Die, Die My Darling

В Большом Зале с утра всегда шумно, хотя далеко не все студенты готовы сразу после пробуждения делиться новостями и болтать. Наверное, это особенность Большого Зала — под магическим потолком всегда витают разговоры, смех и сплетни. Единственный раз, когда я слышала здесь идеальную тишину, это когда на четвертом курсе мы с Гарри пробрались сюда во время Турнира Трех Волшебников, улеглись на столы и, глядя на звездный потолок, съели в полной тишине целую упаковку шоколадных лягушек. Вернее, это был единственный момент. Теперь добавился еще один. Когда с утра в Выручай-комнате Малфой перехватил мою руку и не дал мне сбежать, сказав, что мы можем больше не прятаться, я не подумала о том, что прийти на завтрак вместе с ним, — слишком очевидный крик о том, что между нами происходит. Это даже не намек. Это даже не признание. Это гигантский плакат, на котором огромными буквами написано, что Вероника Поттер просыпается с Драко Малфоем. Я пытаюсь медленно вдыхать и выдыхать, напоминая себе, что всем и так очевидно, что мы едва ли держимся за ручки на прогулках под луной, но вцепившиеся в меня взгляды все равно проскальзывают под кожу. Малфой усмехается. Его это внимание нисколько не смущает, хотя на него тоже пялятся неоднозначно. Кто-то недовольно, кто-то с завистью, кто-то с явным раздражением и обидой. В целом, я могу их понять. Репутация у Малфоя сомнительная, но ни с кем из своих пассий он не заходил в Большой Зал на завтрак. Осознание сбивает меня на полушаге. Я останавливаюсь и поворачиваю к нему голову, сощурившись. Да он же знал, что так будет! Он специально не дал мне сбежать одной. Устроил еще одно представление, целое шоу для любопытных хогвартских глаз. Раскрыв рот, я начинаю: — Я и не думала, что ты так любишь устраивать сцены. Малфой поворачивается, погладив ребро моей ладони, и усмехается, пожав плечами: — Не представляю, о чем ты, Поттер, — но по самодовольным искоркам в туманных радужках становится очевидно, что он не только представляет, но еще и чудовищно доволен тем, что у него все получилось. Я уже собираюсь возмутиться тем, что он не заботится о моей репутации, когда он обхватывает ладонью мою щеку, поглаживает большим пальцем мой подбородок и быстро касается губами моих губ, а потом бросает: — Увидимся после завтрака. Он так стремительно шагает к слизеринскому столу, что мне остается либо позорно смотреть ему в спину, застыв, как влюбленная дурочка, либо пойти в другую сторону. Я выбираю второй вариант, потому что и так уже собрала на себе такое количество взглядов, что усугублять совсем не хочется. Пока я иду к друзьям, в голове вертится ворох мыслей. Я все еще чувствуя себя так, словно провалилась в хороший сон ради разнообразия и вот-вот проснусь, а в реальности меня будут ждать ссоры, ненависть и необходимость постоянно прятаться в Выручай-комнате. Но я все никак не просыпаюсь. Когда я опускаюсь на скамью рядом с Гарри и Джинни, растерянно бросив сумку рядом, сильный возмущенный тычок в плечо заставляет окончательно убедиться в том, что это не сон — от секундной вспышки боли с губ срывается недовольное шипение. Округлив глаза от внезапного нападения, я поворачиваюсь к Джинни, собираясь уточнить, какой бешеный фестрал ее укусил прямо с утра, но стоит мне встретиться с пылающим карим взглядом, как все встает на свои места. Вина наваливается на плечи еще до того, как Уизли возмущенно взмахивает руками и начинает оскорбленно проговаривать каждое слово так четко, что мне кажется, что весь Большой Зал слышит: — Вероника Поттер! Как тебе не стыдно? Ты просто самая отвратительная подруга, которая только может существовать! Ты… Я вскидываю руки ладонями вперед, показывая, что сдаюсь, и торопливо мотаю головой: — Джин, Мерлин милостивый, прости. Прости, я все тебе объясню. Это действительно не просто провал. Это так нечестно по отношению к Джинни, что стыд обхватывает меня со всех сторон, заставляя продолжать мотать головой. Я настолько провалилась во все происходящее в последние дни, что не то что не нашла в себе сил поговорить с ней или что-то рассказать, а напрочь забыла, что мне вообще есть с кем поделиться. — Знаешь, что, Вероника, — Джинни скрещивает руки на груди и театрально дуется. — Я бы никогда не подумала, что буду узнавать такие новости из хогвартских сплетен, а подтверждать их у твоего брата. Вероника? Она называет меня полным именем, Мерлин. Я нанесла ей чудовищное оскорбление. Мне так стыдно, что я не могу даже посмотреть на Джинни. Гарри усмехается, толкнув меня локтем, и этот простой жест напоминает, что все всегда можно исправить. Тем более Джинни настолько же вспыльчивая, насколько отходчивая. Я решительно поворачиваюсь к ней и, задумавшись на секунду, выдаю: — У тебя сильно важные уроки сегодня? У меня сильно важные. Макгонагалл будет не в восторге, что я опять пропускаю, но кого волнует мнение моего прекрасного требовательного декана, когда речь идет о девичьих сплетнях, разговорах о парнях и спасении многолетней дружбы? Джинни поворачивается ко мне. В карих глазах мелькает любопытство, но она все еще пытается изображать вселенскую обиду и задирает нос: — А что? Лед тронулся. Одних искорок в карих радужках достаточно, чтобы это понять. Рон рядом фыркает, всем видом показывая, что его сестра не справляется с долгой обидой. Гермиона недовольно бросает на меня взгляд, буквально крича одним своим выражением лица, что я мало того, что сама нарушаю распорядок, так еще и подбиваю младших. Чудовищное влияние Поттеров, ничего нового. Я пожимаю плечами и улыбаюсь, придвинув к Джинни тарелку ее любимых блинчиков: — Я просто подумала, что мы могли бы выбраться куда-нибудь. Скажем, посидеть в «Кабаньей голове», поболтать о разном. Я бы тебе рассказала все, что ты захочешь услышать. Но, конечно, если ты не хочешь со мной говорить, я понимаю… — Нет! — Уизли сдается так резко и быстро, что кончики рыжих волос задевают мою щеку. — Я согласна. Никаких важных уроков. Я вполне могу пропустить. Я облегченно улыбаюсь и киваю, подхватывая сумку. Уверена, Гарри придумает, что сказать профессорам, но если мы хотим незаметно сбежать из Хогвартса, то лучше сделать это прямо сейчас, пока не наткнулись на кого-то из преподавателей. — Мантия под кроватью, — наклонившись ко мне, шепчет Гарри и подмигивает нам обеим. — Развлекайтесь, девочки. Только не вздумайте напиться с утра, не хватало еще лезть за вами в Хогсмид. Я шутливо толкаю брата в плечо, а он оставляет быстрый поцелуй на моем лбу и более длительный — на щеке Джинни. Уже поднявшись и терпеливо ожидая, пока Гарри с Джинни попрощаются, я осознаю, что не могу теперь просто так сбежать с уроков, ничего не сказав Малфою. Во-первых, выйдет некрасиво. А во-вторых… он же будет волноваться. Сложно его в этом упрекать, учитывая, что я постоянно попадаю в какие-то дерьмовые ситуации. Мысли крутятся в голове, пытаясь найти вариант, как его предупредить. Написать записку? И что, передать ее с посыльным младшекурсником? Нелепо. Попросить Гарри передать? Мир еще не настолько сошел с ума. Я бросаю взгляд на слизеринский стол, и самый адекватный вариант кажется настоящим безумием. Щеки моментально вспыхивают от одной мысли. Спокойно, Поттер. Возьми себя в руки. Это нормально. Совершенно нормально. Он же… мой парень, да? Или что вообще между нами происходит? По крайней мере, весь Хогвартс называет нас именно так, так что я имею полное право просто взять, подойти к нему и сказать все, что мне нужно. Никаких идиотских записок. Никаких посыльных. Мерлин, чушь. Вероника Поттер возле слизеринского стола — ничего нормального в этом нет. Мотнув головой, я беру себя в руки и, скосив взгляд на Джинни с Гарри, бормочу: — Я на минуточку. Уизли окидывает меня насмешливым понимающим взглядом, растеряв всю чудовищную обиду, а Гарри закатывает глаза. Его слова долетают до меня, когда я уже отхожу: — Нет, ну вы посмотрите, она уже отпрашивается у него. Слова брата пролетают мимо ушей. У меня нет возможности фыркнуть в ответ, обидеться или поспорить, потому что все мысли занимает то, что я собираюсь сделать. Взгляд проскальзывает к слизеринскому столу, и я тут же быстро выдыхаю. Серые глаза внимательно смотрят за мной, заметив, что я встала. Малфой прекрасно видит, что мне нужно с ним поговорить. Прекрасно понимает, что я иду к его столу, и наверняка чувствует, как мне от этого странно и неловко, но — Мерлин, мерзавец! — даже не пытается встать и оказать мне какую-то помощь. Мог бы хоть пойти навстречу и встретить меня на нейтральной территории. Но Малфой в своем репертуаре. Он откладывает вилку, склоняет голову набок, отчего платиновые пряди нечестно привлекательно спадают на лицо, и катает на губах ленивую ухмылку, словно призывая меня доказать, что я не струшу и на самом деле подойду. Отступать теперь некуда. Весь Большой Зал все равно уже пялится, да и резко менять направление у всех на глазах будет самой большой нелепостью, которую я совершала. Если не считать поцелуи с Малфоем, конечно, но это вообще сложно как-то классифицировать в ряду моих странных поступков. Я оказываюсь перед слизеринским столом и заставляю себя не опускать голову. Как только я подхожу, Малфой откидывается назад, чтобы встретить мой взгляд, а Забини насмешливо поджимает губы и тактично проскальзывает по скамье в сторону, словно предлагает мне присесть рядом. Я садиться за слизеринский стол не собираюсь. Мне нужно просто сказать Малфою пару слов и уходить, а не становиться красно-золотой вспышкой в изумрудном море. Однако у Малфоя, похоже, другие планы. Прежде чем я успеваю заговорить, его рука обхватывает мою талию и ловким движением затаскивает меня на скамью. У меня проваливается сердце, потому что Вероника Поттер не может сидеть за слизеринским столом, даже если там сидит ее парень, но через мгновение все мысли вылетают из головы, потому что Малфой касается губами моего подбородка и, самодовольно улыбаясь, окатывает меня таким пронзительным туманным взглядом, что внутренности сводит. Мерлин, нужно запретить этот взгляд на законодательном уровне. Невозможно, чтобы одни чертовы полутона серого делали меня настолько безвольной и податливой. — Что-то хотела сказать, Поттер? — в его голосе столько легкой насмешки, переплетающейся с этими проклятыми игривыми интонациями, что я на мгновение напрочь забываю, зачем вообще подошла к слизеринскому столу. Точно. Слизеринский стол. Годрик милостивый, прости. Я торопливо дергаю головой и, стараясь не выглядеть напуганной первокурсницей, которая впервые разговаривает с великим Драко Малфоем, распрямляю плечи. — Просто хотела сказать, что меня не будет на уроках. Блейз сбоку красноречиво кашляет в кулак и округляет глаза: — Святой Салазар, Вероника Поттер отчитывается хоть перед кем-то. Как ты этого добился? По насмешливому взгляду Малфоя и приподнятым уголкам губ мне на секунду кажется, что он сейчас детально и красочно опишет, как именно добился этого, поэтому я резко разворачиваюсь и смотрю на Блейза со всем возмущением, которое удается отыскать в себе. Не так уж и много, когда ладонь Малфоя все еще лежит на моей талии. Я действительно превращаюсь в безвольную идиотку. Сжалившись, Малфой решает промолчать на вопрос Блейза и возвращается ко мне: — Решила опять влипнуть в какое-нибудь дерьмо? — мне остается только поблагодарить, что он понижает голос достаточно, чтобы никто не услышал. Впрочем, очевидные настороженные нотки красноречиво подсказывают, что делает он это не для моего блага, а чтобы никто не заметил, что он действительно напрягается. Я выдыхаю и пытаюсь взять себя в руки. У него есть все основания, чтобы волноваться. Вообще-то, начистоту, он прав. И он точно заслуживает, чтобы я не сердилась на попытки заботы. Поэтому я успокаивающе покачиваю подбородком и отвечаю: — Нет, просто хочу поболтать с Джинни. Мы давно не проводили время вместе. На долю секунды я начинаю верить, что Малфой сейчас скажет, что в последний раз на его памяти, когда я проводила время с Джинни, я попала на безумный девичник и в конце вечера поцеловала Монтегю. Но он сегодня ведет себя подозрительно понимающе и просто кивает: — Ладно. К обеду вернешься? Это неестественно. Слышать от него такие вопросы, да еще и при всех, чудовищно непривычно. Но где-то в глубине души мне кажется, что это самая правильная вещь, которая только может происходить. Я киваю и, подавив очередную вспышку паники — я все никак не могу привыкнуть к новой реальности, — быстро касаюсь губами его щеки, вставая со скамьи и собираясь поскорее убраться подальше от слизеринского стола. Не так просто. Малфой снова перехватывает меня за руку и, крутанув, заставляет встретиться с ним лицом к лицу. Я почти уверена, что он снова поцелует меня, но он в очередной раз меня удивляет. Малфой склоняет голову к плечу и, окинув меня задумчивым взглядом, спрашивает: — У меня после обеда тренировка по квиддичу. Не хочешь прийти? Мне кажется, что я проваливаюсь в очередной сон. Невозможно. Просто немыслимо. Это настоящее безумие. Слишком даже с учетом всех наших усилий. Губы вздрагивают и замирают, так и не выпуская вопрос о том, все ли с Малфоем в порядке. Ответы просто перестают быть нужны. В глубине серых радужек мелькает смесь надежды и уязвимости. Он смотрит на меня так, словно считает, что я откажусь. Малфой будто пытается заранее подготовить себя к этому, но все равно рассчитывает на другой ответ. Мерлин, как меня угораздило во все это вляпаться? Тело принимает решение за меня так стремительно, что я не успеваю себя остановить. Я киваю, улыбнувшись, и отдаленно понимаю, что мы так стремительно бросаемся в эти открытые отношения, что это вполне способно нас уничтожить. Если не сложностями внешнего мира, то цунами эмоций, которые они с собой несут. Малфой встречает мой взгляд. Уголки его губ приподнимаются. Он довольно смотрит на меня еще с пару секунд, а потом удовлетворенно кивает и отпускает мою руку, сжав напоследок. Я с трудом заставляю себя оторвать от него взгляд и торопливо шагаю подальше от слизеринского стола, пока не успела пообещать еще каких-нибудь безумств.

***

Добраться до Хогсмида нам с Джинни удается быстро. Мантия творит чудеса, а один несчастный мракоборец у входа в Хогвартс не заметил бы нас и без нее. Нырнув в дырку в заборе, мы скоро добираемся до края деревеньки и оказываемся в уютном — на самом деле, называть «Кабанью голову» уютной можно с огромной натяжкой — полумраке волшебного трактира. Посетителей почти нет, кроме пары волшебников, которые даже мантии не снимают, чтобы не открывать лица, а мы с Джинни забиваемся в угол. Аберфорт смотрит на нас так, словно всеми силами показывает, что не узнает, хотя мы обе едва ли можем похвастаться тем, что нас легко можно спутать с кем-то другим. Но именно за это мы все и любим «Кабанью голову». Аберфорту глубоко плевать, зачем и когда мы здесь, пока мы не создаем проблем. Сливочное пиво в мутноватых стаканах опускается перед нами через пару минут, а Джинни уже перегибается через стол, вцепляясь в мое лицо требовательным пылающим любопытством взглядом: — Ну, скажи! Ты знала, что он это сделает вчера? Вы договорились? Все обсудили? Ты сказала ему, что вернешься к нему, только если он при всех признает, что вы вместе? Блин, это круто, Рони! Я провожу пальцем по краю бокала. Мерлин милостивый, насколько же все иначе. Я была готова позволить Малфою диктовать любые правила, потому что после этой безумной вылазки в его поместье я чуть ли не на коленях умоляла его вернуться. Мне так не хочется разочаровывать Джинни, и я неопределенно повожу плечами: — Нет, не совсем так. Джинни расстроенно вздыхает, но в ее глазах тут же вспыхивает новая стайка любопытных огоньков. Она подается вперед, наклонившись над столом, и нетерпеливо сводит тонкие рыжие брови, призывая меня пояснить. И что я ей должна сказать, Годрик? О чем я вообще думала, когда решила, что это хорошая идея — поболтать о своих отношениях с Малфоем? В какой момент я забыла, что даже если мы притворяемся нормальными, это совсем не про нас? Слишком много деталей, слишком много всякого дерьма, которое имеет чудовищное значение, но которое не расскажешь даже лучшей подруге. Облизнув губы, я открываю и закрываю рот несколько раз, пытаясь подобрать слова, а потом неопределенно отзываюсь: — Ну, понимаешь, мы… — я мотаю головой, осознав, как нелепо это звучит. — Знаешь, это как какое-то идиотское проклятие. Сколько бы мы ни шли в разные стороны, рано или поздно все равно сталкиваемся, а потом все сгорает в безумии. Джинни окидывает меня таким понимающим взглядом, будто это она моя старшая подруга, а я стеснительная младшекурсница. Она поигрывает бровями и понижает голос до заговорщицкого шепота: — Такой горячий секс? Я давлюсь сливочным пивом, снова и снова повторяя про себя, что говорить о таком нормально. Все в порядке. Так ведут себя подруги. Тут нечего смущаться, но стоит Джинни заговорить об этом, как в сознании сразу же вспыхивают жадные поцелуи, хаотичные прикосновения и пылающий огонь, растекающийся по венам от каждого движения. — Я не совсем это имела в виду, но… — я неопределенно повожу плечами. В целом, можно все и к этому свести, наверное. Мерлин, лучше бы сидела на Трансфигурации. Там таких сложных вопросов не задают. Джинни закатывает глаза и отмахивается: — Да ладно тебе, Рони. Про Малфоя столько сплетен ходит. Расскажи хоть что-нибудь из первых уст. Знаешь, проверенная информация, все такое. Мое сознание просто отключается. В голове тут же вспыхивают восторженные рассказы девчонок, которые заполнили женские уборные с начала шестого курса. Фамилия Малфоя фигурировала в них с такой завидной частотой, что становилось тошно. Сведя брови и уставившись в столешницу, я не нахожу ничего лучше, чем просто признаться: — Я бы сказала, что они все говорили правду, но я предпочитаю думать, что со мной у него все чуть иначе, чем с остальными. Слова оказываются такими честными и внезапными даже для меня, что я делаю уверенный глоток сливочного пива, пытаясь скрыть скользнувшие во фразе нотки уязвимости. Джинни наклоняет голову к плечу, внимательно рассматривая меня, а потом усмехается: — Определенно, Рони. Я не помню, с кем бы он еще гулял вечером по территории Хогвартса. Уж тем более, с кем-то из Гриффиндора. Уж тем более, с кем-то с фамилией Поттер, — она подмигивает мне, и на ее лице такая довольная улыбка, словно вся эта история приводит ее в неописуемый восторг. — С тобой у него совершенно точно все чуть иначе. Да. Может, потому что я знаю про Метку на его предплечье. Может, потому что я скрываю ее от всех остальных. Может, потому что он убил человека у меня на глазах, чтобы защитить меня. А может, потому что мы просто движемся навстречу друг другу на чистой энергии вековой вражды факультетов и снова и снова оказываемся сильнее. Выдохнув и решив, что мы вернулись к более безопасной теме, я пожимаю плечами: — В общем, я понятия не имела, что он действительно решит сделать все это публичным достоянием. Но, — я облизываю губы и признаюсь, — не то чтобы я возражала. Довольно сложно делать вид, что ненавидишь человека, с которым потом проводишь время наедине. Джинни укладывает подбородок на ладони, уперев локти в столешницу, и смотрит на меня с таким умилением, будто я карликовый пушистик. Я не понимаю, почему всех вокруг наши отношения с Малфоем приводят в такой восторг. Что Джинни, что Забини. Один только Гарри фыркает и закатывает глаза. — Это серьезно, да? — вопрос Уизли вырывает меня из отдаленных мыслей. Я моргаю, уставившись на нее. Вот как на такое отвечать? Насколько серьезные отношения, если ради твоего спасения убивают другого волшебника, а потом крадут документы у собственного отца? Насколько все серьезно, если я молчу про чертову Метку? — Насколько это может быть серьезно в нашей ситуации, — уклончиво отвечаю я, не понимая, что меня так сильно смущает. Кто думает о будущем отношений в семнадцать? Явно не ведьма, в мире которой разгорается война, а ее семья — одно из главных действующих лиц. Боюсь, у меня нет роскоши мечтать о красивом будущем. Джинни задумчиво водит пальчиком с овальным ноготком по бокалу, собирая пенку со сливочного пива, а потом поднимает на меня взгляд, и из карих радужек внезапно исчезают все насмешливые веселые искорки. Она смотрит на меня серьезно и почти с сочувствием, понижает голос и все-таки решается спросить: — Рони, он тебе столько боли принес. С прошлого Хэллоуина, да? — я киваю. Джинни не знает и половины, но, судя по ее лицу, ей достаточно даже тех крох, о которых она в курсе, чтобы не понимать, как все это возможно. — Почему ты его опять прощаешь? Я смотрю на пузырьки в сливочном пиве. Я могла бы сказать столько всего. Придумать сотню оправданий, говорить о том, что сама делала кучу глупостей, убеждать, что он исправился, доказывать, что он достаточно хорошо извинялся. Но потом я поднимаю голову и выдаю Джинни единственный честный ответ, для которого не нужны никакие дополнения: — Потому что я люблю его. Джинни улыбается.

***

Драко Малфой многие вещи делал в совершенстве, но кое-что он умел делать лучше всего. Если не считать потрясающий навык выводить из себя Веронику Поттер, то лучше всего на свете он умел выпендриваться. И на тренировке по квиддичу этим вечером он бросил все свои силы только на то, чтобы в очередной раз доказать это. А как можно иначе, когда Поттер действительно сидит на трибунах? Единственная на своей гриффиндорской части, закутанная в красно-желтый шарф — словно насмешка, Мерлин, — с красным от октябрьского холода носом и со своими чудовищными прекрасными кудряшками, создающими вокруг лица облако. Несмотря на совершенно беспрецедентную способность красоваться, Малфою было не так-то просто на этой тренировке, потому что Поттер его отвлекала. Все, чего ему хотелось, — спрыгнуть с метлы на гриффиндорскую трибуну и целовать ее, пока изумрудные радужки не затуманятся и она не будет в состоянии различать, где находится и что вокруг происходит. Но он упорно концентрировался на тренировке и выдавал такие маневры, которые обычно приберегал только для очень сложных матчей. Команде тоже досталось. Малфой требовал от каждого игрока сегодня таких усилий, будто они тоже должны были произвести впечатление на Поттер, хотя это, конечно, не требовалось. Более того, Малфою бы очень не хотелось, чтобы она смотрела хоть на кого-то на поле, кроме него. Он знал, что ее взгляд только на нем. Несмотря на ветер, несмотря на опускающуюся темноту, несмотря на скорость и полную концентрацию, он чувствовал ее взгляд, неотрывно следящий за ним. Потому что он всегда его чувствовал. Потому что ничто во всем чертовом мире не приводило его в такой восторг и не рассыпало внутри столько света, как ласковый завороженный взгляд Вероники Поттер, прикованный к нему. Когда тренировка начала подходить к логичному завершению, Блейз остановился рядом с Малфоем в воздухе, резко развернув метлу, и усмехнулся: — У тебя нет ощущения, что этого красно-желтого пятна не должно быть на слизеринской тренировке? Малфой бросил на Забини такой раздраженный взгляд, что любой другой бы смутился и поторопился исчезнуть из радиуса поражения, но только не Блейз. Малфой закатил глаза и коротко фыркнул: — Мы бронируем поле, а не трибуны. Никому не запрещено приходить и смотреть. Забини хохотнул, явно наслаждаясь тем, что Малфой все еще делал вид, что ничего странного не происходило: — Да, разумеется. Только я не помню, чтобы раньше гриффиндорцы приходили посмотреть на наши тренировки. Малфой медленно повернул голову, уставившись на Забини ледяным взглядом, и раздельно проговорил: — А тут и нет всех подряд гриффиндорцев. Только моя девушка. Уголки губ у Забини дернулись в таком очевидном удовольствии, что Малфою на секунду захотелось сдать его в Мунго — какого бешеного фестрала его приводили в такой восторг их с Поттер отношения? Блейз перехватил древко метлы другой рукой и фыркнул: — Ага. И так уж вышло, что она играет в команде наших основных соперников. Брови Малфоя вздрогнули, и он посмотрел на Забини так насмешлио, что тот тут же пожалел, что вообще начал его дразнить. Малфой пожал плечами и усмехнулся: — Боишься, что она подсмотрит все наши секреты и воспользуется ими против нас во время игры? Мерлин упаси, Забини. Поттер никогда не использует тактику, — он покачал головой и фыркнул. — Она скорее собьет кого-нибудь из нас с метлы, чтобы выиграть, чем воспользуется чем-то, что связано с нашими отношениями. Включая доступ к тренировкам. Блейз расхохотался, и ветер унес его смех к остальной части команды, наворачивающей круги по полю: — Да, ладно, я согласен. Ты прав, ты слишком хорошо ее знаешь, — покачав головой, он добавил. — Но, надеюсь, что теперь под угрозой только ты. Зачем ей врезаться в кого-то еще, если можно вывести из строя ловца команды соперников? Малфой подавил желание ответить, что Поттер уже вывела его из строя настолько, насколько это вообще возможно, оставляя при этом в живых, но Блейз умудрился прочитать это по его лицу и тут же хохотнул снова. Малфой закатил глаза и поморщился: — Я рад, что принес команде пользу, приняв удар на себя. Забини улыбнулся и хлопнул его по плечу: — Как и положено капитану, Малфой, — а потом повернул метлу и отправился к остальным, потому что финальные круги по полю никто не отменял. Малфой знал, что они еще не прошли положенное количество кругов, но желание, зудящее между ребер с первой секунды тренировки, стало невыносимым, и он сдался. Вскинув руку, он жестом показал команде спускаться. Да, раньше времени. Подумаешь, пять минут. Пять минут кругов по полю не сделают их гениальными игроками, а вот еще пять минут без Поттер определенно сведут его с ума и подкосят способность адекватно мыслить. Когда команда начала спускаться, Малфой легко приземлился, сказал, что тренировка окончена — слишком мягко, что определенно повергло всех, кроме Забини, в шок, — а потом взмыл обратно в воздух вместо того, чтобы пойти со всеми в раздевалку. Ладони чесались сделать что-нибудь такое, чтобы Поттер им восхитилась. Ладно, эта задача невыполнима. Чтобы она хотя бы улыбнулась. Чтобы алые губы растянулись, а в изумрудных глазах вспыхнули огоньки. Сделав пару красивых воздушных фигур, Малфой направил метлу к гриффиндорской трибуне, легко спрыгивая на деревянные перекладины. Да, он вполне мог бы подняться и пешком, но к чему это? И нет, он не гребаный Рой Петерс, чтобы дарить ей снитч или прочая подобная чушь. Мерлин, он бы сделал это, если бы это уже не сделали до него. Меньше всего в жизни Малфой любил повторяться за кем-то. Черное море кудрей вздрогнуло. Поттер встала со скамьи, и в изумрудных радужках мелькнули искры. Она шагнула к нему, а Малфой беззаботно облокотился о перекладину, будто не делал все, только чтобы она не отводила от него глаз. Прищелкнув языком, Поттер качнула головой и протянула руку, убирая со лба Малфоя прядь платиновых волос: — Ты такой позер, Мерлин. Это просто невероятно. Малфой усмехнулся, перехватывая ее руку и оставляя легкий поцелуй на костяшках пальцев: — Меня безумно греет мысль, что ты находишь меня невероятным, — пожав плечами, он ненатурально спокойно продолжил. — Да и кто сможет меня винить, когда за мной наблюдает самая потрясающая гриффиндорка? Поттер засмеялась. У Малфоя закололо под ребрами от этого чистого яркого звука. Он смертельно боялся, что она больше не сможет так смеяться. Что она не сможет так смеяться рядом с ним. Но вот она, здесь, с блестящими от радости глазами, с теплом, исходящим от всей ее фигуры, с легким румянцем на щеках от прохладного ветра. Прекрасная. Настоящая. Волшебная. Вероника Поттер, которую он вполне справедливо может называть своей после всего дерьма, которое они обрушили друг на друга. Поттер шутливо толкнула его в плечо и закатила глаза: — Замолчи, ты подлизываешься. Малфой наигранно оскорбленно свел брови, изображая глубокую душевную рану от ее слов, и мотнул головой: — Ничего подобного. Я говорю это от всего сердца и буду продолжать это говорить, — наклонившись, он заправил кудряшку ей за ухо и усмехнулся. — Если только ты не требуешь от меня замолчать, потому что я заставляю тебя смущаться. У Поттер вздрогнули ресницы, и розоватый оттенок проявился на бледных щеках ярче. Малфой преодолел безумное желание расхохотаться. Ну что за шутки Мерлина? Они говорили друг другу такие чудовищные вещи, но она смущается, как первокурсница, когда он просто немного флиртует с ней? Потрясающе. Потрясающе правильно, Салазар. Перехватив древко метлы, Малфой приглашающе кивнул, расслабленно предлагая: — Полетаем? Он прекрасно знал, что она скажет. Иногда Поттер выдавала такие фразы, что Малфой готов был часами стоять в ступоре, и совершала такие вещи, что они до конца так и не укладывались в его голове, но иногда была просто до смешного предсказуема. Как сейчас. Поттер фыркнула и сощурилась, насмешливо свела брови: — Ты меня с кем-то перепутал, Малфой? Я не из тех девушек, на которых сработает предложение покатать их на метле. Малфой уставился на нее так прямо, что она все-таки опустила взгляд на секунду. Он усмехнулся и, пожав плечами, с показательной искренностью заявил: — Я ни в коей мере не принижаю твои неоспоримые таланты гриффиндорского игрока, — он наклонился и, приподняв брови, добавил, — но когда не ты управляешь ситуацией, ощущения совсем другие. Поттер подняла взгляд, и у Малфоя перехватило дыхание. Вот опять. Она усмехнулась так, что ему стало горячо в нижней области живота. Алые губы дернула ухмылка, и она медленно кивнула, приподнимая лохматые черные брови: — О, определенно, — склонив голову к плечу, Поттер посмотрела на него из-под длинных ресниц и добила его. — Думаю, я достаточно об этом знаю. Ты устраиваешь мне такие полеты уже целый год. Да к фестралам эти метлы и эти полеты. Хотелось сгрести ее в охапку, собрать в кулак непослушные кудри и вжать ее в лавку прямо на трибунах. Кусать и облизывать алые губы, чувствовать, как этот темный огонь в ее глазах сменяется пьяным туманом. Смотреть, как ее тело вздрагивает от каждого прикосновения. Малфой сглотнул и выгнал мысли, которые оказались слишком отвлекающими даже для него. Платиновые брови свелись, и он нарочито безразлично уточнил: — И что? Хочешь сказать, тебе не нравятся ощущения? Алые губы растянулись еще шире. Малфой передумал. Она не вейла. Она какое-то создание Ада. Дьяволица. В такие моменты — точно. — Обожаю ощущение свободного падения, знаешь. Малфой прикрыл глаза всего на мгновение, но она наверняка заметила. Про полеты. Мерлин, они говорят про чертовы полеты, метлы и все такое. Не надо думать слишком много. С Поттер это никогда ни к чему хорошему не приводит. Салазар, как вообще она умудряется за мгновение переключаться со смущенного румянца на этот взгляд, от которого у Малфоя кровь начинает вскипать в венах? Поттер склонила голову, заставляя черную пружинку прыгнуть ей на лицо, и свела брови. Малфою потребовалась секунда, чтобы понять, что она выжидающе смотрит на метлу, и он опустил ее, перекинув ногу через древко. Этот насмешливый изумрудный взгляд переворачивал все внутри так решительно, что Малфой ощутил острую благодарность Мерлину, когда Поттер шагнула ему за спину, тоже перебрасывая ногу и устраиваясь на метле. Эта невыносимая девчонка театрально бормотала, что не понимает, как все это делается и как вообще садиться на эти чертовы метлы. Малфой закатил глаза, а потом подбородок Поттер лег на его плечо, и все стало настолько волшебным — мягкий закат, опускающийся на Хогвартс розоватыми мазками, легкий ветер, въедающийся в легкие аромат цитрусовых и шоколада и дразнящее прикосновение кудряшек к его шее, — что он напрочь забыл обо всем остальном. Мир сузился до этого момента, и Малфой подумал, что это воспоминание надо сохранить и пересматривать в омуте памяти каждый раз, когда ему захочется сотворить какую-нибудь очередную глупость. Голос Поттер прорвался сквозь его мысли насмешливым шепотом: — Что, мистер опытный квиддичный игрок, даже не скажешь мне держаться покрепче? Малфой преодолел желание стряхнуть ее с метлы, завалить на скамейку и целовать до тех пор, пока эти дразнящие нотки не исчезнут из ее голоса, сменившись отчаянными и нуждающимися. Он пожал плечами: — Можешь не держаться, Поттер, — он повернул голову и окинул ее таким откровенным взглядом, что ухмылка сползла с ее губ. Он довольно хмыкнул и добавил. — Я все равно тебя поймаю. Про метлы. Они говорят про чертовы метлы. Округлившиеся глаза Поттер стоили того, чтобы терпеть ее насмешки все это время. Малфой оттолкнулся ногами от дощатого пола трибуны, и они взмыли в воздух так резко, что будь это любая другая девушка, ее бы наверняка снесло с метлы. Малфой не сомневался, что Поттер сама прекрасно разберется, как удержаться, потому что ее несносный характер не позволял принимать помощь, а каждую попытку она воспринимала буквально как личное оскорбление. Он как раз резко развернул метлу, когда его брови удивленно приподнялись — руки Поттер обвили его талию, и она прижалась к его спине грудью. Горячее дыхание щекотнуло его ухо, а мягкий голос вытеснил шум ветра из сознания, заполняя все пространство: — Я все-таки, пожалуй, предпочту держаться. Не хочу отпускать. Малфой перестал повторять себе, что они говорят про полеты. На ужин они не успели. Честно говоря, они и не хотели. Все, о чем мог думать Малфой, это горячие влажные губы Поттер. Он врезался в них в тот момент, когда их ноги коснулись квиддичного поля после безумных полетов, и так и не оторвался, пока они вслепую добирались до восьмого этажа. Наверняка кто-то их видел, но особого значения это больше не имело. Все мысли вытеснял струящийся адреналин от полетов и пальцы Поттер, цепляющиеся за него так отчаянно, будто она действительно никогда не хотела отпускать. Малфой даже не видел, как проявилась дверь в Выручай-комнату. Он просто оттеснил Поттер в ту сторону, путая пальцы в ее волосах, а она не обернулась проверить, не врежется ли в стену. Конечно, не врежется. Он не позволит ей. Так и не оторвавшись друг от друга, они добрели до дивана, который с утра остался расстеленным. Малфой все еще чувствовал запах ветра в ее волосах и втягивал его в легкие так жадно, будто иначе не мог дышать. Поттер обрушилась на диван, все еще не отпуская его плечи, прямо в уличной мантии и гриффиндорском шарфе. На Малфое все еще оставалась слизеринская квиддичная форма. Но все это очень скоро перестало иметь значение.

***

Меня никогда не пугали ночные прогулки по коридорам Хогвартса. Сложно чего-то бояться в замке, который стал твоим вторым домом. Все здесь, несмотря на внешнюю холодность и стужу, пропитано теплом приятных воспоминаний и любовью. Все здесь всегда вопит о безопасности. Или так было раньше. Мои шаги отдаются эхом в полутемном коридоре. Факелы потрескивают на стенах, отбрасывая тени на каменные стены. Вокруг так тихо, будто в замке нет вообще никого. Но это, конечно, невозможно. Хогвартс всегда полон жизни, даже если происходит что-то ужасное. Я повторяю это про себя несколько раз, но не слышу даже храпа портретов. Собственная тень становится жуткой, и я поднимаю голову, решив смотреть строго перед собой. У меня нет ни единой причины испытывать это, но ужас медленно обступает со всех сторон, заползая в сознание и запуская свои гнилостные ледяные лапы между ребрами. По коже пробегают мурашки. Я уговариваю сердце не ускорять ритм, но пульс начинает стучать в ушах, постепенно переходя все разумные пределы скорости. Спокойно. Что за внезапный прилив трусости? Что за чудовищный позор для гриффиндорки? Тем более — для Поттер. Это всего лишь чертов коридор. Это Хогвартс. Это мой дом. Даже если здесь когда-то происходили вещи, которые оставили в памяти чудовищный отпечаток, это не повод приходить в ужас от простой темноты и тишины в коридоре. Прошлое должно оставаться в прошлом, иначе эти призраки будут вызывать во мне панику чаще и чаще, а такого я себе позволить не могу. Стиснув кулаки, я инстинктивно опускаю руку в карман мантии, нащупывая палочку. Родное древко тут же отдается знакомым успокаивающим теплом на коже. Мне бы выдохнуть и разжать пальцы, но я продолжаю цепляться за палочку, будто всерьез готовлюсь к тому, что кто-то нападет на меня посреди школьного коридора. Пусть даже после отбоя. Возможно, это не самая глупая предосторожность, но в этом году все иначе. Все угрозы — по крайней мере, внутренние — уже не могут причинить мне никакого вреда. Тишина облепляет со всех сторон, заползает в уши и заставляет пальцы плотнее стискивать палочку. Куда вообще я шла, Мерлин? Этот внезапный ужас перепутал все мысли и сбил меня с пути. Выдохнув, я сдуваю с лица кудряшку, поправляю сумку на плече и сворачиваю в коридоре. Наверняка в Выручай-комнате меня ждет Малфой, а я тут утопаю в беспричинной волне страха. Стыд какой-то. Пара шагов уносит меня дальше. Двери в кабинеты закрыты, в коридорах все еще никого нет. Звуки не появляются. Все, что остается, — негромкие удары маленьких каблучков по каменному полу. Бред. Может, замок уснул? Как в магловских сказках. Только вот я прекрасно знаю, что такой магии нет. Я уже собираюсь пройти к лестнице, когда взгляд приковывается к двери в кладовку. По шее тут же расползаются ледяные мурашки. Мне не нужно туда. Один раз я зашла в такую комнату, и это почти уничтожило меня. Зубы стискиваются. Я сжимаю палочку, мотнув головой. Думай иначе, Поттер. Не смей позволять страху побеждать. Я была в кладовках много раз. И у меня есть и светлые воспоминания о том, что там может происходить. Например, руки Малфоя под моей рубашкой, его пальцы в моих волосах и горячие поцелуи. Вряд ли сейчас я найду там что-то подобное, но и Нотта там обнаружить нет ни единого шанса. Он мертв. Ублюдок умер, и я не позволю его призраку лишить меня способности ходить по Хогвартсу без поглощающего мысли страха. Сириус как-то сказал, что храбрым тебя делает не отсутствие страха, а умение его перебороть. Я слышу слова крестного будто в своей голове, поэтому решительно шагаю в сторону темной двери. Пальцы немеют, словно отказываясь подчиняться требованиям мозга и открывать вход, но я заставляю себя ухватиться за ручку, а потом толкаю дверь от себя. Темно. Конечно, темно, Мерлин. Кто станет зажигать факелы в кладовке посреди ночи? Так и должно быть, идиотка. Но я же ведьма. И я больше не позволю себе делать глупости. Поэтому я зажигаю на кончике палочки лучик света и шагаю вперед, осматриваясь. Ряды полок с тряпками и ведрами, метлы и швабры в углу, чистящие средства. Все ровно так, как и должно быть. Кроме… Сердце сжимается и пропускает удар. В углу на полу валяется ворох черной ткани. Тоже тряпки? Мантия? Я делаю шаг ближе, и острый металлический запах оседает на слизистой, заставляя горло сжаться. Тело. Возможно, когда-нибудь мой мозг перестанет отключаться в такие моменты, но точно не сегодня. Я бросаюсь к вороху одежды, вцепляясь в него, и разворачиваю. Залитое кровью лицо не получается узнать. Кожа ледяная. По виду девочка была не старше третьего курса, и лужа крови на полу кажется такой свежей, что меня начинает подташнивать. В памяти вспыхивают другие тела. Одно, второе, третье. Кевин. Слезы сжимают глотку. Я мотаю головой, тряхнув девочку за плечи, но крики умирают на губах, потому что я четко ощущаю, что она мертва. Я ничем не могу ей помочь. В висках стучит сердца. Мои пальцы разжимаются, выпуская маленькое хрупкое плечико. Тело падает обратно в кровавую лужу с жутким шлепком, и негнущиеся ноги дергают меня наверх, заставляя встать. Я должна позвать на помощь. Должна бежать. Куда? К директору? Теперь это Снегг. К мракоборцу возле входа? К Гарри? К Малфою? Ноги делают боязливый шаг назад. Сознание мечется в ужасе, и я пячусь, пока не врезаюсь во что-то спиной, а потом это что-то начинает заваливаться на меня. Резко обернувшись, я уже не могу сдержать визг. Падая, еще одно тело в крови и школьной мантии прижимается к моей груди, рискуя утянуть меня за собой на пол. Мысль удержать его даже не возникает. Я просто вскидываю руки и делаю шаг назад, рубашка уже пачкается в чужой крови, а спина снова во что-то врезается. Новый поворот открывает мне такую же картину, только с другим телом. Визг срывает голос, пока я снова отшатываюсь, но в этот раз не получается сделать даже шаг, что-то сразу же останавливает меня со спины своим весом. Я пытаюсь вырваться, но словно из ниоткуда на меня снова и снова падают тела. Я уже даже не различаю лица, не понимаю, что происходит, изо всех сил пытаюсь прорваться к двери из кладовки, но меня зажимает со всех сторон телами, пока я не падаю на пол, а на меня снова и снова падают тела, рискуя задушить на полу кладовки. Палочка выпадает из рук, и я ничего не могу с ней сделать. Царапаюсь и толкаюсь, пачкаясь в чужой крови, и беззвучно вою, обезумев от ужаса, запаха крови и невероятности происходящего. К горлу толкается тошнота. Вес сверху снова добавляется, и у меня подламываются локти, на которых я удерживаюсь. Меня погребает под телами, и, сколько бы я ни пыталась освободиться, ничего не выходит. Воздух заканчивается. Я задыхаюсь вонью крови. В груди пылает огонь, губы жадно двигаются, пытаясь глотнуть хоть немного кислорода, но ничего не выходит. Я перестаю толкаться, оставив попытки отбросить тела и прорваться. В глазах начинает темнеть. В ушах пищит, все вокруг поглощает тьма, и чья-то окровавленная мантия трется о мою щеку, а новый удар веса сверху прибивает ногу к полу в неестественном положении, и от хруста закладывает уши. Боль острая и яркая. Лучше бы я тонула в крови. Никогда бы не подумала об этом, но это было куда гуманнее. Мысль прошивает сознание острой вспышкой. Где-то на задворках памяти вспыхивает уборная, которая снова и снова заполняется кровью. Тело подчиняется неосознанным приказам, и я замираю, перестав сопротивляться и пытаться выбраться. Я хочу, чтобы это закончилось. Так закончится быстрее. Где-то сверху, надо мной, тела продолжают падать на другие тела, придавливая меня все сильнее, а я не двигаюсь. Закрываю глаза и задыхаюсь, прекратив даже пытаться глотнуть воздух.

***

Малфой проснулся. Неприятное пробуждение. Что-то ткнулось ему в бок, а шорох простыней и невнятное бормотание заполнили сознание. Что-то щекотнуло щеку. Он даже не моргнул. Волнение быстрее стиснуло лапы на сознании, и он порывисто поднялся с подушки, садясь на диване. Взгляд тут же наткнулся на Поттер рядом, мечущуюся на простынях. В тонкой полоске лунного света она казалась почти белой, на лбу выступили капельки пота, черные брови острым контрастом хмурились и дрожали, а непривычно бледные губы пересохли и двигались, выпуская невнятные звуки. Мерлин милостивый, снова? Только он решил, что у них все может быть хорошо. Только он подумал, что они заслужили крошечный перерыв от беспробудного кошмара, в котором жили последние полгода. Малфой протянул руку, аккуратно касаясь ее плеча, и позвал: — Поттер? Не помогло. Где-то в глубине души Малфой и не надеялся, что поможет. Если это ее сны — а что еще, Салазар? — то он прекрасно помнил, как непросто вытащить Поттер из этого состояния. Но внутри тлела и подрагивала надежда, что это обычный ночной кошмар, и Поттер сейчас откроет глаза, поэтому Малфой бережно тряхнул ее за плечо снова. Какая глупость. С Поттер никогда и ничего обычного не бывает. Стоило признать это сразу. Малфой увереннее сел на диване, вцепляясь в оба ее плеча. Вид Поттер, такой несчастной, напуганной, бледной, явно страдающей, царапал ребра изнутри и стискивался на горле кольцом, мешая глотать. Пальцы холодели. Смотреть на нее было жутко. Напряженно выдохнув, Малфой дернул Поттер наверх и хорошенько тряхнул ее, в этот раз не жалея усилий. Ее голова дернулась, кудри взметнулись и упали, парочка прядей прилипла ко лбу. С пересохших губ сорвался мучительный полустон. Святой Салазар, Малфой видел столько жутких вещей за свою жизнь — особенно за последнее лето, — но эта картина все еще казалась ему самой ужасной. Паника просачивалась в сознание, начиная завладевать каждым уголком. Нет, так не пойдет. Он должен оставаться в здравом уме. Должен держаться за хладнокровный разум. Он потом испугается и начнет нервничать — когда Поттер откроет глаза и скажет ему, что она в порядке. По крайней мере прямо сейчас. Малфой затряс ее сильнее, а внутренности начали закручиваться в тугой колотящийся узел. Что ей снится? Что такое может сниться, что она не просыпается, что она так напугана, что она мечется по простыням, а на лбу выступает испарина? Что можно видеть, чтобы черные ресницы так мелко дрожали? Ничего не помогало. Малфой терял контроль над рассудком. Если так продолжится, он бросится либо к Снеггу, либо в гриффиндорскую башню и начнет будить Поттера. Святой избранный наверняка должен знать, что делать со своей сестрой, когда она похожа на призрака и отказывается просыпаться. Сердце колотилось так, что становилось больно. На мгновение в голову пришла мысль — как-то сработала пощечина. Но от представленной на секунду картины Малфою стало так мерзко, что он не смог. Его ладонь не ударила, а аккуратно коснулась бледной влажной щеки. Ледяная. Мерлин, она просто ледяная. Будто неживая. Ужас залил Малфоя до краев, и он двинулся вперед на одних инстинктах. Глупо, безрассудно, но паника уже стучала в висках, заглушая все здравые мысли. Малфой прижался губами к губам Поттер и вцепился в ее плечи с такой силой, что ее футболка смялась. Если бы она не спала, то наверняка издала бы болезненное шипение. И она его издала. Малфой сначала понял, что ее губы разомкнулись, а потом услышал этот звук. В любой другой ситуации он бы не захотел услышать, как Поттер шипит от боли, но сейчас был счастлив, когда звук проник в сознание. Малфой отстранился от Поттер, всматриваясь в ее лицо. Изумрудный взгляд скользнул по нему туманным прикосновением из-под дрожащих ресниц. Поттер тяжело дышала и выглядела так, будто только что пережила гонку на выживание, хотя все это время просто лежала в кровати. Ее грудь под футболкой тяжело вздымалась и опускалась. Не глядя вытянув руку, Малфой схватил с тумбочки палочку и призвал стакан с водой. Холодное стекло коснулось пальцев, и Малфой не стал отдавать стакан Поттер — она так дрожала, что он подумал, что ни капли не попадет ей в рот, если она попытается попить сама. Он прислонил край стакана к ее губам и наблюдал, как Поттер делает маленькие осторожные глотки, не сводя с него глаз. Больше всего на свете Малфою бы хотелось понять, о чем она сейчас думала. Что-то явно паршивое произошло, и они оба это знали, но Поттер просто сидела в полумраке Выручай-комнаты, смотрела на него и медленно глотала воду. Ее взгляд оставался непроницаемым — пугающая редкость, учитывая, что у нее всегда все на лице написано. Бледные тонкие пальчики бережно погладили его запястье. Только успокоившееся сердце снова ускорило ритм от этого мягкого нежного жеста. Малфой вздохнул и убрал стакан на тумбочку, а потом сел обратно и посмотрел на Поттер, пытаясь понять, долго ли они оба будут молчать. Ему не хотелось задавать идиотский вопрос. Ответ казался очевидным. Спрашивать такое — нелепая трата слов. Но Малфой все равно спросил: — Ты как? Поттер медленно кивнула, а потом неопределенно повела плечами. Что ж, уже неплохо — не стала врать, что все прекрасно, и делать вид, будто ничего не произошло. Она облизнула губы и уставилась на него так, будто ждала следующий вопрос. Мерлин милостивый, что за жестокая девушка? Неужели нельзя сказать все самой? Малфой медленно выдохнул, всматриваясь в лицо Поттер. Он сомневался, что хочет задавать вопрос. Еще больше он сомневался, что хочет знать на него ответ. Миллионы вариантов проскользнули в голове, но он все-таки взял себя в руки и тихо спросил: — Что случилось, Поттер? Она подобралась на диване, утыкаясь спиной в подушки, и облизнула пугающе бледные губы. Неопределенное движение плечами заставило футболку съехать. Поттер беззвучно вдохнула, и ее слова разлились по темной комнате полушепотом: — Кошмар приснился. Салазар, блять, неужели? Малфой с трудом, но все-таки преодолел желание встряхнуть ее за плечи и напомнить, что он не идиот. Напомнить, что она может ему доверять. Напомнить, что они вместе прошли уже столько, что ни один сон не сможет ничего изменить. — И что? — напряженно спросил Малфой, осознав, что молча ждать ее ответов нет смысла. Взгляд Поттер утратил осознанность и соскользнул с лица Малфоя — плохой знак. Малфой слегка подался вперед, чтобы она могла почувствовать, что он все равно рядом. Что она, Мерлин ее дери, может говорить все, что думает. Что он хочет знать и имеет на это полное право. Кудряшка перечеркнула лицо Поттер, когда она произнесла непривычно охрипшим голосом: — Кажется, мы все умрем, Малфой. Малфой моргнул. Уставился на нее, с десяток секунд не отводя взгляд от ее лица, а потом качнул головой, запуская пальцы в свои волосы и выдохнул: — Да твою ж мать, Поттер.

***

Мы не обсуждали это с утра, и я так благодарна Малфою за отсутствие дополнительных вопросов, что все утро смотрю на него, как на чудо. Да он и есть чудо в моей жизни, если уж начистоту. Не знаю, что за подарок Мерлина заставил его ничего не спрашивать. В самом деле, после того, что я сказала, было бы справедливо, завали он меня сотней вопросов и вытягивай каждый невнятный ответ, но Малфой ничего не делает. Ночью он просто прижал меня к себе и просидел так, укачивая меня и успокаивая, пока я не уснула, а утром мы ни обмолвились ни словом, будто ничего и не было. Но оно было. И мы оба это прекрасно знаем. Может, Малфой не хочет омрачать приятные дни неизбежным кошмаром, а может, он просто понимает, что я не могу сказать ему ничего более внятного. В самом деле, что мне ответить? Что во сне меня завалило трупами и я задыхалась под ними, поэтому решила, что нам всем конец? Звучит потрясающе. Я стараюсь не думать о сне, но в голове снова и снова всплывает мысль, что нужно рассказать Гарри. Брат всегда серьезно относился к моим снам, и я напоминаю себе, что если кому и можно доверять, так это ему. Несправедливо скрывать от него такое. Но я смотрю, как за завтраком Гарри ласково отбрасывает прядь волос с лица Джинни и целует ее в щеку, и не могу заставить себя сказать, что мне приснился вестник какого-то очередного ада в этой милой школе. Да и никогда нельзя исключать, что это был просто сон. В моей жизни столько всего произошло, что кошмары — это меньшее, чем может отплатить моя нервная система. Я решаю для себя, что пока сон не повторился, я не буду воспринимать его как предупреждение. Так что это будет проблема той меня, которая сегодня ночью будет ложиться спать и бояться, что снова увидит то же самое, а не нынешней. Нынешняя я, выйдя из кабинета трансфигурации за руку с Малфоем, врезаюсь в стену неподалеку после того, как он оттаскивает меня подальше от потока студентов и врезается в мои губы своими. Это кажется сказкой. Лучшим сном в моей жизни. Мы посреди коридора в дневное время, пусть и чуть дальше от всеобщей оживленности, а Драко Малфой вжимает меня в стену и целует так напористо, что дыхание перехватывает и сердце рискует вырваться из-под ребер. Я запускаю пальцы в его волосы, и гладкий шелк отдается удовольствием в сознании. Или это руки Малфоя, сминающие мою рубашку на талии под мантией. Он сжимает меня так крепко, целует так яростно, будто старается наверстать все наше упущенное время и заранее нагнать все то, которое мы потеряем в будущем. Словно этот поцелуй выгонит из головы все неприятные мысли. Словно мы сможем не думать ни о моих снах, ни о том, что происходит за стенами Хогвартса. Не знаю, как с ним, но со мной план работает идеально. Я действительно не могу думать ни о чем, кроме его холодного аромата и горячих рук. Его язык сталкивается с моим, и Малфой прикусывает мою нижнюю губу, затягивая ее в свой рот. Я выгибаюсь и закрываю глаза, задыхаясь и проваливаясь в нетерпеливое предвкушение. И плевать, что мы в коридоре. На все плевать. Я буду наслаждаться каждой гребаной секундой, в которой существует только Драко Малфой. Пара крепких рук обвивает мою талию и отдергивает от стены. На мгновение утратив опору, я сдавленно выдыхаю, но тут же перестаю заботиться обо всем, кроме поцелуев Малфоя, потому что он не останавливается, а я точно знаю, что он не позволит мне упасть или врезаться во что-то. Малфой оттесняет меня куда-то, наступая, и я послушно делаю маленькие шажки назад, подчиняясь направлению, которое он задает. Гул голосов отдаляется от нас все сильнее, но, если начистоту, я и так уже ничего не слышу, кроме нашего слившегося дыхания и грохота сердца в ушах. Моя спина упирается в деревянную поверхность, и Малфой просовывает руку за мою поясницу, толкая дверь так, что я чуть не проваливаюсь в полумрак подсобки. Сердце колотится, обезумев. Мне хочется только одного — чувствовать его ближе, острее, сильнее, чтобы ничто больше в мире не имело значения. Язык Малфоя проскальзывает по моей нижней губе, и он отстраняется на пару дюймов, только чтобы заглянуть мне в лицо. Теплые ладони обхватывают мои щеки. Малфой смотрит на меня, удовлетворенно улыбаясь, и повторяет большим пальцем очертание моей нижней губы, бормоча: — Обожаю, когда ты такая растрепанная и не способная соображать. А я обожаю, когда серые радужки темнеют и его желание так очевидно, что я чувствую его каждое клеточкой, всем телом. Я запускаю пальцы в платиновые волосы, блаженно выдохнув. Малфой инстинктивно приподнимает голову, подаваясь навстречу моему прикосновению, а я уже тянусь второй рукой к его галстуку, не заботясь о приоткрытой двери. Я уверена, что он сейчас ее закроет. Я как раз жадно впитываю каждую черточку его лица — приоткрытые бледные губы, напряженные челюсти, выдающиеся скулы и идеальную линию носа, — когда что-то во взгляде Малфоя меняется. Секунда. Мгновение. Подчиняясь моему прикосновению, он запрокидывает голову, отрывая взгляд от моего лица и отправляя его куда-то за мое плечо, а потом туман в серых радужках растворяется. Быстро. Так резко, что у меня перехватывает дыхание. Когтистая лапа дурного предчувствия скручивает внутренности еще до того, как руки Малфоя сгребают мою талию. Он резко разворачивает меня и толкает в сторону двери, практически выставляя из подсобки. Из его голоса исчезает придыхание и хриплые нотки, остается только ледяная требовательность: — Выйди, Поттер. Я застываю. Сердце останавливается и моментально проваливается в желудок. Что там? Мерлин милостивый, только не что-то ужасное снова. Сколько можно? Почему сейчас? Малфой выпускает меня, разворачиваясь и вытаскивая палочку, но я дергаюсь за ним, и он тут же снова смотрит на меня. Серые глаза сужаются: — Во имя Мерлина, Поттер, просто… Поздно. На кончике его палочки уже вспыхивает свет, разгоняя мрак в углу подсобки, и у меня закладывает уши. В горло толкается тошнота. Я сдавленно выдыхаю и резко оглядываюсь, будто на меня сейчас со всех сторон действительно начнут валиться трупы студентов. Потому что в углу подсобки ворох форменной мантии выглядит точь-в-точь как в моем сне. Игнорируя протест Малфоя и его руку, толкающую мою талию, я на негнущихся ногах шагаю в сторону одежды. Ругань Малфоя звучит словно из-под воды. Время теряет очертания, и я оказываюсь на коленях перед телом за смазанное мгновение, хотя уже прекрасно знаю, что там увижу. Некуда торопиться. Это просто лишено смысла. Тут уже ничем не помочь. Моя рука все равно тянется к телу, разворачивая его, и от воспоминаний из сна становится тяжело дышать. Я втягиваю воздух носом, плотно стиснув зубы, и борюсь с волнами тошноты. Девочка не старше третьего курса. Нашивка Пуффендуя на мантии. Светлые пшеничные волосы. Лицо, залитое застывшей кровью. Мне кажется, что я снова проваливаюсь в сон. Все вокруг перестает существовать. Голова кружится. Кажется, я сейчас свихнусь. Нет, Мерлин, пожалуйста. Только не снова. Я не переживу еще один прошлый год. Сколько можно? Это не должно происходить. Все, кто получил Метки, уже закончили так или иначе. По крайней мере, Малфой так сказал. Что это? Очередные новички? Или это никак не связано? Что нам делать? Нам и в прошлом году никто не помогал, а в этом все стало только хуже. Мы обречены просто смотреть, как наших товарищей кто-то убивает, оставаясь безнаказанным и неуловимым. Наших младших. Почему никто из них не бьет по студентам старше четвертого курса? Это какое-то изощренное послание или простая трусость, потому что старшие имеют хотя бы крошечный шанс постоять за себя? Я была права. Мы все умрем. В ушах пищит так сильно, что я не слышу ни единого звука больше. Паника облепляет плотной непробиваемой коркой. Дыхание становится поверхностным и совсем не наполняет легкие кислородом. Я пытаюсь вдыхать, но это не помогает. Головокружение усиливается. — Да твою мать, Поттер! Пара рук вцепляется в мою талию и дергает тело наверх, пытаясь поставить меня на ноги, но они не держат. Малфой прижимает мое тело к своей груди и резко разворачивает меня, выталкивая из подсобки и выходя вместе со мной. Дверь за ним захлопывается. В коридорах становится тихо. Что случилось? Хогвартс осознал потерю или просто начался следующий урок и все ушли на занятия? Ладони Малфоя обхватывают мои щеки, и он сближает наши лица, пытаясь перехватить мой расфокусированный взгляд. Я заставляю себя вдохнуть и выдохнуть. Нужно взять себя в руки. Это не первая смерть, которую я вижу. Не первое тело, которое я нахожу. Нужно прекратить истерику. Мерлин, будто к такому можно привыкнуть. Однако Малфой выглядит так, словно не просто привык, а сталкивается с таким буквально каждое утро. Его взгляд, прямой, осознанный и расчетливый, вцепляется в мое лицо. Бледные губы разжимаются, и он начинает медленно и раздельно выговаривать каждое слово: — Слушай меня внимательно, Поттер. Сейчас ты поднимешься в свою гостиную так, чтобы тебя видело как можно больше студентов. Сядешь там и будешь заниматься своими обычными делами. Поболтаешь с братом или еще что-то такое. Можешь пойти куда-то с ним и все ему рассказать, но только чтобы кто-то видел вас вместе. Ты… С губ слетает сдавленный выдох. Я слишком четко и резко осознаю, что он делает. Что он пытается сделать. Малфой медленно кивает, перехватив мой взгляд и отыскав там отголоски понимания. — Да. Ты находила всех погибших студентов. Тебя не должны тут видеть, — стиснув мои пальцы, он сближает наши лица, и сквозь ледяную маску самоконтроля пробиваются волнение и умоляющие нотки. — Позволь мне позаботиться о тебе. Пожалуйста. Дай мне тебя защитить. Я должна вырываться и кричать, что мне не нужна защита. Я же Поттер, Мерлин меня дери. Я должна уметь постоять за себя, должна смотреть на все без страха, должна заботиться о других. Или не должна, если рядом есть кто-то, кому я действительно могу доверять? Малфой медленно кивает и заправляет мне за ухо прядь волос: — Умница. Ты все понимаешь. Я знаю, что ты все понимаешь, Поттер. Просто… дай мне все уладить, ладно? Он опускает руку и аккуратно подталкивает меня вперед по коридору, но я стискиваю рукав его мантии. Взгляд цепляется за слизеринский галстук, который я хаотично развязывала собственными пальцами всего пару минут назад. Как я могу просто оставить его здесь? Как я могу позволить ему самому разбираться с этим кошмаром? Как я могу оставить Драко Малфоя с телом пуффендуйской младшекурсницы? Волна тревоги проходит по мне, встряхнув все мысли, и я сипло начинаю: — Но как же… ты… — слова путаются, и я не знаю, как объяснить это, не озвучивая то, что озвучивать в стенах Хогвартса, когда кто угодно может оказаться рядом, точно не стоит. — Мне хотя бы нечего скрывать, Малфой. Тебе ввязываться в это опаснее. Тебя точно не должны видеть… рядом с погибшими студентками. Мерлин милостивый, в кого я превратилась? Через пару шагов от меня лежит тело девочки, все лицо которой залито кровью, а я думаю о том, какие это может принести неприятности Малфою. Когда я стала такой омерзительно практичной? Прямо как он. Отвращение к себе скручивает внутренности, но взгляд Малфой ожесточается и выдергивает меня из самоуничижительных мыслей. Он наклоняет подбородок и тихо, размеренно, словно неразумному ребенку, поясняет: — Кажется, ты снова забываешь, как все сейчас происходит, Поттер. Мне ничего не будет. Я сейчас в гораздо более выгодном положении, чем ты. Меня никто не тронет, — его большой палец аккуратно поглаживает мое запястье, и этот жест оказывается чудовищно успокаивающим. — А вот тебе не стоит давать им ни единого повода воспользоваться тобой. Ты сейчас… Он облизывает губы и замолкает, не решаясь озвучить то, о чем думает. Считает, что это меня оскорбит. Но я не оскорбляюсь. Осознание оглушает меня, разбивая на части, и я заканчиваю за Малфоя сама: — Более уязвимая. И могу подставить под удар всю свою семью. Вот так просто. Попасться не тем людям, которые маскируются за личинами добропорядочных мракоборцев. Натолкнуться на кого-то, кто сможет если не обвинить меня в чем-то, то, например, назвать меня важным свидетелем, которого нужно допросить в другой обстановке. И я вполне могу оказаться не в здании Министерства после этого, а где-то, где никто и никогда меня не найдет. Стать тем рычагом давления на мою семью, который закончит всю эту войну без лишних проблем. Мерлин милостивый, как это жалко. Малфой медленно покачивает головой и касается губами моего виска: — Не уязвимая, Поттер. Слишком ценная, чтобы рисковать по таким глупостям. Мило. Драко Малфой действительно решил удариться в семантику, чтобы утешить меня. Какое вообще я имею право нуждаться в утешениях, когда через дверь от нас в подсобке лежит труп студентки? Сглотнув, я медленно киваю и делаю шаг от Малфоя. Мои пальцы аккуратно проскальзывают по его щеке, прежде чем рука опускается. Я облизываю губы и выдыхаю: — Я поняла. Я тебя услышала. Я буду ждать тебя в Выручай-комнате после ужина. Так подойдет? Облегчение Малфоя физически ощутимо — меня словно с ног до головы омывает им, когда он выдыхает, и напряжение немного соскальзывает с его плеч. Малфой кивает. Я шагаю от него спиной еще раз и, поджав губы, чтобы они не дрожали, тихо прошу: — Береги себя. Пожалуйста. Малфой выдавливает улыбку. Мерлин милостивый, он так редко улыбается, но делает это прямо сейчас, чтобы я не волновалась за него. Будто это сработает. Будто в нашей проклятой реальности можно представить хоть одну гребаную секунду, когда мне не приходится переживать за своих близких. — Я буду в порядке, Поттер. Обещаю. После ужина я буду тебя обнимать, — он кивает и, стряхнув палочку, добавляет. — Не беги. Иди так, будто только что потрясающе хорошо провела время со своим парнем. Не могу поверить, что в его глазах на мгновение вспыхивают самодовольные искорки. Как ему, во имя Годрика, удается шутить о таких вещах сейчас? Видимо, он влияет на меня гораздо хуже, чем я смела предположить, потому что, несмотря на смесь ужаса, отвращения к себе и волнения за него, уголки моих губ на мгновение вздрагивают.

***

Мы пообедали с Гарри. Потом посидели в гриффиндорской гостиной почти полчаса на виду у всех. Я понятия не имею, как я выдержала так чудовищно долго, но потом мое терпение иссякло, и я утащила брата на улицу, позаботившись о том, чтобы все слышали, что я хочу с ним прогуляться. И уже на скамейке под пожелтевшей рябиной, раскинувшей ветви над нами, я выпаливаю Гарри правду обо всем, что произошло, беспокойно вертя в пальцах сигаретный фильтр. — Какого хрена, Рони? — Гарри рявкает, уставившись на меня так, будто я сказала, что своими руками убила эту студентку. — И ты больше часа молчала и мило болтала со мной? Да как ты вообще… — А что бы ты сделал? — я возмущенно поджимаю губы, уставившись на него. — Побежал бы туда, и мы бы вместе создали папе и Сириусу еще больше проблем, чем у них уже есть? Слова вязнут на языке, оседая пепельным привкусом. Я не верю, что они выходят из моего рта. Это какой-то идиотский сон. Гарри вцепляется пальцами в переносицу, жмурясь, а потом затягивается сигаретой и медленно выдыхает. Заведя руку за голову, он растрепывает волосы на затылке и качает подбородком, протягивая тише: — Вот дерьмо. Ты говоришь, как Малфой. Мерлин, лучше бы брат швырнул в меня круциатусом. С самой первой секунды, когда я поняла, что потонула в серых радужках, я боялась этого больше всего. Превратиться в него. Взять от него хоть что-то, потому что я презирала и ненавидела его самую суть. И что теперь? Посмотрите на меня, Годрик. Махнув рукой с сигаретой, я перевожу на Гарри настороженный взгляд, оборонительно уточняя: — Как Малфой — это как? Столько вариантов, что мысли разбегаются. Подло. Трусливо. Лицемерно. Бездушно. Все они ранят в самое сердце, противоречат всему, что во мне было, всему, во что я верила. Гарри наклоняет голову к плечу и тяжело вздыхает: — Разумно. Слишком разумно. Что ж… Потрясающе. Уставившись на Гарри, я открываю и закрываю рот, а потом отвожу взгляд. Это тоже оскорбление? Или он только что похвалил меня за мысли, которые никогда бы раньше не появились в моей голове? Да фестрал его знает. Время для самокопаний не самое подходящее, и я отказываюсь об этом думать. Имеет значение только то, что у меня был выбор, и я его сделала. И вот я здесь. Сижу под рябиной, смотрю на скрючившиеся опавшие листья под ногами, и тревога скребется под ребрами с каждой секундой тишины, разрастающейся между мной и Гарри. Я бросаю короткие взгляды на брата, но не могу понять, о чем он думает. Он меня презирает? Не похоже. Вообще не похоже, что он думает о моих изменениях. Гарри выглядит слишком сосредоточенным, но я впервые за долгое время не могу даже предположить, что у него в голове. Как же это раздражает. Даже когда мы докуриваем, брат не торопится говорить. Мне начинает казаться, что эта пытка молчанием продлится до самого ужина, и не сказать, что я считаю, что не заслужила. Хотя, Мерлин, да какого фестрала? Я уже открываю рот, чтобы прямо спросить у Гарри, в чем дело, когда он поднимает голову и сталкивается с моим взглядом. Нет на его лице ни осуждения, ни недовольства. Только хмурые сведенные брови и полная сосредоточенность, а в глубине изумрудных радужек что-то плещется. Черт. Я знаю этот взгляд. Знаю, что он значит. У меня такой же, когда я что-то задумала и решила. Прежде чем я успеваю сменить вопрос и задать его, Гарри разглаживает складки на школьных брюках и произносит, понизив голос: — Мы должны что-то с этим сделать. Раз они не могут или не хотят нас защищать, мы должны защититься сами. Или, по крайней мере, защитить младших. Так не может продолжаться. Что-то вздрагивает и разливается внутри. Такое уже было. На пятом курсе. Да и до этого. Мы постоянно попадаем в какое-то дерьмо и пытаемся сделать его более выносимым. Гордость. Вот, что это. Потому что у Гарри всегда есть решение. Потому что Гарри всегда знает, что нужно делать, и всегда готов действовать. Потому что он никогда не будет сидеть сложа руки и смотреть, как младшекурсники умирают у нас под носом. Я медленно киваю, не имея ни малейших возражений. Наверное, он придумал новую версию Отряда Дамблдора или, может, просто решил собрать старый состав. Это было бы неплохо. Мы могли бы назначить дежурных, следить за младшими и убедиться в том, что они в безопасности. — Рони, — голос Гарри такой серьезный, что я моргаю, вырвавшись из своих мыслей, и быстро поднимаю голову, уставившись на него. — Я сейчас собираюсь задать вопрос, и ты не должна воспринимать его как оскорбление. Я обещаю, что больше ничего подобного спрашивать не буду, но сейчас спрошу. Желудок скручивает неприятным предчувствием. Будь я проклята, если такое вступление может предвещать хоть что-то хорошее, а не очередную катастрофу. Во рту разливается кисловатый привкус, но я сглатываю его и, встретив взгляд брата, медленно киваю. Что такое, в конце концов, он может спросить? О, Мерлин. Метка Малфоя. У меня закладывает уши от паники как раз в тот момент, когда Гарри принимает мой кивок и раздельно, выговаривая каждый чертов звук, спрашивает: — Ты уверена, что Малфой и Забини не имеют отношения к этим смертям? Ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что они не представляют угрозу для студентов и так же заинтересованы в том, чтобы остановить это? Сердце проваливается в желудок так стремительно, что меня начинает подташнивать. Даже не знаю, было бы лучше, если бы он спросил про Метку? Мерлин, что я должна отвечать? Он обещал задать вопрос, а не три, каждый из которых требует от меня собраться с мыслями и взвешивать слишком многое. Облизнув губы, я молчу пару минут, а потом медленно поднимаю голову, встречая взгляд Гарри: — Уверена, что отношения к этим смертям они не имеют. Уверена, что они заинтересованы в том, чтобы это остановить. Из брата вырывается горький смешок. Он покачивает головой и выдыхает: — Ты научилась быть крайне избирательной в словах, Рони. Он правда влияет на тебя больше, чем я думал. И я снова не знаю, оскорбление это или похвала. Я поджимаю губы, мотнув подбородком, и вздыхаю: — Гарри, я… — Нет, — он перехватывает мою руку и ободряюще сжимает ее. — Этого достаточно. Я думаю, для начала этого хватит. Не говори больше ничего. Если это не спасение Мерлина, то я не знаю, что это, потому что все, что я могла бы сказать, только усугубит. Я знаю их тайны. Но я точно знаю, что ни Малфой, ни Забини, не убивали девочку, которую мы нашли сегодня. И я точно знаю, что Малфой хочет, чтобы смерти прекратились. Не из-за сочувствия. Не из-за того, что его заботят жизни студентов. Уж точно не жизни тех, в чьих жилах течет не чистая кровь. И, может, даже не из-за того, что это ставит под угрозу его факультет, за который он несет ответственность. Он готов прикладывать усилия, чтобы прекратить это, потому что это влияет на нас. На меня и на него. Открытие не самое обнадеживающее, но, в конце концов, я знаю наверняка, что эта мотивация надежнее всего, что есть в этом мире. Большее Драко Малфой никогда бы не смог предложить. Я киваю Гарри, а он задумчиво заглядывает мне за плечо: — Я соберу всех остальных старост и их заместителей. Передай им, где и когда мы собираемся. На мгновение мне кажется, что я сошла с ума, потому что Гарри не мог такого сказать. Он просто не может вот так взять и впустить в это еще и Слизерин. Что бы ни происходило. У него нет ни единой причины менять свое мнение и отбрасывать ненависть, которая строилась и укладывалась между нами годами. — Ты им доверяешь? — я тихо спрашиваю, пытаясь перехватить его взгляд. Гарри смотрит на меня и поводит подбородком: — Нет. Я доверяю тебе, — во мне что-то обрывается и падает в желудок. Сердце. — А ты им доверяешь. Мне этого достаточно. Значит, будет достаточно и остальным.

***

Мы как будто снова организовываем вечеринку Слизнорта. Компания, по крайней мере, та же самая, и это почти заставляет меня улыбнуться. Веселого мало. Просто безумие. Несколько месяцев назад мы сидели со старостами всех факультетов в кабинете Слизнорта и обсуждали, как устроить потрясающую встречу выпускников, а теперь сидим и прикидываем, как можно защитить младшекурсников, которые снова и снова страдают от того, что слабее. — Можно учить их. Тренировать, — неуверенно предлагает Гермиона. Все взгляды перемещаются на нее. Обычно Грейнджер вносит все свои идеи с таким видом, будто лучше и придумать нельзя, но сейчас она раздраженно морщит нос. Готова поклясться, это из-за того, что Малфой закатывает глаза. Они с Забини и Паркинсон сидят обособленно от остальных, и я, сидя на стуле в полукруге рядом с Малфоем, чувствую себя мостиком. Просто удивительно, учитывая, что никто, кроме Гриффндора, в открытое противостояние с ними никогда не вступал. Однако сейчас что-то случилось. Никто не рискнул ни слова сказать, ни спросить, что они тут забыли, но напряжение в воздухе такое отчетливое, что я постоянно ерзаю на стуле, боясь, что воздух действительно начнет трещать. И, Мерлин милостивый, в этот раз создать взрыв рискую даже не я. Если это не доказательства того, насколько плохи дела, то я даже не знаю, что это. На самом деле, все трагически очевидно. Жертвы на всех факультетах. На всех, кроме Слизерина. И дело даже не в подозрениях. Дело в том, что их винят за отсутствие утраты, и меня от этого начинает подташнивать. — Не вариант, — покачав головой, отвечает Энтони Голдстейн. — Даже если отбросить все проблемы с тем, где и как учить такое количество студентов, они просто не смогут. Часть из них будет физически не готова освоить такие чары, а те, кто сможет создать их в классе, будут слишком впечатлены своими навыками, но в настоящей ситуации это сыграет против них, потому что они все равно будут слабее. Умники, Мерлин бы их побрал. Когтевран вечно отметает варианты, выдавая аргументы, с которыми не поспорить. И ведь вот он прав. Голоса снова сливаются в неразделимый гул, когда все разом начинают говорить. Я смотрю в серую стену Выручай-комнаты, где мы собрались. Здесь сейчас ничего, кроме стульев, стоящих полукругом, и скромный интерьер будто показывает, насколько странно и неестественно то, что мы делаем. Защищать младших нормально. Ненормально, что нам действительно приходится это делать. Никто не говорит ничего полезного. Все спорят и заполняют пространство бессмысленными разговорами, от которых мысли путаются и не получается придумать ничего здравого. Я раздраженно поджимаю губы и перевожу взгляд на слизеринцев. Малфой, Паркинсон и Забини молчат. Единственные. Будто их это не касается. На самом деле, я бы действительно так подумала, если бы знала их хуже, но дело в другом. Они просто не из тех, кто будет болтать, лишь бы заполнить невыносимую тишину. Внутри растет и царапается тревога. Я перестаю с ней справляться. Мы должны что-то придумать. Должны что-то предложить, должны найти какое-то решение. Отчаянная потребность сделать хоть что-то заставляет меня бросить на Малфоя умоляющий взгляд. Он тут же перехватывает его, будто ждал. Платиновые брови приподнимаются в немом вопросе. Никогда бы не подумала, что смогу общаться с ним без единого слова посреди толпы студентов, передавая что-то отличное от «да пошел ты на хрен». Но сейчас молчаливая мольба сделать хоть что-то настолько очевидна, что Малфой тянется ко мне и ободряюще сжимает мою руку. — Надо организовать патрули, — его голос так легко пресекает все споры, что мне хочется повернуться и коснуться губами его губ. Я не понимаю, как Малфой делает это. Всегда. Везде. Они сидят здесь, как чужие, как маленький островок слизеринцев среди Хогвартса, но стоит ему заговорить, как все замолкают и готовы слушать. Или не совсем все. Рон открывает рот, но Гарри быстро качает головой, не позволяя ему заговорить, и все смотрят на Малфоя, ожидая, чтобы он развил мысль. Он будто наслаждается этим, Мерлин. Будто для него это особый вид удовольствия — знать, что все смотрят и готовы слушать каждое слово, которое он скажет. Лениво отбросив с лица прядь платиновых волос — Годрик, в одном человеке просто не может умещаться столько самолюбия, — Малфой окидывает всех таким взглядом, будто предлагает самую очевидную на свете вещь, до которой мы должны были дойти в самую первую секунду, как здесь собрались. — Как дежурства старост, только больше. Нападают в основном по вечерам или ночами, — он говорит это так легко, будто все это совершенно естественно. Черт, кажется, для нас это действительно уже стало обыденностью. — Мы должны убедиться, что после семи младшие ходят только в сопровождении старших, а после отбоя не покидают свои гостиные. — Это очень затратно по времени и усилиям, — начинает Голдстейн, покачав головой. Я сужаю глаза и бросаю на него раздраженный взгляд: — Серьезно, Энтони? А хоронить студента за студентом не затратно, а? Блять. Я тут же понимаю, что перегнула, потому что в Выручай-комнате повисает мрачная тишина. Я вовсе не хотела еще сильнее нагнетать. Я знаю, что мы все растеряна и напуганы и совершенно не знаем, что делать со всем этим дерьмом, которое валится на нас раз за разом. Гарри бросает на меня ободряющий взгляд. Малфой сжимает мою ладонь. Ух ты. Кто бы мог подумать, что я могу получить одновременную двойную поддержку от них. Энтони неловко ерзает на стуле и бормочет: — Да, Рони, ты права, прости. Ох, святой Мерлин, вот только извинений мне не хватало. Уж точно не в этой ситуации. Я перевожу неуверенный взгляд на Годстейна и быстро киваю, стараясь оградиться от этого ненужного всплеска. Лучше бы я молчала, чем послужила причиной ледяной траурной тишины. Лучше бы все продолжали ссориться и ругаться. Лучше бы комнату заполняли идиотские бессмысленные предложения. — А что со старшими? — неуверенно подает голос Ханна Аббот. Она поправляет светлые косички и добавляет. — Я имею в виду… если старшие несут ответственность за младших, значит, что бы ни происходило и кто бы это ни делал, в случае нападения они должны будут их защищать, — Ханна опускает взгляд и все-таки говорит то, что и так уже понятно из ее слов. — А если им не хватит сил? Тогда начнут погибать старшие. Отлично. Звучит примерно так, будто мы в западне. Не могу поверить, что все наши попытки выбраться из этой дерьмовой ситуации выглядят так нелепо и безнадежно. — Если старшие не могут за себя постоять, значит, они не могут за себя постоять, — голос Малфоя такой спокойный и взвешенный, будто то, что он говорит, нормально. Черт. Это совершенно ненормально. Но, похоже, это правда, которую всем нужно услышать. Я лично к ней совершенно не готова, хотя и без того знала, что дела у нас обстоят просто отвратительно. Комнату снова заливает гадкая тишина. Фреда с Джорджем очень не хватает. Они всегда знали, как это исправить и сделать все менее мрачным. Мерлин, мы не должны этим всем заниматься. Мы не должны вообще быть в такой ситуации. Я начинаю верить во все, о чем говорили взрослые. Дамблдор бы этого не позволил. При нем бы до такого не дошло. Хочется врезать себе отрезвляющую пощечину. Бред. Убийства начались именно при нем, и не похоже, что он смог хоть что-то сделать с этим. Я вообще не уверена, что его сильно волновали смерти ничего не значащих студентов, пока их было немного. Необходимость сказать хоть что-то и прервать это напряжение заставляет меня поерзать на стуле и поднять голову: — Никто не будет нападать на группы. Судя по всему, нападают именно на одиночек. Свидетелей ведь нет, тело, — я сглатываю, слово оставляет на языке пепельный привкус, — всегда одно. Мерлин знает, откуда я это взяла. Еще менее понятно, откуда я взяла уверенность, которую вложила в голос. Может, тот, кто это делает, нападал на одиночек, но если их не будет, он станет нападать на целые группы. У меня нет ни единой причины быть уверенной хоть в чем-то, но я должна была попытаться. Теперь во мне закручивается вина за надежду, которая может оказаться ложной. Хуже того, она может сослужить дурную службу и уменьшить внимательность остальных. Отлично, Поттер. Лучше бы молчала. Однако взгляд Ханны проясняется, и она посылает мне благодарную улыбку. Этого более чем достаточно, чтобы я почувствовала себя лучше. В конце концов, все тут прекрасно понимают, что никто не может давать никаких гарантий. Мы не знаем, что происходит. Судя по тому, что говорит мне Малфой, даже он не знает. — Ладно, — Гарри хлопает себя по коленям. — Мы поступим так. Старосты сообщат новости своим факультетам и проследят, чтобы до всех младшекурсников дошло, что это не шутки и им действительно стоит ходить вечером только со старшими. Нужно будет составить списки дежурств. Можно брать любых старшекурсников, которые захотят, но никого не заставлять. Не хватало еще… Гарри замолкает, не договорив, но смысл и так понятен. Не хватало еще, чтобы кто-то погиб, следя за порядком, когда даже не хотел в этом участвовать. Все приходят в движение. Это всегда работает. Гарри умеет если не подбодрить остальных, то выдать задание, которое требует немедленного выполнения, и тяжелая мрачная аура рассыпается под звуками отодвигающихся стульев, шагов и прощальных слов. Гораздо проще вынырнуть из оцепенения ужаса, когда у тебя есть конкретное дело. А их теперь действительно у всех достаточно. На ближайшие месяцы, похоже. Я вздыхаю, провожая взглядом старост Пуффендуя и Когтеврана. Рон с Гермионой переглядываются и, подойдя к Гарри, что-то ему говорят. Брат бросает на меня короткий взгляд, кивает, и они втроем шагают к выходу. Блейз с Панси ни с кем не прощаются, с теми же непроницаемыми лицами поднимаясь со стульев. Разве что Забини все-таки поворачивается ко мне и оставляет вежливый кивок. Проходит не больше пяти минут, когда я понимаю, что мы с Малфоем остались вдвоем сидеть в круге из пустых стульев. Настоящие чудеса такта. Нас действительно оставили наедине? Или мы сами остались тут? Да какая разница, Мерлин? Длинные пальцы касаются моей ладони, поглаживая, и низкий бархатный голос заставляет меня повернуться к Малфою: — Ты как? И что я должна отвечать? Я чувствую себя так, будто мы попали в дурной сон. На самом деле, будто мы все шагнули в мой кошмар. И это так чудовищно похоже на правду, что я не могу перестать думать о том, что все наши усилия, как бы мы ни старались, окажутся тщетными. Нет, Годрик, нет. Я точно не имею права на такие мысли. Если я сдамся, то все развалится. Я на протяжении шести лет в Хогвартсе только и делала, что убеждала всех, что мы справимся с чем угодно. Неужели я рассыплюсь первая, когда дела примут действительно паршивый оборот? — Я поражена тем, что мы все тут собрались, — уклончиво отвечаю я. Малфой усмехается, поглаживая мои пальцы. Его взгляд внимательно проходит по моему лицу, но не выискивает признаки обмана. И так очевидно, что это ответ не на тот вопрос, который он задал. — Знаешь, это ведь из-за тебя. Если бы не ты, никого из Слизерина здесь не было бы. Да, пожалуй. Их ведь не было с нами на пятом куре, когда мы собрали Отряд Дамблдора. Более того, они были на противоположной стороне. Они нас отлавливали. Они буквально жаждали испортить то, что мы построили. Я облизываю губы. Мне так не хочется ступать на эту скользкую дорожку. У меня была всего пара дней после кромешного ада многих месяцев, в которые я могла насладиться обманчивым ощущением покоя. И что теперь? Я всерьез собираюсь испортить это факультетской враждой? Мерлин, дело уже далеко не в факультетах. — И это хорошо или плохо? Я помогаю студентам или усугубляю наше положение? — я никогда не умела быть тактичной. Никогда не справлялась с тем, чтобы говорить, как слизеринцы — уклончиво, намеками, без прямых обвинений. Сейчас, похоже, мои усилия тоже пропали даром, потому что Малфой наклоняет голову к плечу и серебристые брови хмурятся. Секундный укол вины касается сознания. Я доверяю ему. Годрик, я доверяю ему всем сердцем. Я бы, не раздумывая, вручила ему свою жизнь, как бы абсурдно и неразумно это ни было после всего, что между нами происходило. Да к фестралам это, моя жизнь уже в его руках, целиком и полностью, вместе с моим сердцем. Проблема в том, что сейчас речь не только о моей жизни. И речь не только о Малфое. Блейзу я тоже верю, но Панси? Мерлин, да к фестралам Паркинсон. Остальные слизеринцы? Кто из них вообще захочет дежурить? Как быть уверенным, что информация, которую Малфой передаст своему факультету, не окажется в неправильных руках и не сломает все наши планы? Среди слизеринских младшекурсников не было жертв. Я не сожалею об этом — нет, разумеется, — но это, как минимум, наталкивает на очевидные вопросы. Тяжелый вздох раздается ближе — Малфой сдвигается на край стула и выпускает мою руку. Упираясь локтями в колени, он укладывает подбородок на сплетенные пальцы и не отводит взгляд от моего лица, пока медленно и убедительно говорит: — Поттер, я клянусь, я понятия не имею, кто это сейчас делает и зачем. Я не вижу ни единой причины, по которой кто-то из, — он делает паузу, — наших стал бы убивать снова. Разве что кто-то спятил и утратил контроль, — серые глаза сужаются, и Малфой покачивает головой. — А если это так, то я крайне заинтересован в том, чтобы найти его и остановить. Если ты не веришь в мое желание просто помочь тебе и тому, что для тебя важно, считай, что мне нужно избавиться от угрозы для всего моего факультета. Действия одного всегда отражаются на остальных. Блять. Я все-таки его задела. Как вообще я могу не верить в его желание помочь мне после того, что он сделал для моего отца? Я никогда не считала себя бессердечной сукой, но сейчас чувствую себя именно такой. Вздохнув, я тянусь к нему и неуверенно касаюсь его пальцев: — Прости, Малфой. Я просто… — я опускаю голову, потом все-таки заставляю себя встретить его взгляд. — Я просто думаю, что если это кто-то из ваших, то то, что ты им будешь говорить, могут использовать против нас, и все станет еще хуже. Малфой не тянется к моей руке целую секунду, и эта секунда разрывает мое сердце на части, но потом он переплетает наши пальцы и распрямляется. Его взгляд не смягчается. Внимательный, пристальный, он все еще вцепляется в мое лицо, и Малфой поводит подбородком. Жест такой разочарованный, но Малфой не выглядит разочарованным. Он будто уже привык разговаривать со мной так, будто иногда ему приходится разъяснять очевидные вещи неразумному ребенку. — Тебе никогда не приходила в голову логичная мысль о том, что то, что многие темные колдуны заканчивали Слизерин, не значит, что все темные колдуны заканчивают только Слизерин? И точно не значит, что все, кто заканчивает Слизерин, темные колдуны? Вина закручивается во мне тугим пульсирующим узлом. Я такая идиотка. Годрик, я просто полная идиотка. Но… вообще-то, честно говоря, я-то как раз прекрасно знаю, что на его предплечье змеится Темная Метка, так что все тут довольно относительно. Ладно, не все. Я абсолютно точно, полностью, всем своим сердцем уверена, что этот парень — тот, кому я готова простить любую ошибку, и никакое черное пятно на его коже не изменит этого. Облизнув губы, я перевожу взгляд на Малфоя и виновато вздыхаю: — Прости, я просто… Он дергает меня за руку, прерывая фразу и сдвигая на край стула, и сжимает мою руку. Его лицо оказывается рядом за мгновение, и это резкое сближение выбивает из меня все мысли. Малфой пользуется этим, но не касается меня, только говорит: — Не оправдывайся, Поттер. Я все понимаю. Я просто хочу, чтобы ты усвоила, что как бы там ни было, я сейчас на твоей стороне. Я всегда на твоей стороне. Чего бы мне это ни стоило. Мерлин, если есть какие-то слова, которые с лихвой заменяют любые признания в любви, то это они. У меня в груди что-то вздрагивает и расплескивается, затапливая теплом и ноющей, необъяснимой тоской. — Я… Большой палец Малфоя ложится на мои губы, снова не позволяя договорить. Да и слава Мерлину, потому что все, что я могу сказать, это полный бред, который не стоит ни одного потраченного звука. Разве что я сказала бы ему, как сильно его люблю, но я сейчас с этим точно не справлюсь. Малфой заправляет мне за ухо выбившуюся кудряшку и встречает мой взгляд: — Я бы очень хотел попросить тебя не ходить на эти дежурства, — я уже открываю рот, чтобы поспорить, но он сильнее надавливает на мои губы, заставляя их сомкнуть. Черт, кажется, я сегодня вообще больше не смогу разговаривать. Он продолжает. — Но я знаю, что это не просто невозможно, а оскорбительно для тебя. Поэтому я попрошу, чтобы ты ходила на дежурства со мной. Серый взгляд сталкивается с моим, и в нем столько мольбы, что я сдаюсь за мгновение. Как можно отказать ему, когда он так смотрит? Годрик, да кого я обманываю? Как я вообще могу ему хоть в чем-то отказать? Вспомнив о его пальце на моих губах, я глотаю все слова и киваю, давая молчаливое обещание. Малфой легко улыбается и запускает пальцы в мои волосы на виске, то ли поглаживая, то ли сжимая. — Спасибо, — его взгляд падает к моим губам, и он тут же сокращает расстояние между нами. Поцелуй такой нежный, что я бы рассыпалась на части от непривычных, все еще кажущихся неправильными ощущений, но привкус все равно горький, и это, кажется, никогда уже не изменится.

***

Желающих позаботиться о младших и поучаствовать в нашей небезопасной затее оказывается достаточно, чтобы некоторым не приходилось дежурить каждый день. Я рада, что среди старших студентов столько тех, кто готов откликнуться, но внутри постоянно пульсирует мысль о том, что если с ними что-то случится, то это будет в том числе моя вина. Это ведь мы предложили. Мы организовали. Гарри постоянно напоминает мне, что все прекрасно осведомлены об опасности и возможных последствиях, что все взвешено и осознанно принимают решения, но когда эти мысли помогали? Я прекрасно знаю, что такое делать выбор из чувства долга, потому что так правильно, даже когда внутри все пульсирует от страха. Сколько ни пытайся его отгонять, он все равно темнеет где-то на задворках сознания и не отпускает. Именно поэтому я дежурю каждый вечер. А если каждый вечер дежурю я, то и Малфой тоже. Едва ли он в восторге от того, что вечерами мы ходим по седьмому этажу, патрулируя ограниченный участок, но он не жалуется и ничего не говорит. Будто уже знает и понимает каждую мою причину. Мерлин, я не удивлюсь, если так и есть. Он всегда каким-то чудом умудряется не распознавать мои очевидные мысли и улавливать не самые явные. С другой стороны, не так уж это и плохо. По крайней мере, мы проводим вечера вместе, и зачастую в коридорах никого, кроме нас, нет. Это, конечно, не так же приятно, как сидеть вместе в Выручай-комнате, но в этом даже есть своя странная романтика. Иногда, правда, нам приходятся провожать группки младшекурсников, но и это не так плохо. Я для себя открываю совершенно удивительную вещь — младшекурсники из Слизерина не смотрят на меня так, будто я грязь под их ногами. Полагаю, это как-то связано с тем, что их обожаемый староста обнимает меня за талию и смотрит на всех так, будто сожрет заживо, если кто-то скажет мне хоть слово. Никогда бы не подумала, что Малфой может так себя вести. Впрочем, нет. Это самое ожидаемое поведение от него. Он может сколько угодно скрывать свои эмоции и вести себя, как ледяной слизеринский принц, но я-то уж точно знаю, каким он становится, когда теряет контроль. А мы все сейчас на грани. Наверное, именно поэтому я сегодня летаю как флоббер-червь, которого посадили на метлу. У меня просто ничего не выходит. Матч против Пуффендуя должен быть простым и открывать квиддичный сезон с легкостью и зрелищностью, но все выходит из-под контроля. Я не в состоянии не то что забрасывать квоффлы, я даже не всегда ловлю пасы, которые мне передают Джинни или Дин. Мои мысли где-то в другом месте. В темных вечерних коридорах Хогвартса, в моих снах, в разговорах, где все чаще проскальзывают подозрения о том, что мы все в глобальной беде. Если об этом начинают шушукаться в Большом Зале, значит, дело совсем плохо. Впрочем, как бы паршиво я ни играла, едва ли у Пуффендуя есть хоть малейший шанс. Я все-таки не единственная в команде, и каждый наш игрок отдается на максимум, когда нужно работать ради факультета. Нам даже удается забросить парочку голов, хотя мое участие в этом минимальное. В конце концов я решаю просто летать по полю, чтобы никому не мешать и прикрывать Дина и Джинни, которые даже не говорят мне ни одного разочарованного слова. Когда я предупреждаю Уизли о несущемся на нее бладжере, она благодарно кивает, будто моя роль на поле действительно заключается в этом абсурде. Есть еще одна мысль, которая снова и снова вспыхивает в моей голове, пока ветер треплет мои волосы и края плаща, а пальцы привычно сжимают рукоятку метлы. Мама с папой всегда приходили на наши матчи. Неважно, сколько проблем и дел у них. Неважно, что происходит. Они всегда были прямо там, на трибунах. И Сириус с ними. Иногда еще и Фред с Джорджем. Но сегодня там никого. Я знала об этом заранее, конечно же. Мы с Гарри получили письма с кучей извинений, которые были совершенно необязательными. Будто родители виноваты в том, что в мире происходит кошмар. Какой школьный матч по квиддичу, когда волшебники погибают и все вокруг поглощает мрак? Только вот… это все равно выбивает из колеи. Годрик, я все еще остаюсь неразумной семикурсницей, которую действительно волнует, сидят ли ее родители на трибуне, пока она играет в ничего не значащем матче против факультета, который даже соперниками-то не назвать. Мне бы поблагодарить Мерлина, что ни папы, ни Сириуса здесь сейчас нет, потому что, учитывая мое выступление, я бы просто не пережила их разочарованные взгляды после матча. Серьезно, вот эту девчонку, которая потеряно носится по полю, звал в команду Рой Петерс? Идиотское воспоминание только сильнее нагнетает, и я шумно втягиваю носом воздух, в последний момент разворачивая метлу, чтобы уклониться от бладжера. Может, Рой Петерс вовсе не считал меня хорошим игроком? Конечно, не считал. Пальцы плотнее стискивают рукоятку метлы. Ветер бьет по глазам, и картинка расплывается. Сконцентрироваться становится невозможно. Я готова просто застыть в воздухе и ждать окончания матча, а потом спуститься и сбежать в свою спальню. Какого фестрала? С каких пор полеты перестали выносить из головы лишние мысли и стали только усугублять и без того паршивое состояние? Лучше бы я и в самом деле остановилась в воздухе и ждала конца, потому что вместо этого я летаю в необъяснимых направлениях, выписывая опасные фигуры, чтобы сделать вид, что делаю хоть что-то. И это никогда не заканчивается хорошо. Без концентрации на поле лучше даже не выходить. Волна облегчения захлестывает меня, когда сквозь ветер и шум в ушах до меня доносится свисток мадам Трюк, и я вскидываю голову, выискивая причины. Комментатор вопит, что Гарри поймал снитч, и я тут же нахожу на другом конце поля брата, который вскидывает над головой руку с золотистым мячиком. Отлично. Эта бессмысленная пытка закончилась. Я заставляю себя улыбнуться, хотя вместо радости победы чувствую только облегчение, что мой позор закончился — в самом деле, я не принесла никакой пользы в этом матче, — но подлетевший ко мне Дин ободряюще улыбается и кивком призывает спускаться на песок, а потом направляет рукоятку метлы к земле. Точно. Спуститься. Надо бы спуститься, снять с себя форму и, возможно, после такого позора никогда больше ее не надевать. Я даже пойму на этот раз, если Гарри выставит меня из команды. Меня настолько поглощают все эти мысли и желание поскорее оказаться на земле, что я ничего не замечаю. Ни свист воздуха, ни чьи-то вскрики с трибун, ни метнувшуюся в мою сторону фигуру в красном спортивном плаще — Гарри. Удар приходится в бок и оказывается такой силы, что меня проворачивает на метле. Небо и земля меняются местами, и я не начинаю падать только благодаря привычке и годам тренировки — я вцепляюсь в метлу намертво руками и бедрами, не позволяя себе соскользнуть. Боль накрывает с головой моментально. В ушах разливается писк, а в глазах темнеет. Мысли гаснут, и я жадно пытаюсь вдохнуть, а потом сквозь пелену мрака в голове понимаю, что нужно выровнять метлу. Вздох — сдавленный, болезненный, мучительный — получается сделать как раз в тот момент, когда руки инстинктивно выпрямляют древко метлы, прерывая безумное падение, но от смены положений тело снова прошивает волна боли. С губ срывается бездумное шипение. Какого фестрала? Что это было? Игра же закончилась? Матч действительно закончился, но бладжер в меня все равно врезался, и я не готова осмыслить произошедшее. Меня куда больше волнует, что в районе ребер так больно, что я вот-вот разожму пальцы и выпущу древко метлы, позволяя ощущениям утянуть меня в темноту. Кто-то кричит. На трибунах вскакивают зрители. Дин дергается в мою сторону, но земля приближается быстрее, и я думаю только о том, что мне надо не свалиться с метлы, даже когда приземление окажется безопасным — боюсь, я не выдержу вспышки боли, если свалюсь в песок даже с метра высоты. Земля оказывается близко подозрительно быстро. Мои дрожащие ноги касаются песка, а вокруг тут же схлестывается толпа, но из нее выделяется алый плащ с золотой полоской, и сильные руки тут же подхватывают меня, а сквозь писк в ушах прорывается голос Гарри: — Рони, Мерлин, иди сюда. Он стягивает меня с метлы, и из меня вырывается болезненный стон, потому что он держит меня именно в том месте, где больнее всего. Гарри тут же отдергивает руки, а я слышу голос мадам Помфри, которая пробирается сквозь толпу игроков и зрителей, веля всем разойтись. Едва ли ее действительно слушают. У меня перед глазами все плывет. Я оседаю в песок, чтобы не свалиться туда, и Гарри придерживает меня за плечи. Лицо мадам Помфри вырастает передо мной словно из ниоткуда, и она торопливо опускается на колени рядом, ставя свой чемоданчик. Ее голос кажется таким далеким, что становится жутковато: — Где, мисс Поттер? Требуется почти десяток секунд, чтобы понять, о чем она спрашивает, и я бездумно тыкаю в район ребер справа. С меня тут же стягивают плащ. Палочка мадам Помфри скользит по моему боку, и легкое покалывание магии смешивается с непрекращающейся болью. — Ребро сломано, — словно из-под воды заявляет мадам Помфри. Гарри сжимает челюсти, выражение чистой ярости отражается на его лице стиснутыми зубами и сведенными бровями. — Я быстро это исправлю. Ох, нет, только не это. Сращивать кости там — самое паршивое. Меня начинает подташнивать от одной мысли о предстоящей боли. — Сейчас станет полегче, мисс Поттер, — обещает мадам Помфри, взмахивая палочкой, и от волны боли из меня вырывается вскрик, как бы я ни пыталась его сдержать. Она не обманула — мне тут же становится легче дышать, и я жадно вдыхаю и выдыхаю, когда передо мной появляется лицо Орана — загонщика из пуффендуйской сборной. Он такой бледный, будто это ему в бок прилетел бладжер, каштановая пружинка волос прилипла ко лбу, а в карих глазах мечется такой ужас, словно он своими руками сломал мне это ребро. — Мерлин, Вероника, я не хотел. Я случайно. Я даже не думал, я… Оправдания Орана прерываются мрачным яростным взглядом Гарри. Он поднимается, дергаясь к нему со стиснутыми кулаками, но не успевает ничего сделать. Орана что-то дергает сзади за плечи, практически сбивая с ног, и знакомый ледяной голос долетает до меня отчетливее, чем все другие звуки. О, Мерлин, это ненормально. — Кто тебе в руки биту дал, придурок? — Малфой практически шипит, и я бы посмотрела в их сторону, но мадам Помфри снова взмахивает палочкой, вырывая из меня новый короткий вскрик. — Какого хрена ты вытворяешь? У тебя инстинкт самосохранения вообще есть? Я все-таки перевожу взгляд на открывшуюся сцену. Команды и зрители толпятся вокруг нас. Малфой держит Орана за грудки, сверля его таким свирепым ледяным взглядом, что у меня скручивает желудок, а Гарри замирает совсем рядом с ними, сжимая и разжимая кулаки. О, чудеса, Мерлин. Эти двое, кажется, хотят одного и того же. — Я случайно! — протестует Оран, пытаясь дернуться в сторону, но у него не получается даже двинуться. Форма на его груди натягивается сильнее. — Я не думал, я просто… — Вот именно, ты ни хрена не думал! — рявкает Малфой, и до меня наконец доходит, что происходит. Годрик милостивый, он… заступается за меня при всех? Нет, не так. Он теряет контроль при всех из-за того, что я пострадала. Мои пересохшие губы размыкаются, и пока мадам Помфри пытается наложить мне временную повязку, чтобы безболезненно добраться до Больничного Крыла, я тихо пытаюсь остановить разыгравшееся безумие: — Малфой, перестань. Это же просто… — Помолчи, Рони, — Гарри яростно оборачивается, и у меня захлопывается рот. Какого фестрала? Гарри только что заткнул меня в пользу Малфоя? Может, бладжер все-таки сбил меня с метлы и я сейчас где-то там, куда попадают волшебники после смерти? Я не могу иначе это объяснить. Малфой в мою сторону даже не смотрит. Он что-то процеживает Орану, а тот так бледнеет, что мне на самом деле становится его жаль. Ну уж нет, я не стану молчать. Это всего лишь игровой момент. Случайность. Ошибка. Он же не умышленно пытался меня прикончить. На секунду в голове мелькают сомнения, но я отмахиваюсь от паранойи. Если это была осознанная попытка убийства, то она определенно заслуживает звания самой тупой. — Хватит! — я дергаюсь вперед, пытаясь встать. — Он не специально. Такое со всеми может случиться. — Мисс Поттер! — мадам Помфри перехватывает меня за плечи, удерживая на месте, и из меня вырывается новое болезненное шипение. Малфой медленно поворачивает голову ко мне и, не разжимая хватку на груди Орана, раздельно проговаривает: — Может — со всеми. Но случается почему-то постоянно только с тобой. Я сталкиваюсь взглядом с бесконечной клубящейся серой яростью. Ледяной и опасной. Мерлин, да что с ним такое, в конце концов? Он больше не срывается на меня, у нас кончились причины сцепляться, и он теперь бросается на всех вокруг по малейшему поводу, чтобы выплеснуть гнев? Вздохнув, я качаю головой, а мадам Помфри пытается помочь мне встать. Гарри поворачивается ко мне, явно не понимая, то ли идти и поднимать меня, то ли разбираться с Ораном, то ли просто смотреть, как это делает Малфой. Годрик, я действительно никогда не планировала увидеть в них столько единодушия хоть по какому-то поводу. Но я все еще смотрю на Малфоя и тихо произношу: — Не хочешь помочь мне встать? Я знаю, что делаю. Это манипуляция. Попытка отвлечь его или по крайней мере заставить отпустить несчастного Орана. Я никогда не думала, что с Малфоем это сработает. Он умнее. Он всегда знает, что я делаю. Длинные пальцы разжимаются, выпуская желто-черный плащ, и я удивленно моргаю. Малфой отталкивает от себя Орана, а потом процеживает: — Не бери в руки биту, если не в состоянии использовать ее по назначению. Не могу поверить. Оран тоже не может поверить, что так легко отделался. Хотя рядом с ним остается Гарри, он явно не сделает ничего более страшного, чем Малфой. Он же все-таки Гарри Поттер. Может, он и мой любимый брат и заботится обо мне больше всего на свете, но он никогда не станет по-настоящему причинять вред другим из-за случайной ошибки на квиддичном матче. Я ошарашенно смотрю, как Малфой в пару широких шагов преодолевает расстояние до меня, а потом издаю сдавленный выдох, потому что он делает что-то еще более странное. Даже мадам Помфри сводит седые брови, словно не верит, что это на самом деле происходит. Малфой не придерживает меня ни за плечи, ни за талию. Он приседает на корточки и, просунув одну руку под мои колени, а второй придерживая мою поясницу, отрывает меня от земли, а потом распрямляется. Он всегда умел лишить меня слов, но сейчас он лишает слов весь собравшийся вокруг нас стадион. Я настолько выпадаю из реальности, что беспрекословно обхватываю его руками за шею, помогая нести меня. Гарри поворачивается к нам, и на мгновение его лицо замирает непроницаемой маской, а потом он качает головой и тяжело вздыхает: — Я разберусь тут и приду. Я собираюсь ответить, но вместо меня кивает Малфой, и я окончательно растворяюсь в происходящем от очевидного озарения: Гарри разговаривал не со мной. Он серьезно сказал это Малфою. Секундочку. С чем это он там разберется? Он же не пообещал Малфою, что разберется с несчастным Ораном, который так очевидно хочет подойти ко мне и узнать, как я, но вместо этого только запугано переступает с ноги на ногу? — Гарри… Моя просьба до брата не долетает, потому что он отворачивается, а Малфой в ту же секунду шагает в другую сторону. Толпа перед нами расступается, пропуская, и Малфой выносит меня с поля. Я поворачиваюсь и вижу, как за нами, держа дистанцию в пару шагов, идет моя команда и мадам Помфри, а вместе с ними Гермиона, Невилл, Полумна и Симус. Отлично. Мы создаем еще одну сцену. Драко Малфой несет меня с поля, а за нами тянется толпа гриффиндорцев и колдомедик. Это все… немного похоже на сон волшебника, который курил ядовитую тентакулу. Шаги у Малфоя уверенные и решительные, но он придерживает меня и двигается аккуратно, чтобы боль в груди не усиливалась ни от одного рывка. Мой взгляд проскальзывает по его лицу — такое спокойное, размеренное, будто в его картине мира ничего странного не происходит, а нести меня не составляет вообще никакого труда. Ничего не могу с собой сделать. Уголки моих губ вздрагивают. Меня так внезапно захлестывает легкость, которой не было и в помине в начале матча. Оказывается, достаточно получить бладжером в ребра, чтобы разогнать мрак, который мучительно нависал над тобой несколько суток без просвета. Мы доходим до замка, и Малфой поднимается на крыльцо, аккуратно шагая по ступеням. Я не удерживаюсь и приподнимаю руку, скользнув пальцами по задней поверхности его шеи и дотянувшись до линии волос. — Ты серьезно собираешься нести меня на руках до Больничного Крыла? Вопрос странный, конечно. Будто он может сейчас опомниться и сбросить меня на пол, отряхнуть руки и окинуть меня давно забытым брезгливым взглядом. Но я просто не могу подавить разрастающееся внутри желание улыбаться и дразнить его. Когда Драко Малфой умудрился превратиться в этого прекрасного парня, который может отнести тебя на руках куда-то, игнорируя любопытные взгляды? Наверное, я просто с трудом могу свыкнуться с новым положением, а вот у него будто нет с этим никаких проблем. Будто всегда все было именно так. Малфой моего приподнятого настроения не разделяет. Когда он опускает на меня взгляд, на его лице нет ни намека на насмешку или веселье. Он приподнимает брови и отвечает своим лишенным эмоций голосом: — Я буду нести тебя на руках так далеко, как придется, Поттер. В моей груди что-то вздрагивает. Я перестаю улыбаться. Потому что мы всегда говорим не о том, о чем собираемся. И в это новое обещание я верю всем сердцем.

***

Толпа фанатов Поттер, которых она называет друзьями, наконец-то схлынула. На Больничное Крыло опустился вечер. Мадам Помфри провела последние процедуры, Поттер поцеловал сестру в лоб и ушел с Уизли, а Малфой сходил в Большой Зал, но ужинать не стал. Он только сложил в сумку то, что, как он прекрасно знал, любит Поттер — мясную запеканку, пару сэндвичей с индейкой и огромный кусок шоколадного пирога. Действительно ли Малфой думал, что Поттер столько нужно? Едва ли. Он почти не сомневался, что она вообще откажется от еды, но Малфой был готов своими руками впихивать пирог в ее глотку. Зелье для сращивания костей вместе с заклинаниями отнимали у организма много сил, и Поттер нужно восстанавливаться, хочет она того или нет, понимает или нет. Быстро ответив Блейзу, что Поттер в порядке, Малфой решительно вышел из Большого Зала и уже через пару минут снова был в Больничном Крыле. Мадам Помфри стояла возле кровати Поттер, расставляя на тумбочке какие-то пузырьки. Когда он вошел, целительница подняла на него взгляд, и Малфой был готов поклясться, что на морщинистых губах мелькнула улыбка. Не ехидная, не насмешливая, а искренняя и светлая. Впрочем, ему было глубоко плевать, что там думает школьный целитель по поводу того, что он почти не отходит от кровати золотой девочки, несмотря на то, что не такая уж и серьезная у нее травма. По крайней мере, она прекрасно поддается лечению. Малфой подошел ближе, не собираясь ничего говорить, но мадам Помфри сама подняла на него проницательный добрый взгляд и мягко сказала, указывая на один из бутыльков: — Пусть мисс Поттер примет это, когда проснется. Она будет сопротивляться и говорить, что это дрянь, но ей нужно это выпить. Уголки губ Малфоя вздрогнули, и он ответил неожиданно даже для себя: — О, я даже не сомневаюсь, — встретившись со взглядом мадам Помфри и увидев там что-то новое — на него смотрели теперь не как на слизеринца, на сына Люциуса Малфоя или на неприятного студента, а как на кого-то важного. Там обычно смотрели на Поттеров. Малфой тут же перестал улыбаться и отрывисто кивнул. — Я прослежу. Мадам Помфри совершенно не смутила его реакция. Она улыбнулась, кивнула и двинулась к двери в свой кабинет, бросив через плечо: — Доброй ночи, мистер Малфой. Дверь за ней захлопнулась, и Малфой моргнул, так и оставшись стоять возле кровати Поттер. Мадам Помфри просто позволит ему остаться тут на ночь? Нет, не то чтобы она буквально разрешила, но она не предприняла ни единой попытки выставить его из Больничного Крыла. Малфой вздохнул. Ну конечно, с Поттерами никогда не действуют никакие правила. Правда, обычно, если кто-то из них оставался в Больничном Крыле, возле кровати дежурил второй. Драко Малфой совершенно не вписывался в эту привычную картину, но он все же был здесь. Никак это не изменить. Ничего с этим не сделать. Ему плевать, как сильно он не подходит для этого и как сильно это ломает привычный уклад вещей. Он здесь, и он никуда не уйдет. Точка. Качнув головой, Малфой вздохнул и придвинул стул к кровати Поттер. Достав из сумки еду и пару шоколадных лягушек, он положил все это на тумбочку и уставился на Поттер. Редко получалось увидеть такое. Поттер спала с совершенно безмятежным лицом. Никакой косметики, губы бледные, черные кудри спадают на лоб, мохнатые брови не хмурятся. Ни намека на то, что ей снится очередной кошмар. Это же хороший знак? Мадам Пофмри наверняка дала ей зелье для сна без сновидений. Судя по всему, оно действовало. Малфой бы ни за что не поверил, что неугомонная Поттер без зелья сдалась и легла спать, когда в ее палате толпа друзей и все хотели уделить ей внимание. Уткнувшись локтями в колени, Малфой опустил подбородок на тыльные стороны ладоней, не отводя взгляд от Поттер. Наверное, жутко вот так наблюдать за кем-то, когда он спит, но ему плевать. Откровенно говоря, между ними с Поттер было много куда более жутких вещей. Мысли Малфоя скользнули куда-то далеко. Интересно, если это зелье помогает ей не видеть кошмары, почему она не принимает его постоянно? Малфой не так плох в зельеварении и, насколько он помнил, никаких побочных действий не было. Впрочем, может, на самом деле это зелье не помогало, и сегодня просто выдался спокойный сон, а может, Поттер в своей привычной геройской манере отказывалась от такого очевидного и простого решения. И это при том, что изменить она ничего не могла, насколько он мог судить. Конечно, это не остановит золотую гриффиндорскую девочку. Если кто-то страдает и умирает, она считает своим долгом страдать тоже, пусть даже из-за бессмысленных жутких снов. Мотнув головой, Малфой попытался об этом не думать. Он, конечно, мог бы просто спросить у Поттер обо всем этом, но едва ли она хотела разговаривать о своих кошмарах. Он уже понял, что она ненавидит эту тему. В один из последних разов, когда она заговорила об этом, они не просто расстались, а почти уничтожили друг друга. Слишком высокая цена за то, что она всего лишь пересказала свой сон. Воспоминания Малфоя вернули его в тот день. Конец мая, когда Поттер сказала, что видела во сне, что он ее убьет. Бред бешеного фестрала. Полная чушь. Невозможно. Тогда Малфой испугался, что что-то может пойти не так. Тогда у него на руках была карта с фамилией Поттер. Тогда он еще мог допустить такую мысль. Сейчас он знал наверняка, что что бы ни происходило, что бы Мерлин для них ни подготовил, Малфой ни при каких обстоятельствах не причинит Поттер вред. Никогда больше. Ни осознанно, ни случайно. Он просто не сможет. В нем словно появился какой-то барьер, переключатель, который теперь уничтожал все остальные мысли и чувства, когда Поттер грозила опасность, и концентрировал все силы Малфоя на единственной цели — защищать. Слава Салазару, что она этого не знает. Поттер ненавидела такое. Она бы никогда в жизни не позволила никому себя защищать. И Малфой прекрасно прочувствовал это, когда встряхивал Орана и изо всех сил сдерживался, чтобы не прибить его. Вздохнув, Малфой выгнал из головы все мысли. Их и так постоянно слишком много. Хотелось хоть немного насладиться спокойной тишиной и полумраком Больничного Крыла, пока есть такая возможность. Он подался вперед, аккуратно убирая черную кудряшку с лица Поттер, и пальцы скользнули по ее щеке, ласково поглаживая. Малфой не хотел ее будить, но желание коснуться не покидало его ни на одно гребаное мгновение. Это становилось невыносимо. Малфой и так боролся слишком долго. Одержимость, которая переросла во что-то странное, что-то, что по-настоящему его пугало, но Малфой не планировал больше сопротивляться. Он уже нырнул в это с головой. Обратного пути нет. Черные ресницы дрогнули, и лица Малфоя коснулся сонный зеленый взгляд. Поттер моргнула, а потом непривычно бледные губы тронула легкая улыбка: — Малфой? — голос у нее хрипел после сна. Она поерзала на кровати, приподнимаясь на локтях. — Ты разве не должен быть на дежурстве? На дежурстве? Мерлин милостивый, да какое ему дело до безопасности младшекурсников других факультетов, когда Поттер лежит в Больничном Крыле, напичканная зельями и магией для сращивания сломанного ребра? Конечно, он не стал говорить ей этого. Она бы не поняла. Для нее другие всегда важнее, чем собственные желания. — Я поменялся с Блейзом. Не хочу дежурить без тебя, — тихо признался он. Все равно не тот ответ, который она бы хотела. Едва ли ей понравится, что он делает это только ради нее. Это явно убивает его благородный облик. — Не переживай, все будет хорошо. Как только эти слова еще могли соскальзывать с его языка? Малфой не верил ни одному звуку, но Поттер они, кажется, успокаивали. — Ладно, — она улыбнулась и приподнялась сильнее, садясь на кровать и упираясь спиной в изголовье кровати. — Надеюсь, Блейз не сильно расстроился. Ох, святой Салазар. Это ее волнует? Серьезно? Малфой все еще иногда совершенно не понимал, что происходит в этой кудрявой голове. Что-то, не поддающееся его логике, очевидно. — Он сам предложил, — ответил Малфой, качнув подбородком. — И он передавал, чтобы ты выздоравливала. Поттер хохотнула. Искорки в изумрудных глазах словно вернули Малфоя из тревожного океана — если она так смеялась, значит, точно в порядке. Не то чтобы он думал, что травма во время квиддича, когда рядом колдомедики, могла иметь серьезные последствия, но от этого волнения никуда не деться, никогда не спрятаться. — Как мило с его стороны, — Поттер улыбнулась и повела плечами. — Приятно осознавать, что к концу седьмого курса о моих визитах в Больничное Крыло начал волноваться даже Слизерин. Я буду расценивать это как личную победу. Малфой вздохнул. Поттер маленькая дурочка. Она могла расценивать как личную победу то, что главный слизеринец у ее ног, полностью обезоруженный и не желающий больше сопротивляться. Это куда более существенный показатель. Говорить это Малфой, конечно, не стал тоже. Он улыбнулся и кивнул, а Поттер уже повернула голову и оглядела заставленный подарками столик. На нем была куча всего — за какую-то пару часов Хогвартс начал подбадривать и способствовать выздоровлению золотой гриффиндорской девочки несметным количеством подарков. Так было всегда. Сколько Малфой себя помнил. Если в Больничном Крыле оказывался кто-то из Поттеров, то палата превращалась в оранжерею и филиал кондитерской. Взгляд Поттер уткнулся в огромную охапку алых маков. Она улыбнулась еще шире и склонила голову к плечу. Черная пружинка перечеркнула ее лицо, и она перевела на Малфоя взгляд. Такой игривый, такой откровенный, что у него перехватило дыхание. — Когда ты успел? Мне казалось, что ты вообще отсюда не уходил. Спрашивать о том, как она поняла, что это от него, Малфой не стал. Это очевидно. Цветов было много, но таких — ни одного букета больше. Малфой был готов поклясться, что никто, кроме него, никогда не дарил Поттер маки. И никогда не подарит. За этим он лично проследит. Малфой пожал плечами, словно это полная ерунда, хотя внутри все вспыхнуло радостью от того, что Поттер заметила и оценила: — Я всегда найду способ тебя порадовать, ты же знаешь. Поттер кивнула, медленно и вдумчиво, все еще улыбаясь: — Знаю, — и это признание показалось для Малфоя таким важным, что на мгновение сердце остановилось. А Поттер посмотрела на него и кивнула на столик. — Тебе не кажется, что им не место рядом с остальными? Можешь переставить на тумбочку? Легкая улыбка снова тронула его губы. Малфой ничего не сказал. Отдаляться от нее не хотелось ни на секунду, поэтому он вытащил палочку и легким взмахом перенес вазу на прикроватную тумбу. Алые бутоны оказались совсем рядом с головой Поттер, и Малфой осознал, что это самый правильный выбор. Он выбрал что-то, идеально подходящее для нее. Маки — ее точное цветочное отражение, и алые бутоны так красиво смотрелись на фоне черных кудряшек, что Малфою не хотелось отводить взгляд. Поттер словно восстановила всю энергию за жалкую пару часов сна. Она деятельно осматривалась и, заметив на тумбочке то, что принес Малфой, оживилась еще сильнее. — Это тоже мне? — ее взгляд засиял, когда она заметила шоколадные лягушки. Хотелось рассмеяться. Почему эта девушка превращалась в ребенка каждый раз, когда видела самую популярную магическую сладость? Неужели действительно было что-то такое особенное в шоколадных лягушках? Пока Малфой любовался ее непосредственной радостью, Поттер уже потянулась к коробочкам, и ему пришлось торопливо перехватить ее руку и отодвинуть сладости. — Не-а, — Малфой покачал головой, стараясь придать себе серьезный вид, но это совершенно невозможно, потому что она тут же надулась. — Сначала это, — он придвинул к ней баночку с зельем, которое оставила Помфри. Поттер нахмурилась, глянув на него так, будто он отнял у нее все радости в жизни одной фразой. Малфой не смог сдержать улыбку, а она пробубнила: — Ты хуже Гарри, знаешь. Это комплимент? Это оскорбление? Фестралы его знают, но Малфой придвинул баночку к ней еще ближе. Поттер вздохнула и, все еще глядя на него исподлобья, откупорила пробку, опрокидывая пузырек с зельем. Лицо у нее так сморщилось, будто там не целебное зелье, которое ей, Мерлин ее дери, необходимо, а разбавленное дерьмо гиппогрифов. — Во имя Салазара, Поттер, — Малфой усмехнулся, покачав головой. — Не может быть настолько плохо. — А ты сам попробуй, — тут же предложила она, протягивая ему пузырек. Малфой закачал головой: — Нет уж. Выпей полностью и не пытайся меня надурить. Ты как маленькая, — он сузил глаза и добил. — Пока не выпьешь, никаких шоколадных лягушек. Святой Мерлин, этот взгляд просто бесценен. Поттер смотрела на него так, будто он совершил самое чудовищное предательство в ее жизни, но это не было всерьез, а казалось таким легким, естественным и милым, что все тревоги отползли на задворки сознания. Она допила зелье и шумно отставила пузырек на тумбу, будто этим звуком собиралась его наказать. Малфой даже не поморщился от стеклянного удара о столешницу, а она скрестила руки на груди: — Ты мне за это должен десять шоколадных лягушек. Отлично. Она теперь торгуется? Уголки губ Малфоя вздрогнули, но вместо саркастичного ответа он передал ей пару упаковок и тихо вздохнул: — Хоть целую коробку, Поттер. Хоть каждый день. Ее пальцы уже начали раскрывать картонную упаковку, но, услышав его ответ, она подняла на него свой потрясающий изумрудный взгляд и расплылась в улыбке: — Я запомню это обещание, Малфой. Он скрестил руки на груди и смотрел, как Поттер расправляется с шоколадом. Лицо у нее было такое радостное, будто ничего больше для счастья ей и не нужно. Шоколадные лягушки. Ну, может, еще Драко Малфой в Больничном Крыле возле ее кровати, который их принес. Закончив, Поттер подняла голову и посмотрела на него, словно взвешивая, достоин ли он прощения после того, как посмел заставить ее выпить чертово лекарство. Кажется, его заслуги все-таки перевесили, потому что она вздохнула, сдвинулась на край кровати и похлопала ладонью по освободившемуся месту: — Так и собираешься всю ночь сидеть на стуле? Малфой встал, не задумываясь, и снял мантию, повесив ее на спинку стула, но, пока делал шаг к кровати, все-таки не сдержался и уточнил: — Кто тебе сказал, что я планирую провести тут всю ночь? Поттер окинула его таким смеющимся взглядом, что он тут же пожалел. Он утрачивал способность ее дразнить. Она начинала побеждать каждый раз, даже ничего не сказав. — То, как ты держал несчастного Орана за грудки, — хмыкнула Поттер, даже не пытаясь скрывать насмешку в голосе. — Правда, это было лишнее. Малфой опустился на край кровати и лег, устраиваясь рядом с ней на подушке. Места было мало, но так даже лучше — можно быть ближе к ней, ярче чувствовать ее аромат, пусть он даже смешался сейчас с приторным запахом лекарств и зелий. Рука Малфоя приподнялась, пропуская Поттер, и та так легко скользнула в его объятия, устраиваясь на груди, будто они делали это всю жизнь. — Даже не начинай, Поттер, — фыркнул Малфой, перебирая ее волосы. Она приподняла руки, показывая, что сдается, и накинула на них одеяло. Малфою не нравилось, как много она ерзала и двигалась — во-первых, ей нужен был покой, чтобы выздоравливать, а во-вторых, его это чудовищно отвлекало и уводила мысли не в ту сторону. Поттер усмехнулась, задрав голову в попытке посмотреть на него, и черные пружинки задели подбородок Малфоя: — Полагаю, мне нужно поблагодарить тебя, что ты не убил несчастного загонщика за то, что он выполнял свою работу? Работу? Мерлин милостивый, гребаная игра закончилась! Малфой прервал себя, не позволяя начать спор. Только кивнул и, прижав губы к ее макушке, деловито кивнул: — Ты начинаешь улавливать суть, Поттер. Он не видел, но знал, что она улыбалась. Рука Малфоя скользнула под одеяло, поглаживая ее талию сквозь огромную футболку, которую ей принес брат. На пару минут в палате воцарилась идеальная тишина. Как хорошо, что пациентов здесь сейчас больше нет. — Люблю, когда все вот так, — тихо произнесла Поттер, удобнее устраиваясь на его груди. У Малфоя вздрогнули уголки губ. Самое неконкретное, что она могла сказать, но он уловил каждый вложенный смысл, каждую крошечную эмоцию, каждый подтон. Да, тут все очевидно. — Я тоже, — так же тихо признался он. И он действительно любил всем сердцем, хотя раньше был уверен, что вообще не способен чувствовать себя так хорошо. Но Поттер лежала в его руках, вокруг ничего не происходило, и его обволакивал ее аромат, а ее маленькие тонкие пальчики скользили по его груди. Если есть где-то в мире идеальное место, то вот оно, прямо здесь, в пустой палате Больничного Крыла. В руках Поттер. Малфой бездумно водил пальцами по ее волосам, по талии, везде, куда мог дотянуться, и время расползалось по швам, впервые делая им одолжение и позволяя насладиться каждой секундой. Но маленькая тревожная мысль все-таки скользнула в сознание Малфоя. Крошечная, отброшенная на задворки. Мысль, о которой он обещал себе не думать. Момент казался не совсем подходящим, но Малфой все-таки решил попробовать. Поттер выглядела такой расслабленной, что ему могло повести пробраться за ее привычные щиты. — Скоро Хэллуин, — аккуратно протянул он, не ускоряя и не замедляя свои движения по ее волосам ни на секунду. Поттер кивнула, не считая необходимым отвечать на очевидные факты. Малфой задумчиво посмотрел в потолок. Надо сделать это как-то аккуратно. — Уже придумала себе костюм? Провал. Он понял это, как только слова соскользнули с губ. Поттер подняла голову и окинула его насмешливым взглядом. Черные брови сошлись, и она дразняще повела плечами, будто раздумывает, а потом выдала: — Не скажу. Если хочешь найти меня, то тебе придется попытаться угадать. Малфой фыркнул, но дальше давить не стал, хотя хотелось вцепиться Поттер в плечи и уговаривать ее сказать ему, как она будет выглядеть. Хотелось попросить ее не надевать маску. Сделать что-то, чтобы он точно смог ее узнать. Мерлин его знает, почему, но тревожный голосок не уходил из головы Малфоя, вопя, что ему это необходимо. Может, он просто ударился в паранойю. Плевать. Если ему нужно будет найти Поттер, он найдет ее. Он обещал ей это еще в самом начале. И Малфой собирался выполнить это обещание. Даже если для этого ему придется носиться по Большому Залу и срывать маски с каждой девушки, которая там будет.