гарри не выглядит так, будто собирается объявить мне очередную войну. Он смотрит на меня, хмурясь, а потом вздыхает и машет рукой, чтобы я перестала стоять посреди Большого Зала и наконец-то сдвинулась куда-то. Переступив с ноги на ногу, я поправляю на плече сумку, прежде чем все-таки собраться с мыслями и двинуться к столу. В самом деле, мне придется встретиться с Гарри. Мне придется с ним поговорить. Мне придется выслушивать его недовольства и пытаться объяснить, почему я такая идиотка и готова снова и снова наступать на одни и те же грабли. Мерлин, почему эти последствия никогда не приходят в голову, когда я совершаю поступки? Сложно переоценить, сколько глупостей такие мысли могли бы остановить. Впрочем, нет смысла врать. Когда дело касается Малфоя, ни одна мысль, ни одно жуткое последствие не способно помочь мне держать себя в руках. Все это просто бессмысленно. Добравшись до стола, я улыбаюсь Рону и Гермионе и дружелюбно касаюсь плеча Джинни, а потом опускаюсь рядом с Гарри. Беседа за столом не замолкает — друзья обсуждают обещанный опрос на уроке Снегга, — и это меня спасает. Если бы они резко замолчали и уставились на меня, мне пришлось бы придумывать очередную ложь и оправдания о том, где я провела ночь. Гарри ничего мне не говорит. Он привычно накладывает мне в тарелку яичницу, бекон и тосты и придвигает кружку с кофе. Я удивленно моргаю, пытаясь осмыслить тот факт, что брат ведет себя так, словно все в порядке. Может, все и правда в порядке? Я разрешаю себе на секунду провалиться в это предположение, когда Гарри наклоняется и быстро произносит: — Завтракай быстрее, Рони. Я хочу успеть поболтать с тобой немножко перед уроком. Черт. Аппетит пропадает мгновенно, но под пристальным взглядом брата я послушно беру вилку и начинаю есть, не рискуя спорить с ним сейчас. Гарри смотрит на меня так, словно если я начну капризничать, то он просто возьмет вилку и сам начнет запихивать в меня завтрак. Такие сцены при всем Хогвартсе нам совершенно точно не нужны, поэтому я стараюсь быстро поесть. Как только я делаю последний глоток кофе, Гарри порывисто поднимается, подхватив мою сумку, и бросает друзьям: — Мы отойдем на пару минут. Идите на урок без нас. Никто не спорит. Джинни скашивает на нас короткий любопытный взгляд. Гермиона озабоченно сводит брови, а Рон спокойно пожимает плечами, продолжая завтракать. Но все это уже неважно, потому что Гарри тянет меня за плечо, вынуждая подняться со скамьи, и практически вытаскивает из Большого Зала под удивленные взгляды остальных студентов. Мерлин, он меня тащит по коридорам, как провинившегося ребенка. Я не пытаюсь вырываться или сопротивляться. Где-то в глубине души все еще теплится мысль о том, что я это заслужила, хотя я уже начинаю понимать, что я не обязана делать только то, что понравится моему брату. Гарри не ведет меня во внутренний дворик, хотя это самое очевидное место. Но там сейчас должно быть слишком много людей. На мгновение во мне зарождается ужас, что Гарри специально старается остаться со мной наедине, но потом я одергиваю себя. Я не должна его бояться. Ни его, ни его реакции на происходящее. Гарри мой брат. Он может злиться, может возмущаться, но он никогда не причинит мне вреда. Мы все это уже проходили. Не станет же он снова объявлять мне молчанку и выгонять из команды. Не станет же? Пока в голове судорожно мечутся мысли, Гарри проскальзывает в пустующий коридор и выпускает мою руку, подталкивая к подоконнику. Я не спорю и ничего не спрашиваю. Послушно залезаю на подоконник, свесив ноги, и осматриваюсь по сторонам, убедившись, что никого вокруг нет. Тишина между нами становится невыносимой. Гарри садится рядом, но не начинает говорить. Только вытаскивает пачку из кармана мантии, протягивает мне и, когда я зажимаю между губами сигарету, помогает прикурить. Потом он проделывает то же самое сам, и все это кажется мучительно медленным. Я верчу в пальцах фильтр, стараясь смотреть только на вылетающий в приоткрытую форточку дым. Сконцентрироваться на чем-то простом и понятном. На медленных вдохах и выдохах. На том, как дым царапает легкие. На ярком осеннем солнце за окном и желтеющей листве, которая падает на улице на дорожки. — Где ты ночевала? — вопрос разрезает тишину. Такой прямой, что я вздрагиваю. Сглотнув, я медленно поворачиваю голову к Гарри и тихо отвечаю: — Где или с кем? Формулируй вопросы так, чтобы получить ответ, который ждешь. Я тут же прикусываю язык. Мерлин, идиотка. Я не собиралась ему грубить. Гарри этого не заслужил. Просто его напряженный голос заставляет меня мучительно выискивать в каждом слове осуждение и заранее защищаться. Я уже собираюсь тряхнуть головой и извиниться, но Гарри усмехается, выдохнув дым: — Ответ вполне красноречивый, Рони. Я понял. Я замираю, всматриваясь в его лицо. Он понял? Нет, Гарри не идиот. Очевидно, что я ночевала с Малфоем. Он знал это еще до того, как я вошла утром в Большой Зал. И где тирада о том, что я не должна этого делать? Где лекции, морали, упреки и обвинения? Почему Гарри просто сидит и смотрит на меня с этим непроницаемым выражением лица — сосредоточенные хмурые брови, внимательный пристальный взгляд и напряженные губы? — И что? — Гарри снова выдыхает дым и прокручивает в пальцах сигаретный фильтр. — Вы помирились или этот урод просто снова воспользовался моей сестрой? Я распахиваю глаза. Это так прямо, что у меня сбивается дыхание. Пальцы свободной руки у Гарри сжимаются в кулаки и белеют. Все не так. Я не хочу, чтобы Гарри видел это так. Это неправда. Но я не знаю, как это объяснить. То, что происходит у нас с Малфоем, просто не поддается никакому нормальному описанию. Нельзя никому рассказать об этом в паре слов. Это безумие, любой рассказ заставит слушателя только покрутить пальцем у виска и сказать, что мы сумасшедшие и стоим друг друга. Я сглатываю, все еще пытаясь подобрать слова, когда Гарри с нажимом произносит: — Рони. Ответь на простой вопрос. Мерлин, нет в моей жизни простых вопросов, если там фигурирует Драко Малфой. Неужели это непонятно? Я раздраженно стряхиваю пепел с сигареты и потираю висок, бормоча: — Я не знаю, Гарри. Я не знаю, что тебе сказать и как это объяснить, но он мной не пользовался. Клянусь, он не сделал ничего такого, чего бы я ему не позволила сделать. Ничего такого, чего бы я не хотела. На мгновение на лице Гарри мелькает что-то между отвращением и раздражением, но я тут же понимаю, что дело не в Малфое. Мерлин, дело действительно не в Малфое. Гарри реагирует не на него, а просто на то, что ему приходится говорить обо мне в таком контексте. Вряд ли это действительно хорошее открытие, но оно разносит по телу волну облегчения. Я обхватываю губами сигарету и вдыхаю дым. В голове пусто. Разговор двигается тяжело, словно каждый из нас так старательно пытается подобрать слова, что в итоге совсем их не находит. В коридоре повисает тишина, разбавляемая только нашими вдохами и выдохами, пока Гарри не разрушает ее: — Ты любишь его, Рони? Я вздрагиваю. Меня словно схватили за волосы на затылке и макнули головой в ледяную воду. Распахнув глаза, я перевожу взгляд на Гарри. Мне хочется соврать, придумать тысячи отговорок и оправданий, отрицать все и юлить, но я натыкаюсь на плещущуюся заботу в изумрудных радужках и не могу выдавить ничего, кроме одного короткого слова: — Да. Гарри смотрит на меня целую вечность. Мне начинает казаться, что я совершила какую-то непростительную ошибку, но слова уже не забрать. Да я и не хочу, если начистоту. Это самое честное, что я когда-либо говорила Гарри про Малфоя. Если это приведет к катастрофе, то я не буду жалеть. Я облизываю губы и выкидываю сигарету в форточку, поворачиваясь лицом к Гарри и собираясь прервать эту мучительную тишину, но он меня опережает. Вздохнув, Гарри качает головой, и его рука опускается на мое плечо, сдвигая по подоконнику ближе к нему. — Ладно, Рони, — Гарри поправляет мою мантию. — Я тебе верю и хочу уважать твои чувства, — я замираю, чувствуя себя так, будто провалилась в какой-то чудесный сон, а Гарри продолжает. — Просто пообещай мне кое-что. Он сверит меня таким пристальным взглядом, будто ждет, что я пообещаю что угодно, даже не услышав, чего именно он хочет. Я уже почти готова сделать это. Я действительно готова пообещать Гарри что угодно после таких слов, но он вздыхает и продолжает: — Если он сделает тебе больно, если он тебя обидит — неважно, специально или нет, неважно, был у него выбор или нет, неважно, хочешь ты его оправдать или нет, — ты тут же придешь ко мне и все расскажешь. Я хочу доверять тебе, Рони. Как раньше. И я знаю, — он сглатывает и покачивает головой. — Я знаю, что ты можешь постоять за себя, но я хочу позаботиться о моей сестренке. Я не позволю какому-то самовлюбленному хорьку обижать самого дорогого человека в моей жизни. Я улыбаюсь. Просто не могу стереть с лица глупую улыбку. Слова Гарри обо мне смешиваются с его словами про Малфоя, и я чувствую себя радостной дурочкой. Самовлюбленный хорек? Что ж, это определенно прогресс. Это самое мягкое сочетание слов, которое Гарри использовал для Малфоя за последнюю пару лет. Не уверена, что так должно быть, но меня это обнадеживает. Гарри сводит лохматые брови в вопросе, требовательно наклонив подбородок, и я снова выныриваю из сна. Моргнув, я опускаю ладонь на его руку, сжимая, и улыбаюсь: — Конечно, Гарри. Я обещаю. Если ты хочешь быть в курсе, если ты готов быть частью того, что происходит в моей жизни, я обещаю, что буду тебе все рассказывать. Никаких секретов. Я, — я облизываю губы и мотаю головой. Говорить внезапно становится сложнее. — Единственная причина, по которой я скрывала все это, была в том, что я боялась, что ты от меня отвернешься. Гарри тяжело вздыхает. В изумрудных радужках закручивается желание поспорить и доказывать, что он никогда от меня не отвернется — это видно невооруженным глазом, — но, учитывая конец прошлого учебного года, Гарри не может такое сказать. Вместо этого он только растрепывает мои волосы и шутливо уточняет: — Да ладно? Прям единственная причина? Я фыркаю, тут же расслабляясь и возвращаясь в почти забытое беззаботное состояние, когда можно просто дурачиться и не думать обо всяких мрачных вещах: — Ты прав, ты прав. Еще мне было чудовищно стыдно. Мне действительно было, и Гарри наверняка правильно понимает мои слова, но он только усмехается и все переворачивает: — Еще бы. Это позор. Ужасная картина. Прекрасная храбрая умная Вероника Поттер и жалкий самовлюбленный слизеринский идиот. Я бы на твоем месте стеснялся с ним где-то появляться. Я просто не могу сдержаться. Фыркнув снова, я смеюсь и мотаю головой: — Да, точно, это именно та причина, по которой мы все это скрываем. Чтобы мне не было неловко показаться где-то с такой неподходящей парой. Гарри улыбается в ответ, и мягкие искорки в изумрудных радужках помогают окончательно расслабиться, но через секунду его лицо становится серьезным снова. Я не успеваю перестроиться, когда брат спрашивает: — А если начистоту, Рони. Тебя совсем не смущает то, что вы прячетесь? Я просто… — он вздыхает и качает головой. — Знаешь, я просто думаю, каково тебе. Мне кажется, чертовски тяжело не иметь возможности открыто быть с человеком, который тебе дорог. Гарри морщится на последних словах, словно ему претит сама мысль, что он говорит подобное про Малфоя и меня, но все-таки перебарывает себя и вопросительно сводит брови. Я вздыхаю. Не уверена, что говорить с Гарри об этом хорошая идея. Он так заботится, чтобы я чувствовала себя хорошо, что правда о том, как меня задевают все эти тайные отношения, может испортить только начавшую появляться терпимость. Но все-таки я обещала Гарри правду. Нельзя сказать это и тут же соврать. Уж точно не с Гарри. Я не стану. Облизнув губы, я неуверенно пожимаю плечами и признаюсь: — Конечно, я не в восторге, но я действительно думаю, что так лучше. Честно говоря, я уже не знаю, почему. Причины были разными за этот год. Но сейчас, — я вытягиваю губы в трубочку, пытаясь подобрать слова. — Не знаю, наверное, я уже смирилась и решила, что так действительно нужно. Может, я привыкла. Гарри смотрит на меня с пару секунд, а потом качает головой. Недовольство отражается в сведенных бровях, но говорит он только: — Ладно, это только вам решать. Я не буду влезать. Просто хочу, чтобы ты уяснила, что это нормально в отношениях — если ты с чем-то не согласна или что-то заставляет тебя чувствовать себя некомфортно, ты можешь и должна об этом сказать. Не терпи и не жертвуй собой в таких вещах, Рони. Я знаю, это вполне в твоем духе, но не надо. Пожалуйста. Я смотрю на него, медленно кивая. Гарри прав. Да он почти всегда прав. Только даже он понимает, что в нашей с Малфоем ситуации все немного не так просто и радужно, как должно быть в нормальной. И есть еще кое-что. Кое-что, о чем Гарри точно не знает, и в чем я никогда все-таки не смогу ему признаться. Кое-что, что было особенно ярко в начале прошлого года и сейчас маскируется за фасадом нормальности. Жажда запретного. Готовность принимать боль. Желание причинять боль. Я осознаю слишком резко, что наши отношения с Малфоем всегда были пропитаны этими тремя принципами, даже когда мы пытались свернуть на другой путь. Боль — то, что уничтожало нас, но и то, что снова и снова толкало нас друг к другу. Я не уверена, что мы бы все еще тянулись друг к другу, если бы просто ходили по коридорам школы, держась за руки, и гуляли вместе в Хогсмиде по выходным. Мы не в порядке, явно. И отношения наши не в порядке. Но меня все устраивает. Я не готова отказываться от всего этого. Наверное, Малфой тоже, раз мы снова проснулись в одной постели. Из раза в раз, чего бы это ни стоило, сколько бы страданий это ни принесло потом. Я всегда буду наступать на одну и ту же мину и с замиранием сердца ждать, когда же меня разнесет на части. Снова. И я совру, если скажу, что буду испытывать только страх. Он всегда смешивается с предвкушением и азартом. Осознав, что просто молчу, уставившись на Гарри, я быстро киваю и выдавливаю улыбку, хотя с трудом могу вернуться в разговор. — Да, ты прав. Я попробую это учитывать. Гарри мне не верит. Я вижу это по складочке между его бровей и искренней тревоге в изумрудных радужках, но он не спорит и не обвиняет меня в обмане. Он только тяжело вздыхает и трясет головой. Непослушные черные кудри спадают на лицо. Гарри тычком пальца возвращает очки на переносицу и спрыгивает с подоконника, шагая ко мне. — Пойдем, Рони. Снегг будем слишком счастлив, если мы опоздаем. Я заставляю себя улыбнуться, хотя все еще ошарашена мысленным открытием. Гарри обнимает меня за плечи и стягивает с подоконника, а потом ведет в сторону нужного кабинета. Мы идем на урок в обнимку, и внутри что-то согревается от того, как принимающе Гарри отнесся ко всему происходящему. Едва ли для него это просто. Я могу представить, сколько волевых усилий ему пришлось и все еще приходится прикладывать, чтобы просто не сломать Малфою нос или не наброситься на него с палочкой, но он все же держит себя в руках. Я ценю это. И я наконец-то снова чувствуя себя так, словно наши отношения вернулись к тому теплу, которое было между нами, пока во все это не вмешался Драко Малфой и тайны. Мы добираемся до кабинета. Там уже собралась большая часть студентов. Мы с Гарри идем на привычные места в средней части. Дин с Симусом и Невиллом сидят сзади, и Гермиона что-то деловито объясняет им по новой теме. Рон сидит спереди, подперев голову рукой, и пытается наверстать пропущенные минуты сна. Гарри опускается перед ним, и я сажусь следующей, вытаскивая из сумки пергаменты и перья. Гул голосов в кабинете помогает вернуться к привычной жизни. Нужно стряхнуть все лишние мысли и вспомнить, что сейчас будет урок. В жизни есть что-то еще, кроме Драко Малфоя и безумных побегов из его поместья. Я даже немного улыбаюсь, кивнув Симусу, когда он спрашивает, написала ли я эссе, а Гарри поворачивается ко мне в полкорпуса и усмехается. Я снова — Мерлин, сколько можно? — пропускаю его очевидное движение, хотя взгляд красноречиво выдает, что он хочет сделать. Рука брата тянется ко мне, и он дергает красную ленту в волосах привычным жестом, заставляя кудряшки рассыпаться по лицу. Сколько бы я ни злилась на это игривое действие, сейчас оно отдается внутри теплом — Гарри давненько так не делал, а теперь мне даже начинает казаться, что все вернулось на свои места. Ненадолго. Я тянусь к Гарри, чтобы забрать ленту, а он щелкает меня по носу. Я улыбаюсь и проваливаюсь в редкую в последнее время семейную теплоту и ничего вокруг не замечаю. Не замечаю, как студенты притихают. Не вижу, как улыбка Гарри сменяется удивленным прищуром. Как он размыкает губы, словно собирается что-то спросить, но не успевает. Как в кабинете повисает идеальная тишина, словно всех разом прибил Остолбеней. Я даже обернуться не успеваю, что понять, куда с таким недоумением смотрит Гарри. Моего плеча касается рука, сразу же проскальзывая дальше. Я чувствую, как кто-то придвигается, и понимаю, кто это, не поворачиваясь. По одному только дорогому холодному парфюму и горячему прикосновению, которое ощущается на коже даже сквозь плотную ткань мантии. А потом длинные теплые пальцы касаются моего подбородка, разворачивая голову. Я замечаю дождливые серые глаза и проваливаюсь в туман, прежде чем Малфой наклоняется к моему лицу и касается губами моих губ в аккуратном, почти вкрадчивом поцелуе. У меня замирает сердце.

***

Стоило Поттер сбежать из Выручай-комнаты, как мысли поглотили Малфоя. Без нее моментально становилось пусто и тоскливо. Без нее все незакрытые вопросы пульсировали гниющими болезненными ранами. Без нее приходилось думать слишком о многом сразу, но не получалось ни о чем. Малфой вздохнул и потер глаза, одеваясь. В голове пульсировали мысли и варианты. У него был план. Он подумал об этом вчера вечером. Мысль зародилась в сознании, и Малфой не смог от нее избавиться. Он так устал. Мерлин, он дьявольски устал от всего этого дерьма между ними. Впервые в жизни он встретил девушку, с которой все хотелось сделать правильно и по-настоящему, а обстоятельства складывались так, что это казалось невозможным. Малфой твердил про себя снова и снова, что они не могут быть нормальной парой. Никак. Никогда. Что бы ни происходило. Но тем более сейчас. Однако желание никуда не исчезало. Оно настолько укрепилось за ночь, что разорвало вклочья все аргументы и здравые мысли. Плевать, что будут думать остальные. Плевать, насколько это опасно. У Малфоя достаточно влияния, чтобы никто не подумал разнести правду за пределы школы, а то, что происходит в Хогвартсе, никак не навредит Поттер, если не выйдет за стены замка. Он справится. Обязательно. Он сможет закрыть рот каждому, кто решит трепаться о них. Имеет значение только одно. Поттер сказала, что хотела бы этого. Пусть неосознанно, пусть до конца не понимая, о чем Малфой спрашивал, но он не мог задать вопрос конкретнее. Слишком страшно. Одна мысль о том, что она может ответить отказом, скручивала внутренности в тревожный узел. Малфой уже смирился с тем, что превращается в труса, когда дело доходит до Поттер. Ему вполне хватало ее ответа, даже если он был таким нечетким и неопределенным. Он все исправит. Сделает все правильно. Сделает все по-другому на этот раз. Потому что Поттер достойна не тайных отношений с украденными поцелуями, а всего его, полностью. Потому что Малфой этого хотел. Потому что только так у них есть шанс не развалиться на части в очередной раз. Малфой выдохнул и, окинув взглядом смятые простыни на диване, вышел из Выручай-комнаты. Пока он шел по коридорам, внутри все пульсировало предвкушением и решимостью — впервые за чудовищно долгие, наполненные адом месяцы он чувствовал себя отдохнувшим, свежим и… счастливым? Мерлин милостивый, безумие. Спустившись по лестнице, Малфой пересек Холл и зашел в Большой Зал. Взгляд моментально выцепил Поттер из толпы за гриффиндорским столом. Она сидела рядом с братом и ела так быстро, словно ее кто-то торопил. Малфой на мгновение ощутил прилив удовлетворения — он еще помнил, как в конце прошлого учебного года она почти не притрагивалась к еде и выглядела своей жалкой тенью. Сейчас Поттер казалась немного напряженной, может, даже испуганной, но это была та самая золотая девочка, которая так сильно раздражала его и вынуждала сердце биться так часто, что становилось больно. Заставив себя не стоять посреди Большого Зала, пялясь на Веронику Поттер, Малфой двинулся к слизеринскому столу, опускаясь на свое привычное место. Монтегю, Паркинсон и остальные тут же поприветствовали его. Блейз рядом скосил на Малфоя быстрый взгляд и хмыкнул, но тут же отвернулся к тарелке и ничего не сказал. Пока. Малфой видел это в ухмылке Забини. Он сегодня целый день обречен на вопросы, насмешки и безжалостные комментарии Блейза. Да и плевать. День начался так хорошо, что Малфой готов терпеть что угодно. Да он каждый день готов терпеть что угодно, если до этого будет просыпаться рядом с Поттер и целовать ее, даже не вставая с постели. Блейз облизнул губы и, сделав глоток кофе, наклонился, неопределенно передернув плечами: — Выглядишь отдохнувшим, а? — он усмехнулся, катая на губах идиотскую понимающую ухмылку. — Или не отдохнувшим, но время точно провел хорошо. Малфой скосил на него раздраженный взгляд, но на деле ничего подобного не испытывал. Даже поддразнивания Блейза не портили настроение. Ничто не способно омрачить это утро. В этот раз Малфой этого не допустит. Игнорируя комментарии Забини, он надкусил тост и сделал глоток кофе. Взгляд снова метнулся к гриффиндорскому столу, но Поттер там уже не было. Малфой взглянул на выход и заметил, что ее тащит куда-то брат. В груди кольнуло беспокойство. Теперь он мог признать это без угрызений совести и надменного хохота внутреннего голоса — Малфой не хотел, чтобы у Поттер были проблемы. Вообще никакие, но из-за него — особенно. Что-то внутри почти подняло его на ноги, и Малфой с трудом удержался, чтобы не пойти за Поттерами и не убедиться, что она в порядке. Он тряхнул головой. Мерлин, нужно прийти в себя. Желание защищать Поттер от всего на свете становилось инстинктивным, неоспоримым и пугающим. Вокруг и без того полно проблем, от которых ее нужно оградить. Недалекий гриффиндорский брат не должен быть одной из них. Это просто противоестественно. Малфой сделал себе мысленную заметку, что если глупый золотой мальчик снова решит устроить своей сестре бойкот из-за него, то он возьмет себя в руки и на этот раз действительно поговорит с ним. Может, никто даже не попадет в Больничное Крыло. Завтрак прошел, а Малфой не проронил ни слова. Он смутно слушал, о чем говорили Монтегю, Эйвери и Уоррингтон, и почти не замечал, как Панси ласково поглаживает Блейза по запястью — такой непривычный и совершенно противоречащий ей жест. Почти — потому что в груди тут же кольнуло дикое желание, чтобы рядом с ним за столом сидела Поттер и делала то же самое. Но это, конечно, где-то совсем за гранью реальности. В мире может произойти что угодно, но Вероника Поттер никогда не сядет за слизеринский стол. Малфой был готов поклясться, что даже если он вытащит палочку и использует Империус, сама магия взбунтуется и не подействует. Он молча встал из-за стола и двинулся ко внутреннему дворику, зная, что слизеринцы следуют за ним. Когда они миновали двери, осеннее солнце скользнуло по лицу. Во внутреннем дворике, как обычно, толпилась куча студентов. Малфой обвел взглядом учеников, но с удивлением понял, что Поттеров нет. Внутри снова кольнула досада. К фестралам. Еще пара минут, и он увидит ее у Снегга. И не просто увидит. Панси со своей компанией подруг чуть отделилась от их группы. Монтегю, Эйвери, Уоррингтон и Крэбб с Гойлом болтали о какой-то ерунде — Малфой был готов поклясться, что они обсуждали девчонок. Ему не хотелось слушать, и он сделал шаг в сторону. Блейз усмехнулся и подошел к нему. Малфой засунул между губами сигарету и щелкнул зажигалкой. Забини зеркально повторил его движения. Между ними скользнул дым. Молчаливый вопрос повис в воздухе. Малфой тяжело вздохнул. Ему хотелось поделиться с Блейзом, но он не знал, как объяснить все так, чтобы он не звучал жалким влюбленным идиотом. Мерлин, можно подумать, что Блейз не видел его насквозь. Забини зажал сигарету между пальцами и наклонил голову к плечу, все-таки задав вопрос первым: — Надо тебя поздравить? Вы все-таки помирились? Мерлин дери эти чертовы слова. С Поттер всегда любой подбор выражений не отражает и половины происходящего. Как можно назвать это примирением? Они ссорились? Салазар, они разрушили друг друга, а теперь за ночь умудрились отстроить что-то новое. Малфой неопределенно повел плечами и, выдохнув дым, протянул, стараясь не звучать слишком радостным: — Я бы сказал, что мы начали заново, но учитывая старые ошибки. Блейз дернул бровью. Он не рассмеялся, что было бы вполне ожидаемо. Вместо этого по его лицу скользнуло любопытство, и он серьезно посмотрел на Малфоя. Затянувшись дымом, Забини перевел взгляд на серое облачко и кивнул: — Что ж, полагаю, это прогресс. Прогресс? Мерлин, как бы Малфою хотелось в это верить. Проблема в том, что он прекрасно знал — между ним с Поттер каждый шаг навстречу предшествует сотне шагов друг от друга. Но в этот раз он не позволит ей развернуться и бежать в другую сторону. И сам не побежит. Ни за что. — Малфой? — он так задумался, погрязнув в своих планах, что не заметил, что Блейз снова смотрит на него. Малфой вообще не ожидал, что он скажет что-то еще. Переведя взгляд на Забини, он вопросительно приподнял брови, и только после этого тот продолжил, понизив голос. — Пожалуйста, постарайся не просрать все снова. Хотя бы ради разнообразия. Малфой бы очень хотел фыркнуть и закатить глаза. Хотел бы сделать вид, что не думает об этом каждую чертову секунду. Хотел бы хотя бы заверить, что не о чем волноваться. Он взглянул на Блейза и почему-то не смог соврать. Медленно выдохнув дым, он вдумчиво кивнул, и на лице Забини скользнуло удовлетворение. Они постояли в тишине еще минуту, а потом, докурив, расплющили окурки о колонну и двинулись к кабинету. Малфой не оборачивался, но знал, что остальные привычным шлейфом тянутся за ним. Обычно это не вызывало никаких эмоций, но сейчас он начал испытывать что-то между раздражением и желанием разогнать их. Чем ближе он подходил к кабинету, тем сильнее в грудину ударяло сердце. И все от одной только мысли, что он собирается сделать. Малфой медленно выдохнул. Мерлин милостивый, это просто жалко. Он Драко Малфой, а волнуется так, словно какой-то нелепый третьекурсник, который впервые собирается пригласить подружку на рождественский бал. Захотелось влепить себе пощечину или плеснуть в лицо ледяной воды. Возьми себя в руки. Все в порядке. Очевидно, что Поттер хочет этого. Это видно по ее глазам. По каждой черточке ее лица, когда у них случайно заходил разговор об этом. Двери кабинета выросли перед ним неминуемым пунктом. Словно нужно пройти в них и все изменится. По рукам Малфоя скользнули горячие мурашки. Ужас в равной степени смешался с предвкушением, заставляя сердце ускориться, а сознание затуманиться. Стоило Малфою войти в кабинет, как взгляд тут же зацепился за копну беспорядочных черных кудрей. Мелькнула красная лента в руках Поттера. Малфой знал, что рядом с ним Блейз, а позади идут остальные, но все вокруг перестало существовать. Он сделал шаг вглубь кабинета, а потом заставил тело сменить привычный курс. Внутри все вспыхнуло острым осознанием перемены. Всего лишь шаг в другую сторону, не на слизеринскую половину, а сердце заколотилось так, будто он сделал чудовищно важное решение, которое повлияет на всю его жизнь. Блейз удивленно выдохнул, а потом хмыкнул. Слизеринцы за Малфоем неуверенно остановились, не понимая, что происходит. Ему было плевать. Ноги уже несли его к середине кабинета. Студенты затихли так резко, словно звуки выкачали из комнаты взмахом палочки. Малфой остановился за Поттер, и волна ее дурманящего аромата ударила в сознание. Ее брат поднял голову, замечая его. В зеленых глазах мелькнуло удивление, он приоткрыл рот, словно собирался что-то сказать. Малфою было плевать, что там золотой мальчик думает по этому поводу. Что думают притихшие студенты. Что думает Блейз, остальные слизеринцы, весь чертов Хогвартс, да хоть сам Мерлин. Его рука уже скользнула по острому плечику, сминая черную мантию, поднялась выше, добралась до шеи и двинулась наверх, оставляя за собой линию мурашек. Малфой ухватил двумя пальцами подбородок Поттер и быстрым, но аккуратным движением развернул ее голову к себе. Из всех моментов, в которые он считал, что пропал, этот отпечатался в памяти наиболее остро. Удивление в изумрудных радужках, шок, сведенные лохматые брови, приоткрытые алые губы. Поттер словно не понимала, почему он трогает ее подбородок, а не цедит оскорбления и размахивает палочкой, пытаясь причинить ей как можно больше боли. Салазар, да весь Хогвартс не понимал. Зато Малфой понял все за мгновение. Потому что он любит золотую гриффиндорскую девочку больше всего в мире. Потому что она важнее его репутации, его безопасности, его влияния. Она важнее всего, и ничто больше не имеет значения. Он отдаст ей все, даже если она не просит. Потому что она никогда не просит. Малфой наклонился быстро, но ему показалось, что прошла целая вечность, пока их лица сближались. Она не дернулась в сторону, не оттолкнула его руку, не попыталась освободиться. Внутренний голос твердил, что Поттер настолько шокирована, что не может двинуться, но Малфой хотел и принимал это за хороший знак. А потом их губы соприкоснулись. В кабинете стало так тихо, что воздух зазвенел. Малфой слышал только сдавленный выдох Поттер, и она приоткрыла рот. И все утратило даже крохи смысла. Он смял ее губы своими, толкаясь языком в ее рот. Аккуратно, бережно, не рискуя проверять, насколько он может держать себя в руках из-за того, что они здесь не одни, потому что точно знал, что ему плевать. Поттер застыла на мгновение. Долгое, бесконечное, мучительное мгновение, которое разрушилось, когда она развернулась всем корпусом и обхватила его шею руками, а ее язык скользнул по его нижней губе. У Малфоя словно что-то лопнуло внутри, растекаясь теплом по всему телу. Он прикрыл глаза, позволяя поцелую продлиться еще пару мгновений, наслаждаясь ощущением ее губ на своих, ее волосами под его пальцами, а потом опустил руку, обхватывая ее талию, и оторвался от ее лица. Малфой глянул на Поттер, медленно выдыхая. Ее лицо никогда не выглядело прекраснее. Замешательство, шок и недоверчивый восторг смешались с туманом в изумрудных радужках, помада смазалась, но совсем немного, на щеках выступил легкий румянец, и круглые оленьи глаза словно стали еще больше. Тишина все еще звенела в кабинете. Малфой не чувствовал пристальный насмешливый взгляд Забини в свою спину. Он вообще ничего не чувствовал, кроме того, как внутри разливается теплое бесконечное ощущение правильности. Вот так должно быть. Только так. Поттер разомкнула губы. Закрыла рот. Снова открыла. Ее брат двинулся сзади, мотнув головой и пробормотав что-то крайне нецензурное. Малфой посмотрел на Поттер и решил, что пытки неопределенностью достаточно — она смотрела на него так, словно он сейчас фыркнет, выставит ее на посмешище перед всеми студентами или развернется и уйдет, ничего не объясняя. Он бы не смог, даже если бы захотел. Но он совершенно не хотел. Никаких больше унижений. Никаких нарочитых ссор, скандалов и драк. Достаточно этого дерьма. Он не упустит ни секунды спокойствия и тепла, которые им выделены. Малфой сдвинул Поттер в сторону так, словно она вообще ничего не весила — она легко проскользнула по скамейке, прижимаясь ближе к брату. Поттер метнул на Малфоя короткий взгляд, но ничего не сказал. Малфой не отреагировал и молча сдвинулся к ней, доставая из сумки пергаменты и перья так непринужденно, будто каждый день садился на гриффиндорскую половину кабинета рядом с золотой девочкой и ее героическим братом. Кабинет ожил, но не до конца. Все задвигались, но все еще не издавали ни звука. Малфой осознал, что вызвал самую странную вспышку хаоса, которую знали эти стены. Блейз кашлянул и свел брови, а Малфой тут же сдвинулся в сторону, прижимаясь к Поттер ближе. Забини сел рядом с ним. Отличный состав пятого ряда — двое Поттеров, Малфой, Забини и Паркинсон. Все это напоминало дурной сон, но Малфою казалось, что он попал в лучшую сказку, которую когда-либо слышал. Слизеринцы позади, все еще толпящиеся в проходе, тоже зашевелились, и хаос разросся — Монтегю и Эйвери сели за Малфоем, на одном ряду с Финниганом, Долгопупсом и Томасом. Крэбб, Гойл и Уоррингтон опустились спереди, рядом с Уизли и Грейнджер. Малфой подавил смешок. Этот день должен войти в историю Хогвартса. Им нужно сделать колдографию кабинета и повесить ее в зале наград. Мерлин, такого эти стены точно еще не видели. Малфой услышал позади недовольные шепотки и понял, что Гринграсс и обе Кэрроу смиряются с происходящим и садятся рядом с Браун, Патил и Вейн. Не в напряженной тишине, как парни, а с недовольным ворчанием и явно неприятными комментариями, но без драк. Достав свои вещи, Малфой откинулся на спинку скамейки и повернул голову. Как раз вовремя, чтобы понять, что Поттер пялится на него, не моргая. Ее лента все еще была у нее в руках — она успела отобрать ее у брата. Алые губы дрогнули, и Поттер шумно выдохнула, явно собираясь что-то сказать. Малфой сомневался, что готов сейчас услышать ее голос. Это могло оказаться слишком. Поэтому он опустил руку, выхватывая алую атласную полоску из тонких бледных пальцев, и приподнял черные кудряшки с плеч Поттер. Он физически чувствовал прикованные к ним взгляды. Острые, недоверчивые, шокированные, раздраженные, завороженные. Кабинет наполнился всеми оттенками эмоций, но никто не рисковал издать ни звука. По крайней мере, никто не рисковал спорить. Все шептались, но так тихо, что Малфой не разбирал слова. Поттер захлопнула рот, когда его пальцы скользнули по ее шее. На секунду ее лицо приобрело такой несчастный вид — сведенные брови, дрожащие ресницы, приоткрытые губы, — что Малфой даже устыдился на мгновение своей выходки, но потом он понял, что причина у этого единственная — Поттер просто так растеряна, что не может совладать с бурей эмоций внутри и не понимает, как себя вести. Что ж, оказывается, чтобы лишить золотую гриффиндорскую девочку дара речи, нужно всего лишь поцеловать ее на глазах у всего курса. Подумаешь, мелочь. Малфой пообещал себе запомнить этот метод и прибегать к нему каждый раз, когда она будет пытаться разрушить то, что он теперь решительно собирался оберегать. Алая лента скользнула по ее шее и спряталась среди черных кудрей. Малфой завязал узел, внимательно оглядел Поттер, словно действительно решал, достаточно ли ровно лежит атласная полоска в ее волосах, а потом поправил ее кудри, возвращая их на плечи. Поттер прикрыла глаза и сдавленно выдохнула. Забини рядом хмыкнул так красноречиво, что Малфою захотелось ему врезать. Он повернулся к Блейзу и бросил на него предупреждающий взгляд — если хочет что-то сказать, пусть говорит прямо здесь и сейчас, не проблема. Блейз только развел руками, подняв ладони вперед, всем видом показывая, что никаких возражений у него нет. Панси по левую руку от него выглядела так, словно не могла определиться — в ярости она или в восторге, поэтому просто изображала легкое раздражение и снисхождение, будто она прекрасно знала, с чего начнется новый учебный день. Малфой не мог долго обращать внимание на друзей. Это невозможно, когда Поттер сидит рядом, он ощущает ее будоражащий аромат, а ее острая коленка упирается в его бедро. Он повернулся к ней и снова встретил попытку заговорить, но в этот момент раздался колокол. Едва ли это остановило бы Поттер, но Малфой снова ее опередил. Он спокойно повернулся к своим пергаментам, а его рука опустилась на ее колено. Никаких пошлых намеков, всего лишь уверенное теплое прикосновение. Ничего общего с тем, что происходило между ними в начале прошлого года. Поттер мученически выдохнула и прикрыла глаза, а потом отвернулась к своим пергаментам. Ее брат наклонился к ней и что-то прошептал. Она не смогла ответить вслух даже ему, только дернула подбородком и передала свою мысль одним взглядом. Что ж, вывести Веронику Поттер из строя так надолго Малфой не планировал. Оставалось надеяться, что если ее спросят во время урока, она сможет выдавить из себя хоть пару звуков. Малфою не хотелось становиться ответственным за ее отработки. Дверь хлопнула, и Снегг решительно влетел в кабинет со своим привычным мрачным видом и физически источаемым недовольством. Малфой вытащил перо, приготовившись записывать лекцию. Поттер сделала то же самое. У нее подрагивали руки, и Малфой довольно усмехнулся. Снегг, не замечая перемены в кабинете, обернулся и открыл рот, чтобы поприветствовать студентов, но замер. Малфой впервые видел такое — слизеринский декан, нынешний директор Хогвартса и самый устойчивый к любым влияниям профессор в замке стоял перед доской, переводя темный взгляд от одного студента к другому. Он выглядел так, словно едва сдерживается, чтобы не мотнуть головой и моргнуть в попытке прогнать видение. Сощурившись, Снегг обвел класс еще одним взглядом, но картина не изменилась. Перед ним в классе действительно вперемешку сидели студенты Слизерина и Гриффиндора. Темный колючий взгляд проскользнул к Малфою, двинулся к Поттер, и Малфой готов был поклясться, что уголок узких бледных губ дернулся. Снегг быстро взял себя в руки. Качнув головой, он взмахнул палочкой, записывая на доске тему, и начал: — Доброе утро, студенты. Малфой быстро утратил интерес к уроку. Снегг в очередной раз рассказывал про защитные заклинания, сегодня планируя перейти к более мощным. Малфой и так о них все знал. Он скосил взгляд в сторону Поттер и усмехнулся, заметив резкие вытянутые буквы, которые складываются в тему лекции. Мерлин милостивый, Поттер всерьез решила строить из себя прилежную ученицу? Будто хоть кто-то во всем Хогвартсе сможет поверить, что золотая гриффиндорская девочка старательно записывает каждое слово во время лекции, а не болтает со своим братом, развлекается с гриффиндорцами или занимается еще неизвестно чем. Малфой сначала хотел наклониться и шепнуть ей что-нибудь, что заставит ее выронить перо и стремительно покраснеть, но потом передумал. Не хватало еще спровоцировать обморок Вероники Поттер прямо на уроке. Усмехнувшись, он обмакнул перо в чернильницу и вывел на пергаменте короткую фразу: «Ты потрясающе очаровательна, когда у тебя нет слов». Подтолкнув пергамент в сторону Поттер, он сложил руки перед собой и сделал вид, что внимательно слушает Снегга. Боковое зрение зацепило момент, когда брат Поттер глянул на пергамент и, закатив глаза, громко фыркнул, тут же получив предостерегающий взгляд Снегга. Малфой едва сдержал ухмылку. Он не то чтобы написал что-то такое, что хотел бы скрыть от остальных, но избранный перестал даже пытаться заглянуть в пергамент, словно ему физически неприятно было читать такие слова о своей сестре. Сама Поттер улыбнулась, облизнув губы, и рядом с ровным аккуратным почерком Малфоя начали вырастать нестройные небрежные буквы: «Тебе нравится привлекать внимание и создавать полный хаос, да? Ты сломал всю школьную систему». Она подтолкнула пергамент к Малфою, и он сразу же усмехнулся. Ответ появился на пергаменте через пару мгновений: «Тебя что-то смущает? На самом деле, мне плевать, что они думают. Мне просто нравится, что ты улыбаешься». Прежде чем он успел осознать, какие это нетипичные для них слова, рука уже подтолкнула пергамент к Поттер. Малфой медленно выдохнул. Писать оказалось сильно проще, чем говорить вслух, но сердце все равно сжалось в ожидании реакции. Поттер замерла, а потом моргнула, словно не поверила своим глазам и решила перечитать, а потом уголки алых губ вздрогнули. Она действительно улыбалась. Искренне, чисто, не пытаясь это спрятать. Малфой улыбнулся с облегчением. Значит, все не зря. Перо в тонких бледных пальчиках вывело новую фразу: «Никогда бы не подумала, что ты можешь быть таким очаровательным». Малфой подавил желание расхохотаться в голос. Ему нравилось то, чем они занимались. Ему нравилось, что это так легко. Внутри все расцветало и пульсировало теплом от одной мысли о том, что он может быть рядом с Поттер у всех на глазах, вот так запросто переписываться с ней на уроке ни о чем, будто они на четвертом курсе. Малфой перехватил пергамент и быстро написал ответ: «Можешь начинать привыкать. Я же обещал тебе, что все будет по-другому в этот раз». Он не сомневался ни мгновения, когда подтолкнул пергамент в сторону Поттер. Малфой никогда в жизни не был ни в чем так уверен, как в своем последнем предложении на пергаменте. Поттер уставилась на ровные вытянутые буквы и заулыбалась шире. Малфой поднял голову и перехватил взгляд Снегга, осознав, что тот продолжает читать лекцию, уставившись на гриффиндорскую золотую девочку. На мгновение ему даже показалось, что Поттер сейчас придется отвечать на дополнительные вопросы по теме, получать очередной едкий выпад или отнимать у факультета баллы, но Снегг никак не прокомментировал ее счастливую улыбку, явно не связанную с изучением продвинутых защитных чар. Он просто усмехнулся и отвернулся, продолжая рассказывать новую тему. Поттер всего этого не замечала. Она смотрела на пергамент, а потом быстро написала: «Я с утра тебе не поверила. Прости. Я чудовищно боялась этого момента, но мечтала о том, что смогу взять тебя за руку, не переживая, что кто-то увидит». Внутри разлилась новая волна тепла. Малфой прикрыл глаза всего на секунду — просто насладиться ей, позволить ей залить каждый темный уголок в его душе. Поттер всегда делала это с ним. Всегда будет делать. Снова и снова. Может быть, именно поэтому у него не было ни шанса порвать с ней, потому что никто в своем уме не откажется от этого света, когда все в твоей жизни залито одним мраком. Он уставился на пергамент, а потом опустил руку под стол и стиснул ее ладонь, переплетая пальцы. Поттер повернулась к нему и улыбнулась, и этого движения алых губ было достаточно, чтобы убедить Малфоя, что все не зря.

***

Я словно провалилась в сон, и впервые за долгое время это не кошмар, хоть и ощущается реальным. Я будто напрочь выпала из настоящего, погрязнув в неосуществимой мечте. В моей голове никогда не возникало мысли, что Малфой может хотя бы держать меня за руку при людях, не то что целовать или обнимать. При его друзьях. При моем брате. При моем факультете. А теперь я смотрю на то, как новость о наших отношениях разносится по замку со скоростью света и влияет на всех. На слизеринцев. На гриффиндорцев. На привычное разделение, которое, конечно, не уничтожается так просто, но простого факта, что студенты двух враждующих факультетов сидят на уроках рядом, достаточно, чтобы поверить в чудеса. Даже Макгонагалл не выдерживает этого зрелища. Когда она заходит в кабинет и видит новую рассадку, то на пару минут останавливается возле преподавательского стола и смотрит на нас, словно пытается убедить себя, что это сон. Я впервые вижу, как мой декан лишается дара речи. Но я ее понимаю. Не могу избавиться от мысли, что все подозрительно гладко, но предчувствие чего-то, что может все испортить, остается на задворках сознания. Я не позволю необоснованным подозрениям испортить момент, который не смела представлять даже в самых смелых фантазиях. Мы с Малфоем столько времени потратили, думая о том, как наши жизни рухнут, если кто-то узнает, что реальность оказывается оглушающей. Я не понимаю, почему никто ничего не говорит. Не понимаю, почему никто не возражает и не пытается все испортить. Зато, кажется, Малфой понимает, потому что вид у него такой, будто он единственный во всей школе решает, чем занимается Слизерин, как его студенты реагируют на события и что они будут делать в следующую минуту. Похоже, мы с ним оба недооценили влияние на других. Но я не хочу думать даже об этом. Когда колокол звонит, оповещая об окончании последнего урока на сегодня, мои пальцы все еще переплетены с пальцами Малфоя. Я пытаюсь высвободить руку, чтобы собрать пергаменты, но он меня не отпускает. Я улыбаюсь и сдаюсь, справляясь свободной рукой. Шутливо сведя брови, я поворачиваюсь к нему и спрашиваю: — Но в Большом Зале хотя бы мы не будем создавать хаос? Не то чтобы я возражаю, но боюсь представить, что будет, если студенты начнут пересаживаться из-за столов своих факультетов. Это уже явно перебор. Малфой фыркает, смерив меня показательно обиженным взглядом, и сводит брови: — Тебе уже так надоела моя компания? — я так переполнена эмоциями, что не успеваю осознать, что это шутка, и открываю рот, чтобы убедить его в обратном, но Малфой вздыхает. — Но ты права. В конце концов, правила школы решают, кто где сидит в Большом Зале. А мы же не хотим нарушать правила? Я ничего не могу с собой сделать. Из меня вырывается радостный искренний смех. Лучшее, что он мог сделать, сказать Поттер, что она не хочет нарушать правила. — Разумеется, нет, — я округляю глаза в притворном ужасе. — Я вообще самая примерная блюстительница правил в школе. Не понимаю, как в твоей голове даже мысли такие появились. Гарри смотрит на нас и закатывает глаза, вставая из-за парты, но я чувствую, что недовольство брата нарочитое. Он думает, что я не замечаю, но когда я не смотрю на него, на лице Гарри отражается искренняя радость. Не за нас с Малфоем, конечно. Просто из-за того, что его сестра впервые за долгое время выглядит искренне радостной и счастливой. Малфой все-таки выпускает мою руку, когда мы выходим из кабинета вместе со смешавшейся толпой слизеринцев и гриффиндорцев, и обнимает меня за талию, утягивая в сторону внутреннего дворика. Встречающиеся по пути студенты с других курсов смотрят на нас так, словно увидели либо единорога, либо дементора. Я не знаю, какой из вариантов меня веселит больше. Во внутреннем дворике нас встречает осеннее солнце, и я завороженно наблюдаю, как его блики играют в платиновых прядях. И впервые мне не нужно это скрывать. Впервые не нужно делать вид, что я совсем не пялюсь на слизеринского старосту. Не уверена, что испытывала в жизни что-то лучше. Мы останавливаемся возле оконного проема, и я привычно запрыгиваю на подоконник, а Малфой встает передо мной. Я так заворожена происходящим, что даже не задумываюсь о том, что он делает и планирует делать. Я словно готова позволить ему что угодно. Любое его желание я сейчас выполню, не задумываясь. Мерлин, кого я пытаюсь обмануть? Я всегда выполняю его желания, как бы сильно ни хотела сопротивляться. Впрочем, больше во мне не остается даже такой мысли. Руки Малфоя соскальзывают с моей талии на бедра, и он рывком подтягивает меня к себе, а потом наклоняется, быстро коснувшись губами моих губ. Я сдавленно выдыхаю, распахнув глаза и растерявшись на мгновение. Годрик милостивый, кто бы мог подумать, что Драко Малфой из тех, кто предпочитает показывать свои отношения при каждом удобном случае. Придя в себя, я запускаю пальцы в его волосы и размыкаю губы, позволяя его языку скользнуть в мой рот. Малфой отстраняется через десяток секунд, и я опускаю руки на его плечи, усмехаясь и качая головой: — Не знала, что ты фанат открытых проявлений привязанности. Платиновые брови издевательски выгибаются. Малфой фыркает и протягивает мне сигарету, пожимая плечами: — Хочу, чтобы все знали, что к тебе не стоит даже подходить. Из меня вылетает сдавленный смешок. Я качаю головой и бормочу: — Мерлин, никогда бы не подумала, что ты из таких парней. Малфой хмурится, словно до конца не понимает, о чем я, а потом опускает руку на мою талию и хмыкает: — Знаешь, я так долго скрывал, что ты моя, что теперь просто ничего не могу с собой сделать. Хочу, чтобы все знали. Улыбка сползает с моего лица, уничтоженная искренностью и серьезностью в его голосе. Я знаю, что все не совсем так. Знаю, что все никогда не узнают. Что за пределами Хогвартса новости о наших отношениях могут вызвать катастрофу. Я даже понимаю, что вера в то, что слухи не улетят за пределы замка, это самообман, но сейчас я не хочу об этом думать. Сейчас есть только его ладонь, лежащая на моей талии. При всех. Прямо во внутреннем дворике. Его глаза, смотрящие прямо на меня и не выражающие ни грамма сомнений. Его слова, которые все еще звенят в ушах. «Ты моя». Я так теряюсь в этом моменте, что просто смотрю на Малфоя и ничего не могу сказать. Не могу выдавить из себя ни звука. Не могу даже эмоции на лице отразить. Хотя, вероятно, что-то все-таки проскальзывает в моих глазах, потому что Малфой усмехается и качает головой, а потом как ни в чем не бывало уточняет: — Есть какие-то планы на вечер? Я задумчиво хмурюсь, стараясь вынырнуть из ошарашивающих мыслей в реальность и вспомнить, что вообще происходит в обычной жизни, не связанной с побегом из поместья Малфоев и самим Малфоем — Мерлин, какая глупость. Пожав плечами, я отвечаю: — Вроде, нет, — настороженно скосив на него взгляд, я аккуратно уточняю. — А что? Малфой затягивается, выпускает серое облачко дыма и только потом отвечает так, словно это самая естественная фраза в наших разговорах: — Хотел пригласить тебя погулять. Мои глаза распахиваются, и мне хочется влепить себе крепкую пощечину. Сердце колотится так быстро, словно мы только начинаем общаться и он впервые делает шаг мне навстречу. Годрик, Поттер, успокойся. Если я буду так реагировать на каждую его фразу, то действительно свихнусь. Насмешливый взгляд Малфоя пропитан таким пониманием и принятием, что я поджимаю губы и оборонительно бормочу: — Помнится, ты как-то говорил мне, что прогулки по вечернему Хогвартсу и прочие глупости — не про тебя. На секунду мне кажется, что Малфой начнет отпираться, морщиться или говорить, что такого не было, но он только пожимает плечами и кивает, перехватив сигаретный фильтр двумя пальцами. — Да, — он просто соглашается. — Я так говорил. Но, во-первых, это было до сегодняшнего утра, — он смотрит на меня пару секунд, а потом отбрасывает кудряшку с моего лба, наклонившись, и добавляет тише. — А, во-вторых, с тобой все по-другому. Может, я обычно так и не поступаю, но с тобой хочу сделать хоть что-то правильно. Из меня снова вырывается смешок. Очень сомневаюсь, что «правильно» — слово, которое вообще можно употреблять в нашей ситуации, но если мы можем зацепиться за что-то такое обыденное и простое, как совместная прогулка, то я не собираюсь ни спорить, ни отказываться. Я быстро киваю: — Ладно. Звучит хорошо. Малфой довольно усмехается и распрямляется. Мы докуриваем и вместе с остальными двигаемся в сторону Большого Зала, собирая на себе шокированные взгляды и во внутреннем дворике, и в коридоре. Я окончательно проваливаюсь в ощущение его пальцев, переплетенных с моими, и даже не замечаю, что мы почти добираемся до Большого Зала, когда из толпы выныривает первокурсник с растрепанными пшеничными волосами и гриффиндорским галстуком. Он останавливается передо мной, глядя то на Гарри, то на меня, и боязливо посматривает на Малфоя, но все равно выпаливает, пытаясь перевести дыхание: — Гарри, Вероника! Профессор Макгонагалл просила передать, что вам срочно надо зайти в ее кабинет. Прямо сейчас. Первокурсник выглядит одновременно напуганным, смущенным и возбужденным. Я вздыхаю, судорожно перебирая в голове все, за что могу получить выговор от любимого декана. Я бы даже решила, что Макгонагалл хочет поговорить о том, что на ее уроке я сидела вместе с Малфоем, но едва ли она решила бы обсудить это еще и вместе с Гарри. Малфой поглядывает на меня с осторожным напряжением, словно не понимает, насколько нормально для меня получать срочные приглашения в кабинет декана. Один Гарри сохраняет здравый смысл и, наклонившись к первокурснику, без особой надежды спрашивает: — А что случилось? Вопрос бесполезный. Обычно те, кого просят передать, ничего не знают. В самом деле, не станет же Макгонагалл отчитываться перед первокурсником о том, зачем ей понадобились двое Поттер. Я уже разочарованно выдыхаю, не веря, что первокурсник ответит, но привычная картина мира снова ломается. Первокурсник воодушевленно кивает и выдает фразу, от которой спирает дыхание: — Там ваш отец. Секунда. Мгновение. По телу проходит волна тепла, радости и облегчения. Я оборачиваюсь к Малфою и бросаю: — Увидимся позже. Не дожидаясь ни ответа, ни хоть какой-то реакции, я срываюсь с места, вместе с Гарри ринувшись по коридору в сторону кабинета гриффиндорского декана. Сердце колотится так быстро, словно сейчас выскочит из груди. Я перестаю думать. Ни о чем не могу думать. Ни единой мысли. Я только хочу увидеть папу. Убедиться, что он в порядке. Что он действительно тут, на свободе, и все закончилось. Убедиться, что он в безопасности. Гарри перехватывает мою руку, помогая вписаться в поворот, и мы вместе за один рывок долетаем до двери кабинета. Даже не удосужившись постучать, Гарри дергает дверь, и мы, запыхавшиеся и растрепанные, совсем не соответствующие облику прилежных студентов, врываемся в кабинет Макгонагалл. Я не вижу декана. Не вижу вообще ничего, кроме высокой фигуры в темно-синей мантии и черных растрепанных волос. Сердце тут же сжимается и начинает безумно колотиться, толкая меня вперед. Папа оборачивается, как только хлопает дверь. Как раз вовремя, чтобы подхватить меня на руки, когда я прыгаю на него, как маленькая, и рассыпать по кабинету теплый радостный смех. — Привет, детка. Я тоже скучал. В уголках карих глаз залегают усталые морщинки, но взгляд все еще пылает живым огнем и весельем. На папином лице тень тяжелых испытаний, через которые он прошел, но он улыбается и мне, и Гарри, и держит меня в руках так крепко, словно готов защищать меня от всего мира вокруг. Гарри оказывается возле нас через секунду и присоединяется к объятиям, даже не пытаясь держаться спокойнее. Мы оба волновались. Мы оба так переживали, что в момент воссоединения превращаемся в неразделимый сгусток эмоций. Я вцепляюсь в папу намертво, боясь отпускать, будто он может исчезнуть. Гарри прижимается к нам обоим так близко, словно думает о том же. Папа обнимает нас, по очереди растрепывая наши волосы. Я закрываю глаза и вдыхаю знакомый с детства аромат с древесными нотками. Так пахнет умиротворение. Так пахнет безопасность, родной дом и тепло. Я проваливаюсь в это ощущение и не готова из него выходить ни при каких обстоятельствах. — Я вас оставлю, — голос Макгонагалл кажется далеким и отстраненным. Я едва в состоянии осознать, что она была в кабинете и все еще здесь. Дверь хлопает словно в другом мире. Я утыкаюсь лицом в папину грудь и отрешенно понимаю, что по лицу текут слезы радости и облегчения. У меня подрагивают пальцы. Я так волновалась за него. Я так хотела его снова увидеть. Я так скучала по его успокаивающим ободряющим прикосновениям. Папа вздыхает и, тепло рассмеявшись, поглаживает меня по волосам: — Ну-ну, Рони, все в порядке. Ты можешь меня отпустить. Я никуда не исчезну. Как всегда. Он точно знает, о чем я думаю, точно знает, чего я боюсь, и разбивает все опасения. Вот только в этот раз я сомневаюсь, что его обещаний достаточно. Я всегда буду верить тому, что говорит папа, но в память слишком отчетливо врезалось несоответствие — он обещал, что будет в порядке, а потом его оклеветали и отправили в Азкабан. Мерлин милостивый, как мама вообще это пережила? Папа продолжает гладить меня по голове и аккуратно опускает на темно-красный диванчик у стены. Сам он садится в кресло напротив, а Гарри — рядом со мной. Я медленно выдыхаю и торопливо вытираю слезы ладонью, стараясь успокоиться и остановить прилив эмоций. Дается не так-то просто. Гарри ободряюще сжимает мою руку. Папа поглядывает на нас с хитрым прищуром, а потом наклоняет голову к плечу и начинает: — Я слышал, что мне нужно благодарить моих безрассудных детей за мое освобождение. Я напряженно сглатываю. Гарри виновато опускает голову — ему всегда лучше удавалось изображать раскаяние, когда мы что-то делали не так. А сейчас мы не просто нарушили парочку школьных правил. Пусть папа и не знает деталей, но он достаточно в контексте, чтобы понимать, что мы не на прогулке случайно нашли пропавшие документы. Опустить голову и испытать хотя бы показное раскаяние не получается все равно. Я бы сделала то же самое, даже зная, что произошло в поместье Малфоя. Я бы не задумывалась ни на секунду. Папа шумно вздыхает, и две широкие ладони опускаются на наши макушки, растрепывая волосы. — Ребята, вы же не думаете всерьез, что я буду отчитывать вас за то, что вы вытащили меня из этой паршивой ситуации? Подавившись выдохом, я удивленно вскидываю голову, уставившись на папу. От игривости не остается и следа, но он все еще улыбается и смотрит на нас с теплом и благодарностью. Сложная ситуация для родителя. Я знаю, как папе тяжело от мысли о том, что мы с Гарри рисковали, чтобы помочь ему, но он все-таки находит в себе силы держать себя в руках. — Я вам очень благодарен. Правда. Вы, — папа облизывает губы и вздыхает, мотнув головой. — Вы сделали невозможное. И вы сделали то, что точно было не вашей заботой. Сначала в груди расцветает что-то радостное и теплое от его слов, но чем дальше папа говорит, чем сильнее в его голосе звучит вина и волнение, тем тяжелее становится дышать. Я перехватываю его взгляд. Гарри открывает рот, чтобы что-то сказать, но папа вздыхает и мотает головой. — Это наша работа. Защищать вас — наша работа. Мы должны о вас заботиться, а не наоборот. Мне жаль, что я вас подвел, — папа заставляет себя улыбнуться, но я вижу, как тяжело ему дается этот разговор. В горло толкается колючий ком. Я не могу видеть папу таким. Я никогда не видела ничего подобного и хотела бы, чтобы так и оставалось. Подавшись вперед, я снова прижимаюсь к его груди, а Гарри тут же оказывается рядом. Он что-то говорит папе, но я не слышу. Только бормочу: — Не говори так, пап. Вы всегда о нас заботитесь. Мы только немного помогли справиться там, где вам было не подобраться. У нас просто появилась возможность. Папа отодвигается, окинув нас с Гарри серьезным тяжелым взглядом, и вздыхает: — Я понимаю, детка, — помолчав немного, он снова смотрит на нас. — Я так полагаю, что вы не расскажете, как вам это удалось? На мгновение у меня сбивается дыхание — если папа станет настаивать, то мне придется выдать Малфоя, а это совсем не то, чего он заслужил после того, как много для меня сделал. Это было бы предательство. Я на такое не способна. Гарри неопределенно поводит плечами и аккуратно выдает: — Нам помогли. Те, у кого была возможность. Я смотрю на папу пристально, словно выискивая любой намек на то, что он станет давить, но он только молчит бесконечную минуту, а потом кивает: — Я понимаю. Я не стану вытаскивать из вас что-то. Я просто хочу, чтобы вы знали, что вы меня спасли. И я вам безумно благодарен. В воздухе повисает невысказанное продолжение искренней благодарности. Мы все знаем, что будет дальше, но папа позволяет нам насладиться приятной тишиной и пока делать вид, что его сердце не разрывается от мысли, что мы с Гарри ввязались в очевидно опасную историю, чтобы помочь ему. Широкая теплая ладонь гладит меня по волосам, пока мы с Гарри все еще обнимаем папу. Я медленно вдыхаю и выдыхаю, стараясь ни о чем не думать. Какая разница, что было? Какая разница, какую цену пришлось заплатить, если в итоге он здесь, с нами, и опасность больше не нависает над ним? У меня вздрагивают губы. Чушь. Папа не собирается прятаться и скрываться, поэтому опасность постоянно нависает и над ним, и над мамой, и над нами. Вздохнув, папа начинает: — Но я не могу не сказать, что я не хочу, чтобы впредь вы рисковали собой, делая что-то подобное. Даже ради меня. Я понимаю, — он облизывает губы и заставляет меня отстраниться от его груди, чтобы заглянуть нам с Гарри в глаза. — Я понимаю, что такое желание защищать близких. Я прекрасно знаю, каково это, — он говорит, и каждый звук звенит в кабинете, выдавая искренность. — Но давайте не забывать, что это мы ваши родители. Это мы должны о вас заботиться и защищать. Тишина в кабинете такая плотная, что кажется, что оседает на коже тонкой пленкой. Папа щелкает меня по носу и треплет Гарри по волосам, пытаясь разрядить обстановку веселым оживленным голосом: — Уяснили, дети? Мы с Гарри синхронно киваем, и кажется, что даже картины в кабинете знают, что это ложь. Однако никто не спорит. Папа не уличает нас в обмане. Он сказал то, что должен был. Сказал искренне, честно, без прикрас и обходных слов. Но, похоже, это у Поттеров в крови — действовать вопреки всему, когда речь заходит о твоих близких. Гарри поднимает голову и озвучивает наш общий вопрос — я бы сама спросила, но и так знаю ответ: — Ты вернешься на работу? В Министерство? Не нужно смотреть на папу. Не нужно быть его дочерью, чтобы знать, что он не отступит и не сдастся так просто. К тому же, Сириус все еще в мракоборческом центре. Едва ли они собираются бежать. Папа покачивает головой, глядя на нас с Гарри по очереди. В карих радужках мелькает вина, словно ему стыдно, что он может свести на нет наши усилия по его спасению — глупости, Мерлин! — Да, — кивнув, он все-таки отвечает. — Меня восстановили в должности. Документы на месте, у них нет оснований отказать мне в этом. Я жмурюсь и мотаю головой. Это чушь, бред, ерунда. Даже ребенку ясно, чем все это рано или поздно закончится. Не то чтобы я окончательно утратила веру, но с каждым днем становится все более очевидно, что расстановка сил внутри Министерства не просто неравная, она катастрофичная. Совершенно не в нашу пользу. Годрик, Малфой говорил мне об этом когда-то очень давно. — Они найдут новые основания, — я выпаливаю раньше, чем успеваю остановить себя, и тут же виновато прикусываю язык. Не хватало нового витка сложных разговоров. Нам всем нужно что-то простое и понятное. Я вздыхаю и возвращаюсь на диван. Гарри садится рядом. Я знаю, что скажет папа. И он, и Сириус, и все вокруг твердят это каждый раз. Одно и то же, идиотская фраза, от которой тошнит — «оставьте взрослым разбираться с этим». Словно нас не существует. Словно у них действительно все под контролем. Папа молчит так долго, что я удивленно поднимаю голову. Когда наши взгляды пересекаются, он медленно кивает и тихо, но серьезно отвечает: — Обязательно. Но в этот раз мы постараемся быть готовы. Мы сделаем все, чтобы больше не допускать ошибок и не давать им такой возможности. Совсем некстати, но я улыбаюсь. Неуверенно, смазано, но уголки губ все-таки приподнимаются. Просто потому что папа отвечает. Честно отвечает, не пытаясь скрыть правду, не пытаясь приукрасить, не пытаясь показать ситуацию лучше, чем она есть. В карих радужках вспыхивают мягкие радостные искры — папа словно подпитывается моей улыбкой. Хлопнув по коленям, он встает и легко протягивает, словно и не было этого тяжелого разговора: — Ну, думаю, вы двое заслужили небольшую прогулку в Хогвартс со своим стариком, как считаете? Гарри тут же кивает, и я вскакиваю на ноги, а внутри все уже заполняет семейное тепло. Оно всегда вытесняет любые сложности и неприятности. Стоит нам сделать шаг в сторону двери, как я замираю, мотнув головой, и дергаю папу за рукав: — Пап, погоди, — он тут же поворачивается ко мне, нахмурившись, и окидывает меня встревоженным взглядом. Мне так не хочется портить только просветлевшую атмосферу, но если не скажу сейчас, никогда потом не заставлю себя вернуться к этой теме. — Мне нужно кое-что рассказать тебе. Вернее, кое-что передать. Гарри тоже поворачивается ко мне, и в его взгляде тут же мелькает понимание — я рассказала ему про Хвоста. Папа смотрит на меня так, словно начинает подозревать, что со мной случилось что-то ужасное, и прежде чем он задает вопрос, я заставляю себя начать: — Я видела Питера, — имя зависает в воздухе тяжелым сгустком. Папа не меняется в лице. В отличие от Сириуса — крестный бы уже каждой клеточкой выказал презрение. Я медленно выдыхаю и продолжаю. — Он… Он помог мне. Я бы даже сказала, что он меня спас, — папа прикрывает глаза, но тут же возвращает взгляд ко мне, дожидаясь продолжения.— И он просил передать, что всю жизнь жалеет о том, что сделал. Он просил прощения. Я… Я замолкаю, не в силах продолжить. Я не имела никакого права прощать его за такое вместо папы и говорить от его лица. Уж точно не в этом вопросе. Папа смотрит на меня пару долгих тяжелых минут. Его взгляд непроницаемый, хотя раньше выражение его лица всегда выдавало каждую эмоцию. А потом он спрашивает тихо, едва слышно, словно боится, что кто-то из нас уловит нотки неправильного, но естественного беспокойства о старом друге: — Он жив? Я сдавленно выдыхаю. Ответ и так очевиден, но я медленно мотаю головой. Часть меня хочет вцепиться в папу внимательным взглядом, чтобы понять, как он реагирует на эту новость, а другая просто не может выносить мысль о том, что я приношу такие вести. У папы большое сердце. Я знаю, что в нем остается место даже для тех, кто давно перестал быть другом и предал тебя. Не знаю, можно ли считать поступок Питера искуплением, но его смерть никак не выходит из моей головы. Что уж говорить про папу. Гарри переводит взгляд на папу. Он молчит. Так долго, что мне начинает казаться, что он так и не заговорит. Лохматые брови хмурятся, между ними пролегает задумчивая складочка, а глаза смотрят куда-то за мое плечо, словно вне пространства. Я борюсь с острым желанием отмотать время назад и не рассказывать ему ничего, но знаю, что не смогла бы так поступить. Есть вещи, которые придется озвучить, как бы ни хотелось промолчать. Папа прикрывает глаза на пару секунд, а потом медленно выдыхает и снимает очки, протирая их рукавом. Когда он возвращает их на переносицу, то окидывает нас с Гарри тоскливым взглядом и тихо начинает: — Знаете, во времена Хогвартса я всегда думал, что должен защищать Хвоста. Что он не то чтобы трусливый, но не может за себя постоять. Что ему нужно крепкое плечо и хороший друг. А Бродяга всегда считал, что Хвост просто трусливый кусок дерьма, хотя теперь явно не стоит так говорить, — он медленно и вдумчиво кивает несколько раз, а потом добавляет. — Видите, как бывает. Люди совершают ошибки, а потом всю свою жизнь пытаются их исправить, и иногда даже самый большой трус все-таки переступает через себя и совершает что-то невероятное. Я медленно выдыхаю. Папины слова оседают в черепной коробке тяжелым мрачным налетом. Я не до конца понимаю, о чем он думает, но взгляд у него такой отрешенный, будто он действительно горюет по смерти близкого друга. Может быть, он тоскует не по Питеру Петтигрю, который принял Метку и стал Пожирателем смерти, а по Хвосту, с которым они провели немало веселых дней в Хогвартсе. Папа покачивает головой и добавляет: — Только вот в чем проблема. Твои следующие поступки никогда не отменяют предыдущие. А оценить, смог ли ты искупить свою вину, некому, — папа молчит еще немного, а потом выдавливает улыбку и треплет меня по голове. — Спасибо, что сказала ему, что я бы его простил, детка. Ты всегда была поразительно милосердной. Как твоя мать. Гарри почти закатывает глаза. Я вздыхаю, думая о том, что милосердной меня назвать можно с огромной натяжкой, но все-таки никто с папой не спорит. Он молчит еще немного, позволяя себе мысленно попрощаться со старым другом, а потом похлопывает себя по коленям и оживает, улыбнувшись: — Ладно, ребята, пойдемте. Хогсмид ждать не будет, а я планирую хорошенько побаловать своих маленьких спасителей. И мы действительно выходим. Сначала из кабинета, потом из Хогвартса, а потом и с территории. Мы проведем в Хогсмиде около пяти часов, и впервые за много дней я вернусь в семейное тепло и ощущение полной безопасности. Все мрачные мысли вылетят из головы, вытеснившись папиными шутками, его поддержкой и бесконечной легкостью, которая возможна только рядом с моей семьей. Я проведу эти пять часов, ни секунды не думая ни о чем постороннем, и только когда вернусь в Хогвартс, пойму, насколько мне это было необходимо.

***

Поттер вернулась в Хогвартс под вечер. Малфой старался не злиться. Он все понимал. Он старался все понимать. Он снова и снова твердил про себя, что может и должен мыслить рационально. Старший Поттер, в конце концов, только вышел из Азкабана, причем благодаря своей дочери, которая рисковала жизнью. Конечно, она хочет провести с ним время. Конечно, он хочет провести время со своими детьми. Поттер не принадлежит Малфою. У нее есть семья. У нее есть другие интересы, дела и заботы. Она не может круглосуточно быть рядом с ним, как бы ему ни хотелось именно этого. И Малфой даже справился. Он смог занять себя, пока Поттер была в Хогсмиде. Поболтал с Блейзом, лениво ответил на пару неуверенных вопросов от Эйвери и Уоррингтона, успокоил волнения в своей свите. Единственный из них, кто не выглядел сколько-нибудь удивленным, это Монтегю. Он ничего не спрашивал и, казалось, просто принял происходящее с таким непреклонным спокойствием, словно слизеринский принц и золотая гриффиндорская девочка вместе — это самый натуральный порядок вещей. Малфой начинал думать, что так оно и есть, потому что никогда прежде в жизни не ощущал себя настолько правильно. На своем месте. Так, будто все идет лучшим образом. Когда Поттер вернулась, они действительно погуляли по территории Хогвартса. Это было странно, но, на удивление, не неловко. Малфой держал ее за руку и чувствовал, как им вслед оборачиваются, и ему безумно хотелось самодовольно улыбаться. Все казалось таким идеальным, что хотелось заморозить момент и остаться в нем навсегда, потому что Малфой боялся предполагать, что принесет им следующий день. Впрочем, начистоту, все было не совсем идеально, потому что всю прогулку Поттер выглядела поразительно молчаливой и отвлеченной. Нет, она отвечала Малфою, крепко держала его руку и даже улыбалась, но контраст с тем, как она вела себя утром на уроках, и прогулкой не оставлял сомнений, что что-то не так. Малфой не был уверен, как подобраться к проблеме. Он даже не был уверен, что ему стоит это делать. Единственное, в чем он не сомневался, так это то, что он совершенно точно не хотел, чтобы она выглядела такой печальной. В конце концов, когда они зашли в замок, двинулись по лестнице и добрались до седьмого этажа, где появилась дверь в Выручай-комнату, Малфой пришел к выводу, что чтобы как-то исправить ситуацию, ему нужно хотя бы примерно понимать, что случилось. Поттер прошла к круглому деревянному столу, на котором раньше постоянно стояли пробирки с кровью и кипело зелье, стянула мантию и опустила ее на спинку стула. Свечи на стенах бросали блики и делали вечер таким уютным, что Малфою совсем не хотелось начинать разговор. Ему хотелось подойти к Поттер, обнять ее и утащить на расправленный диван. Ничего больше. Тишина казалась такой хрупкой, что он не решался ее нарушить. Зато Поттер повернулась и улыбнулась — алые губы мягко изогнулись, черная кудряшка перечеркнула лицо. Она склонила голову к плечу и тихо протянула: — Сказочный день. Спасибо. Малфой мотнул головой. Салазар, она благодарила его за такие мелочи. За то, что он наконец-то нашел в себе смелость признать, что она значит для него больше, чем все остальные — он должен был сделать это сотни дней назад. За то, что он сидел рядом с ней на уроках — он хотел этого так давно, что становилось тошно. За то, что они прогулялись по территории Хогвартса вместе у всех на глазах — совсем смешно. — Не благодари, — тихо отозвался он, делая шаг к Поттер. Она снова мягко улыбнулась и покачала головой, но спорить не стала. На Поттер была шерстяная алая юбка и огромная алая толстовка. Раньше Малфой бы поморщился и сотни раз прокрутил в голове мысль о том, что у нее проблемы со вкусом. Сейчас он смотрел на нее и думал только о том, что она потрясающая. В этой своей странной нелепой магловской одежде. Мягкая, светлая, волшебная. Более волшебная, чем любая самая чистокровная ведьма. Абсурд? Простой факт. Поттер отвернулась к столу, взмахнув палочкой и заставив маленький чайник отправиться кипеть. Малфой не сдержался и сократил расстояние между ними за пару порывистых шагов. Его руки обвили ее за талию со спины, и он прижался к Поттер ближе. Он не видел ее лица, но точно знал, что она улыбается. Малфой уткнулся лицом в облако черных кудрей. В легкие втянулся знакомый аромат, смешавшийся с запахом уличного ветра. Его обступило абсолютное умиротворение и уют. Пальцы Поттер скользнули по его рукам, поглаживая, пока он обнимал ее. Он бы простоял так сотни лет. Никуда бы не выходил из Выручай-комнаты. Остановил бы время в этой точке и просто прижимался к ней сзади, снова и снова наполняя легкие дразнящей смесью цитрусовых и шоколада. Почему нет такой магии? — Тебя что-то беспокоит? — тихо спросил Малфой, все еще утыкаясь носом в ее затылок. Поттер повела плечами. Не стала сразу отрицать, просто не ответила, словно сомневалась, что должна делиться с Малфоем. Ему захотелось зажмуриться и бессильно завыть — сколько еще им нужно пройти вместе, чтобы она поняла, что может ему доверять? Мысль о том, что Поттер не хочет что-то рассказывать ему только потому, что у него на предплечье Метка, резанула по сознанию слишком болезненно. Малфой оказался не в силах с ней справиться. Внутренний голос тут же выдумал спасительную теорию — может, Поттер просто сомневается, что Малфой хочет слушать о том, что ее беспокоит. Это тоже было бы крайне глупо с ее стороны, но Поттер никогда не отличалась интеллектом, когда речь заходила о чем-то между ними двумя. Поэтому Малфой живо принял эту теорию и аккуратно спросил: — Как твой отец? Все хорошо? В конце концов, он тоже принимал во всем этом безумии участие. Малфой имеет право знать, и задать такой вопрос не значит принуждать Поттер к рассказу о чем-то сокровенном. Она может отмахнуться общими фразами и свести все в другое русло. Но она не стала. Поттер медленно выдохнула и погладила тыльную сторону его ладони. Ее голос стал тише: — Он… в шоке, конечно. Очень расстроился, что нам пришлось в этом участвовать. Папа тяжело переносит, когда нам приходится рисковать. Вернее, — она облизнула губы и вздохнула. — Не знаю, как объяснить. В общем, он нам очень благодарен, но как будто чувствует вину за то, что это мы ему помогали, а не наоборот. Привычная вспышка зависти колыхнулась и тут же затихла. Малфой внезапно ощутил себя так, словно его это тоже касается. Словно он тоже часть чего-то светлого, группы людей, в которой все искренне заботятся друг о друге и переживают. В которой все готовы помогать друг другу, чего бы это ни стоило. Салазар, нужно избавиться от этих мыслей. Он так превратится в гриффиндорца. — Это тебя расстраивает? — тихо спросил Малфой, поглаживая ткань ее толстовки. Поттер уткнулась затылком в его плечо. Он слышал, как она медленно выдыхает, словно пытается подбирать слова. Наконец она все-таки ответила: — Это тоже. Не только это. Мерлин, как все это некстати. Малфою бы меньше всего на свете хотелось, чтобы этот день, в котором столько всего произошло, омрачали какие-то другие мысли. Но их отношения не вырвать из реальности, не поместить в отдельный отсек, не отрезать от всего происходящего вокруг, как бы ни хотелось. Малфой аккуратно развернул Поттер, чтобы она оказалась лицом к нему. Она не сопротивлялась и не пыталась отстраниться. По его лицу скользнул изумрудный взгляд, переполненный таким количеством эмоций, что у Малфоя перехватило дыхание. Там и радость, и благодарность, и тревога. Поттер словно думала сразу же обо всем и испытывала сразу все. Безумие, у него никогда так не получалось. Бережно скользнув пальцами по линии ее челюсти, Малфой подхватил ее подбородок двумя пальцами, аккуратно приподнимая ее голову, и прямо встретил изумрудный взгляд: — Ты можешь рассказать мне что угодно, если хочешь. Ты же знаешь? Поттер помедлила, но кивнула. Ее пальцы скользнули по запястью Малфоя, поглаживая. Она облизнула губы и начала: — Папа вернется в Министерство. И Сириус там. И это… безумие, да? Малфой медленно выдохнул. Ну конечно. Святые Поттеры всегда совершают глупости ради продолжения своей нелепой борьбы. Считал ли Малфой, что у них есть хоть крошечный шанс? Нет. Мог ли он сказать об этом Поттер? Определенно нет. Он обнял ее крепче и вздохнул, заправляя непослушную кудряшку ей за ухо: — Слушай, Поттер, они знают, что делают. Уверен, в этот раз они будут осторожнее и… Поттер мотнула головой и приподняла руку. Она прикрыла глаза и медленно выдохнула: — Да знаю я все, Малфой. Не надо смягчать и приукрашивать. Я понимаю, что мы в полном дерьме. Я просто… — она облизнула губы и устало уткнулась лбом в его плечо. — Я просто не понимаю, что с этим делать. И чем все это закончится. Мы просто… все умрем? У Малфоя заложило уши. Она всерьез сказала это сейчас? Просто взяла и сказала? Мерлин милостивый, как разговаривать с этой девчонкой, если она просто болтает что попало, даже не задумываясь, как ее слова могут отразиться на других? Она сама хотя бы попыталась вникнуть в то, что выдала вслух? Когтистая лапа ужаса царапнула ребра, стиснула легкие. Малфой мотнул головой, сбрасывая оцепенение. Дыхание сбилось, но он попытался скрыть это и обхватил щеки Поттер ладонями, заставляя ее поднять голову. Только когда его взгляд столкнулся с изумрудным, он наклонил подбородок и, уткнувшись лбом в ее лоб, торопливо проговорил: — Эй, эй, что за глупости, Поттер? Конечно, нет. Разумеется, нет. Все не так. Этого… Слова утонули в отчетливом ощущении лжи. Чертова Поттер вечно все усложняла. Она могла многого не понимать, но словно подсознательно ощущала тяжесть всего происходящего, не позволяя себя обманывать. Как ее утешать? Как убедить ее, что все будет хорошо? Салазар, помоги. Это невыносимо. Изумрудный взгляд скользнул по лицу Малфоя, вскрывая гниющие внутри страхи. Он тяжело сглотнул и выдохнул: — Бред. Никогда не говори так. Все будет хорошо. Все… как-то наладится, понятно? — услышав, как неубедительно он звучит, Малфой раздраженно поджал губы и требовательно уставился на Поттер. — Я не позволю тебе умереть, ясно? Он понял, что совершил ошибку, как только слова слетели с губ. Поттер не за себя боялась. Эта маленькая гриффиндорская дурочка всегда думала о других больше. Остаться единственной выжившей стало бы для нее самым страшным кошмаром. Малфой уже открыл рот, чтобы как-то исправить свою ошибку, когда Поттер мягко, но вымученно улыбнулась и коснулась ладонью его щеки, успокаивая: — Да, я знаю. Ты меня защитишь. Эти слова никогда не могли слететь с алых губ Вероники Поттер. Их не могла произнести золотая гриффиндорская девочка. Никогда. Мерлин, это немыслимо, просто противоестественно. Она всегда боролась и царапалась за то, что ей не нужны защитники. Она сама со всем справится. Она сама всех защитит. Но Малфой все еще слышал слова в своей голове. Он посмотрел на Поттер и покачал подбородком. Она сказала это, чтобы успокоить его. Чтобы позволить ему считать, что он сможет ей помочь, что он не бесполезен, что у него осталась хотя бы крошечная власть над ситуацией. Благородно, но неискренне. Малфой знал, что они все могут только барахтаться в обстоятельствах, которые нагнетаются с каждым чертовым днем. Он не знал, что делать. Этот вечер совсем не должен был закончиться так. Не выпуская щеки Поттер, Малфой наклонился и коснулся губами кончика ее носа, оставляя долгий вдумчивый поцелуй. Он закрыл глаза и тихо выдохнул: — Я ничего не могу тебе сказать, Поттер. Я не знаю, что будет дальше. Я не могу на это влиять, — признаваться в таком вслух было хуже, чем переживать Круциатус Темного Лорда. Малфой не просто озвучивал свои худшие страхи, он еще и делал это перед девушкой, для которой хотел оставаться сильным. Его словно методично ударяли в самое больное место. Сглотнув, Малфой медленно выдохнул и добавил почти шепотом. — Но я могу пообещать тебе кое-что наверняка. Поттер подняла на него взгляд и мягко улыбнулась. Страх и тоска растворились в изумрудных радужках медленно и постепенно, словно она уже знала, что Малфой собирается сказать. Но он сказал все равно: — Что бы ни случилось, что бы дальше ни происходило, я буду рядом. Слышишь? Я тебя не оставлю, Поттер. Если что-то случится, то мы по крайней мере будем вместе. Поттер смотрела на него долго или всего пару секунд — Малфою показалось, что целую вечность. Она сглотнула и, не меняясь в лице, тихо выдохнула: — Я люблю тебя. Малфой хотел ответить. Он старался изо всех сил вытолкнуть эти слова. Они должны хотя бы раз сказать их одновременно. Хотя бы раз. Один чертов раз. Но звуки просто вязли на кончике языка, не желая срываться. Тело Малфоя напрягалось, каменело от невозможности произнести вслух то, в чем он уже сотню раз признался себе внутренне. Поттер не стала ждать. Погладив его щеку, она улыбнулась так понимающе и принимающе, словно ей было не семнадцать, а несколько сотен лет, а потом поднялась на носочки, обняла его плечи и поцеловала. Малфой подался вперед, прижимая ее себе, и попытался ответить ей поцелуем, прикосновениями и нежностью. Он искал способы выразить свои эмоции всю оставшуюся ночь. Поттер наверняка все поняла. Но все еще не словами.

***

Лес знакомый, но почти забытый. Я бы не вспомнила, не узнала ни липкую траву подо мной, ни лунный свет, падающий на поляну, ни окружающие ее деревья. Но кое-что не дает мне ошибиться. Боль. Такая сильная, пульсирующая, что уши закладывает и дышать невозможно. Щека трется о траву, и вязкая липкая кровь размазывается по моему лицу. В легкие словно насыпали песка, и каждый вдох приносит адскую боль. Я пытаюсь двинуться, и с губ слетает беззвучный стон. Сознание борется с болью и пониманием того, что происходит. Я не могу вспомнить, что случилось. Я не могу понять, где я. Не могу ориентироваться, не могу двигаться, не могу осознать, есть ли кто-то вокруг, но мысли охватывает ужас. Чистый, первобытный, он появляется только тогда, когда твоей жизни действительно что-то угрожает. И я знаю, что я хочу бороться. Что мне есть за что бороться. Что я должна встать и делать что-то, иначе я умру в этой траве. Я буду умирать в ней снова и снова. Но я не могу встать. В ушах звенит. Я пытаюсь двинуть ногой и с ужасом понимаю, что из голени торчит окровавленная кость. От открывшейся картины собственного изломанного тела к горлу подкатывает тошнота. Я не представляю, кто мог это сделать. Я не могу даже предположить, какое чудовище способно такое сотворить. Мысли мечутся в голове осколками, врезаясь в черепную коробку и звеня. Встань. Беги. Защищайся. Делай что-то, во имя Мерлина, не смей просто лежать и принимать неизбежное. Я пытаюсь двинуть рукой. Взгляд с трудом фокусируется на моей кисти. Пальцы измазаны кровью и жутко выгнуты. Я сначала вижу, что они сломаны, а потом ощущаю вспышку боли, словно каждое ощущение становится реальным, только когда я вижу его причину. Крик так и не срывается с языка, потому что голос уже сорван. Я не помню, почему. Не знаю, почему. Но я заставляю себя игнорировать боль и протянуть руку — в траве, совсем рядом, лежит палочка. Моя палочка. Оружие, которое должно защищать ведьму. Я же ведьма, в конце концов, я могу за себя постоять! Стоит надежде сформироваться в сознании, как пальцы, изломанные и окровавленные, с землей и травой под обломанными ногтями, сжимаются на палочке. Я тяну ее к себе, и сердце обрывается. Сломана. Пополам. Деревянные шепки на месте разлома больно впиваются в ладонь. По щекам начинают течь злые бессильные слезы. Какого фестрала? Мерлин, какого дьявольского фестрала моя палочка сломана? Почему я не могу двигаться? Почему сломано вообще все вокруг? Я задерживаю дыхание, пытаясь успокоиться. Тишина леса вокруг абсолютная. Неестественная. Так не бывает. Я сплю. Это должен быть сон. Чертов сон, который повторяется снова и снова. Если это сон, то я хочу проснуться. Я могу проснуться. Пожалуйста! Мысли в голове бунтуют и пытаются бороться, но в этот момент что-то обрушивается рядом со мной. Я вижу тень, а потом горячие — Мерлин, этот вечный контраст с ледяным выражением лица! — ладони обхватывают мои щеки. Голос Малфоя дрожит от ужаса, когда он шепчет: — Поттер? Мерлин, Поттер, что случилось? Смотри на меня. Посмотри на меня. Пожалуйста. В его словах столько отчаяния, что я захлебываюсь в нем вместе с Малфоем. Взгляд касается его лица. Серьезный, сосредоточенный, но в серых глазах струится настоящий ужас. Страх поглощает все здравые мысли. — Я сейчас что-то придумаю. Я тебе помогу. Говори со мной, Поттер! Я пытаюсь. Я смотрю на Малфоя. Я пробую двигать губами, но чувствую, как на них пузырится кровь, и ни один звук так и не слетает с языка. У Малфоя дрожат руки, пока он хаотично водит палочкой вдоль моего тела, пытаясь исцелить сразу все раны, но не исцеляя ни одну. Смирение накрывает темнотой. Я могу не бороться, потому что он рядом. У меня нет палочки, а у него есть. Мне достаточно того, что я чувствую его хаотичные прикосновения, ощущаю тепло его рук, слышу его голос. Пусть полный ужаса и страха, но это все еще его голос. Я закрываю глаза. Время смазывается. Я выпадаю из происходящего. Голос превращается в фоновый шум, неразличимые помехи на грани сознания. А потом я слышу глухой удар совсем рядом. Так отчетливо, словно что-то падает прямо в моей голове. Веки размыкаются, словно и не было никаких проблем с тем, чтобы открыть глаза. Сердце останавливается. Я вижу лицо Малфоя прямо рядом с моим. Его глаза распахнуты и смотрят в пустоту. На его пальцах моя кровь. Он не дышит. Вопль не слетает с моих губ. Я задыхаюсь ужасом. Отрицание бьет тело мелкой дрожью. В ушах звенит. Я отбрасываю всю боль, которая мешает телу двигаться, и дергаюсь к нему, надеясь хотя бы прикоснуться еще раз, но не успеваю. Поляну заливает зеленым. Все исчезает.

***

Я вскакиваю с дивана, задыхаясь и оставаясь в сидячем положении. Руки дергаются к шее. Воспоминания набрасываются скопом, и ужас разрывает изнутри. Малфой. Мерлин, где Малфой? Я не успеваю повернуть голову. Теплые руки обнимают меня за талию, и горячая грудь прижимается к моему плечу. Мягкие губы касаются моего виска. — Поттер, что случилось? — голос сонный и хрипловатый, но в нем нет на паники, ни страха. Только искренняя тревога и удивление. Я резко поворачиваюсь. Мне нужно собственными глазами увидеть, что это он, что он в порядке. Взгляд судорожно вбирает каждую черту его лица — встревоженную складочку между бровей, сонный отпечаток в глазах, спадающую на лоб платиновую прядь. Острый угол плеча. Длинные бледные пальцы. Сердце все еще колотится в груди, оглушая. В Выручай-комнате темно и тихо. Только Малфой едва различимо вздыхает прямо в мое ухо и беспокойно подбирается ближе. Шелестят простыни на расправленном диване. Во рту так сухо, что, когда я сглатываю, становится больно. Я боюсь представить, какую картину Малфой сейчас видит перед собой — дикие перепуганные глаза, сбившееся дыхание, кудряшки прилипают ко влажному от пота лбу. Он приоткрывает рот, но я не позволяю задать вопрос. Я быстро разворачиваюсь и врезаюсь лицом в грудь Малфоя. Щека прижимается к голой горячей груди, потому что его рубашка на мне. Я придвигаюсь, обхватывая его руками и ногами, и прижимаюсь к нему так плотно, как возможно. Я не отпущу. Никогда. Ни за что. Что бы ни случилось. К фестралам эти идиотские сны. Из Малфоя вылетает сдавленный удивленный выдох — я чувствую, как двигается его грудная клетка. Но он ничего не говорит. Замирает всего на пару секунд, а потом крепко обнимает меня в ответ, прижимая к себе еще ближе. Длинные пальцы гладят меня по волосам, пытаясь успокоить, хотя он даже не понимает, из-за чего. Я перестаю дрожать. Медленно, постепенно, сердце успокаивается и дыхание замедляется. Я закрываю глаза, вцепляясь в Малфоя изо всей силы. Я была на Прорицании один раз, а потом отказалась от этого курса. Я не знаю об этом ничего, но услышанные когда-то слова Трелони щелкают в голове, как переключатель. Я никогда не понимала их смысл. Пророчество показывает какую-то часть вероятности, не больше и не меньше. Нет ничего абсолютного. Есть предсказания-миражи, которые можно сломать, просто встав с утра с другой ноги. А есть пророчества, против которых можно бороться всеми силами, но каждый поступок приведет тебя в эту точку. Теперь я понимаю.