Die, Die My Darling

Из Больничного Крыла меня выписали через пару дней. Пару дней полного спокойствия, коробок шоколадных лягушек и Драко Малфоя, не отходящего от моей постели. В этом не было никакой необходимости. Ему совсем не обязательно было сидеть рядом со мной, не оставляя ни на минуту, но он не хотел уходить, а я не хотела прогонять. Кого волнуют эти уроки? Кого волнуют предстоящие ЖАБА? Я почти забыла, что у нас выпускной курс, что когда-нибудь наступит лето, экзамены, выпускной, а потом поступление. Все это кажется странным и далеким, ненастоящим. Как можно думать о том, куда пойти учиться после Хогвартса и чем заняться, когда жизнь будто остановилась в холодных стенах замка и надвигающейся осени, все сильнее вступающей в права? Как можно думать о будущем, когда не хочется думать даже о том, наступит ли завтрашний день. Но каждый завтрашний день наступает и наступает. Будто не было ничего. Никакой мертвой студентки, никакого кошмара. Будто мы имеем право и должны думать о будущем, о поступлении, об экзаменах. В прошлом году я тоже так считала. Я позволила себе выбирать стажировку и даже пошла на нее, а потом реальность жестоко напомнила о себе. Поэтому больше я на это не куплюсь. Наступать на одни и те же грабли дважды, трижды и сотню раз после — мой стиль, но эти я буду обходить с особой осторожностью, потому что нет ничего больнее, чем разбившиеся мечты и безжалостное возвращение к реальности, которую пытался отрицать. Мы возвращаемся на дежурства, как только меня выписывают. Малфой пытается возражать, говорит, что мне бы восстановиться и немного отдохнуть, а Гарри с ним соглашается, но я не слушаю никого из них. Если мы решили, что старшие дежурят и следят, чтобы младшие были в порядке, то я буду это делать. Да и в чем проблема, в общем-то? Сломанное ребро, которое мадам Помфри исцелила за первую же ночь, больше меня не беспокоит, восстановление мне не нужно, никаких других травм нет. Есть только желание навсегда застыть в моменте, когда в Больничном Крыле только я и Драко Малфой, а мир вокруг не существует, но это слишком эгоистично, чтобы позволить себе такое. Проснувшись сегодня утром в Выручай-комнате, я неторопливо собираюсь на завтрак — мы впервые за долгое время не проспали и никуда не надо бежать. Скинув в сумку пергаменты и учебники, я завязываю гриффиндорский галстук, когда Малфой оказывается сзади и обнимает меня со спины. Холодный привычный аромат поглощает все мои чувства, и я мгновенно закрываю глаза, наслаждаясь теплом его прикосновения — его руками на моей талии, его грудью, прижимающейся к моей спине, его подбородком на моем плече. — Я задержусь, не успею к началу ЗОТИ, не теряй. Тревога вспыхивает за мгновение, разрушая бездумное спокойствие, и я разворачиваюсь, столкнувшись с Малфоем лицом к лицу. Ничего не могу с собой поделать. У меня нет причин волноваться, но брови уже сводятся, губы задумчиво двигаются, а в голове вспыхивает причина за причиной — одна другой хуже. Что-то случилось на факультете? Какие-то дела Пожирателей, о которых Малфой никогда мне не расскажет? Может, этой ночью нашли еще одно тело, а я просто об этом не знаю? Едва ли. Я почти не сомневаюсь, что об этом я бы узнала первая — это уже становится славной хогвартской традицией, находить тела именно мне. Малфой усмехается, и тепло, которое раньше казалось невозможным в серых радужках, успокаивает меня быстрее, чем было бы безопасно. Длинные пальцы проскальзывают по моему галстуку, от самого кончика наверх, и поправляют узел привычным уверенным движением. — Расслабься, Поттер. Мне просто нужно отправить письмо. Обещаю, я приду целый и невредимый и без единой проблемы за спиной. Вот в это я уж точно не поверю, потому что у каждого из нас проблем столько, что оглядываться жутко. Но спорить я не собираюсь. Я вступаю в неравную борьбу с совершенно идиотским глупым желанием. Хочется попросить его пойти с ним. Соврать, что мне тоже нужно отправить письмо, придумать что-то еще, просто попросить. Но Малфой прекрасно знает, что письмо родителям и Сириусу я отправляла вчера, а показывать, что меня пугает сама мысль о том, чтобы разделиться с ним даже на такое короткое время, совсем не хочется. Это ведь ненормально. Неправильно. Противоестественно. Можно любить друг друга, но нужно уметь существовать раздельно. Хотя бы гребаные двадцать минут после завтрака. Нельзя быть такой жалкой, Поттер. Заставив себя улыбнуться, я выдыхаю и медленно киваю: — Хорошо. Я займу тебе место. Уголки рта Малфоя снова вздрагивают. Он оставляет на моих губах мягкий короткий поцелуй и самодовольно заявляет: — Нет необходимости, Поттер. Никто и так не займет мое место рядом с тобой. Я останавливаюсь, уставившись на него, а потом снова медленно киваю. Соглашаться с ним оказывается почти так же приятно, как постоянно спорить и ругаться. Два совершенно разных вида удовольствия, но оба — лишенные аналогов. Я не уверена, что испытывать такую яркую смесь эмоций от таких простых вещей безопасно для психики. До Большого Зала мы доходим вместе, и когда мы минуем высокие дубовые двери, все студенты уже привычно поворачивают к нам головы, перешептываясь. Зря я тешила себя надеждами, что скоро все привыкнут и перестанут болтать. Мы создали новость, которую никогда не устанут обсуждать. Остается только благодарить Мерлина, что я еще ни разу случайно не подслушала ни одну сплетню в женских уборных, потому что нет ни единого сомнения — то, что я могу услышать, не будет отражать правду, но вызовет во мне очередную вспышку чистого неоспоримого шока. В этом студенты Хогвартса потрясающе хороши. Малфой выпускает меня, убрав руку с моей талии, и шагает к слизеринскому столу. Я автоматически бросаю туда взгляд и, найдя Забини, киваю ему, а он кивает в ответ. И я не знаю, что более безумно — приходить в Большой Зал с Малфоем или каждое утро здороваться с кем-то за слизеринским столом. Все уже так перепуталось и перемешалось, что лучше не задаваться вопросами, а просто наслаждаться и смотреть, куда нас занесет это течение. Опустившись рядом с Гарри и Симусом, я здороваюсь с друзьями и тянусь к блинчикам с сиропом. Простые привычные разговоры уносят меня в теплое спокойствие мгновенно. Так странно болтать о квиддиче, последних спортивных новостях и эссе по зельеварению, когда мир вокруг трещит по швам, но в этих простых разговорах мы все находим убежище. — Ты ничего не понимаешь! — заявляет Рон, взмахнув коричной булочкой и тыкнув в Дина пальцем. — «Пушки» почти выиграли. Им немного не хватило. Это просто неудачное стечение обстоятельств. Дин фыркает, показательно закатив глаза, и делает глоток кофе: — Ага, конечно. Сотое неудачное стечение обстоятельств в их карьере. Может, Мерлин когда-нибудь над ними сжалиться и создаст удачное. Например, их противники вообще не выйдут на поле. Может, тогда у них будет шанс. Я улыбаюсь, наколов на вилку кусочек клубники и наслаждаясь спокойным мирным завтраком в кругу друзей. Мир кажется нормальным. Все кажется правильным. Все кажется идеальным, и я хочу застыть в этом моменте, не потерять ни секунды, ни единого мгновение. Лучше могло бы быть, только если бы Малфой сидел рядом и я чувствовала его горячую ладонь на моей талии, но это что-то совсем на грани мыслимого. Даже думать об этом не хочу. Дин с Роном продолжают спорить, Симус смеется, шепнув мне что-то о том, что они всю ночь слушали трансляцию игры, а потом не давали никому спать, споря. Я даже не удивляюсь — это вполне в их духе. Когда все заканчивают, мы вместе добираемся до внутреннего дворика. Я привычно запрыгиваю на подоконник, наслаждаясь удивительно солнечным октябрьским утром. Гарри опускается рядом, помогая мне прикурить, и Джинни усаживается с ним. Во дворике витают разговоры студентов, все снова разбиваются на свои компании, и я меланхолично выдыхаю дым, пока внутри расплывается тепло. Бесконечное, правильное, почти забытое. Все будто встало на свои места и наконец-то подчинилось. Гарри наклоняется ко мне и, поправив мой галстук — что сегодня всем нужно от моей формы? — шепчет: — Рони, я хотел тебе сказать кое-что. Я выныриваю из своего уютного мирка, тут же бросив на брата напряженный взгляд. Что-то все-таки случилось? Что могло произойти, если все ведут себя так спокойно? Заметив смену эмоций на моем лице, Гарри быстро поднимает руки ладонями вперед и успокаивает меня: — Нет-нет, все нормально. Выдыхай, — он усмехается, перехватив сигаретный фильтр указательным и большим пальцами, и щурится от солнца, а мне хочется треснуть брата учебником зельеварения. Нет ничего смешного в том, что я напрягаюсь, когда он начинает разговор с таких слов. — Я просто хотел предупредить, что не пойду на защиту. Если ты не против, я... Он нервно облизывает губы. Я моргаю, уставившись на него, а Джинни рядом опускает голову на его плечо, засмеявшись. Гарри отпрашивается у меня, чтобы прогулять урок? Мерлин, что вообще происходит? Шестеренки в моей голове двигаются так усиленно, что очевидный ответ приходит почти сразу. Он не хочет оставлять меня одну, но знает, что со мной будет Малфой, хотя не хочет признаваться, что это его успокаивает. И он не зовет меня прогулять вместе с ним, потому что... Возможна только одна причина, чтобы он не позвал меня с собой. Я улыбаюсь, глянув на Джинни, и наклоняю голову к плечу, уставившись на Гарри: — Свидание, да? — на его лице проскальзывает облегчение, и он затягивается сигаретой, а я радостно киваю. — Не волнуйся, я прикрою тебя перед Снеггом. На других уроках тоже не ждать, да? Гарри неопределенно поводит плечами, но Джинни, вне поля его зрения, быстро кивает мне несколько раз, и я улыбаюсь: — Ладно, я поняла. Хорошо вам повеселиться, ребята. Куда исчезла эта досада, которая преследовала меня мрачной нечестной тенью в начале прошлого курса, когда Гарри с Джинни уходили куда-то вдвоем? Неужели так проще радоваться чужому счастью, когда у тебя есть свое? Неужели я была такой эгоистичной, что расстраивалась, когда оставалась одна? Дин, Симус, Рон и Невилл зовут меня на урок, но я мотаю головой, решив немного задержаться. Хочется побыть с Гарри и Джинни еще пару минут, потому что я наконец-то не чувствую себя лишней и знаю наверняка, что они рады моей компании. В последнее время нам редко выдаются такие совершенно идеальные дни, поэтому я не хочу потерять ни секунды. Мы болтаем еще пару минут. Я докуриваю и, отбросив окурок, спрыгиваю с каменного подоконника, поправив завязки на мантии: — Ладно, я все-таки пойду. Опоздать к Снеггу на пару минут я еще могу себе позволить, но прогулять половину урока — слишком даже для меня. Джинни понимающе кивает, а Гарри морщится и фыркает: — Мерлин, не ври хоть себе, Рони. Он простит тебе, даже если ты вообще не появишься без какой-либо причины. Показав брату язык, я подхватываю сумку с учебниками и едва не вприпрыжку возвращаюсь в замок. Только у самого входа я оборачиваюсь, помахав им рукой, и от вида Гарри, обнимающего Джинни за талию и улыбающегося мне в свете ласкового осеннего солнца, становится так легко, что я не могу сбросить дурацкую улыбку. В коридорах уже никого — урок начался минут пять назад. Не то чтобы я сильно тороплюсь, но все-таки ускоряю шаг. В конце концов, я люблю ЗОТИ, а Снегг всегда прекрасно подает материал. Он один из лучших профессоров по этому предмету, которые были у нас за все годы. До кабинета я добираюсь за пару минут и, нацепив на лицо виноватое выражение, быстро стучу в дверь и проскальзываю внутрь: — Профессор Снегг, простите, я... Слова застревают в глотке, и я останавливаюсь на полушаге, потому что отказываюсь верить в происходящее. Возле доски стоит не Снегг, и будто одного этого осознания не хватает, чтобы я замерла. Сутулый коренастый мужчина в черной мантии переводит взгляд к двери, и его лицо, в рытвинах, с крошечными свиными глазками, будто одновременно светлеет и темнеет при виде меня. Жуткое сочетание. — Мисс Поттер, как прекрасно, что вы почтили нас своим присутствием. Мое сердце проваливается в желудок. Я узнаю человека перед собой. Это Амикус Кэрроу, и я слышала, что он просто психопат. Что он здесь делает? Какого бешеного фестрала происходит? Но что куда хуже, он не просто узнает меня, в его глазах мелькает довольный садистский огонек. Я бросаю короткий взгляд на ряды, где сидят друзья. Гермиона смотрит строго в парту перед собой, Рон стискивает кулаки, Дин с Симусом поворачиваются ко мне, а я снова смотрю на доску и замечаю, что там стоит дрожащий второкурсник с красно-золотым галстуком. Какого хрена? — Простите, сэр, — голос у меня такой, будто «сэр» не вежливое обращение, а самое страшное оскорбление, которое можно сказать. — Где профессор Снегг? Симус бросает на меня умоляющий взгляд и не выдерживает: — Рони, не надо... — Молчать! — Кэрроу рявкает так внезапно, что я моргаю, а в кабинете устанавливается абсолютная тишина. Так тихо здесь не бывало даже при Снегге. — Я ваш новый профессор защиты от темных искусств. Да что в конце концов происходит? Я опоздала минут на десять. Что можно успеть сделать за такое время, чтобы все так себя вели? Окончательно потерявшись, я отыскиваю рядом с местом, где должны сидеть мы с Малфоем, Блейза и пытаюсь найти хоть что-то в его лице, но он ко мне даже не поворачивается. Что не так? — Мисс Поттер, — Кэрроу начинает говорить так слащаво, что резкая смена интонаций заставляет меня мгновенно убедиться в правдивости слухов. Он и вправду психопат. Никто больше не смог бы рявкнуть, а потом говорить так, будто гладит по голове, — присоединяйтесь к нам. Мы изучаем непростительные заклятия. Даже фальшивый Грюм так ласково не говорил об этой магии. Меня бы передернуло, но я будто прирастаю к полу. Мозг лихорадочно пытается найти объяснение происходящему и срастить детали, но что-то явно от меня ускользает. Почему перед доской стоит второкурсник? Почему в кабинете мертвая тишина? Почему второкурсник дрожит так, что его пшеничная вьющаяся челка мелко подергивается? Почему все смотрят либо в парты, либо в пол? Кэрроу будто совершенно не смущает, что я так и замираю посреди кабинета, пытаясь соединить кусочки пазла. Он улыбается, и это самая мерзкая улыбка, которую я видела в жизни, — узкие бледные губы растягиваются в такое приторное выражение, что меня будто сейчас стошнит. — Мы как раз ищем добровольца, мисс Поттер. Не поможете своим товарищам, раз никто из них не хочет работать на уроке? — Кэрроу смотрит на меня так, словно точно знает, какой эффект производят его слова. — Давайте, выходите к нам. Я напряженно осматриваю класс еще раз. Он ведь не отстанет, если никто не выйдет, да? И никто не хочет. Все чего-то боятся. Я понятия не имею, на что подписываюсь, но это почти что традиция Поттеров — принимать на себя удар, чтобы другие не пострадали. Чудовищным усилием заставляя себя двигаться непринужденно, я пожимаю плечами и иду вперед. Симус шумно выдыхает и начинает: — Рони, не... — Молчать, мистер Финниган! — снова рявкает Кэрроу, и от того, как быстро Симус закрывает рот, по моей спине пробегают мурашки. Да что такое? Грюм показывал непростительные на пауке. Мы уже проходили через это. Подумаешь. Я летом насмотрелась на вещи и похуже. Жалко, конечно, несчастное насекомое, но с психопатами спорить себе дороже. Только вот я не вижу на столе Кэрроу никакого паука. Вообще ничего, кроме стопки пергаментов. Во рту пересыхает, но я упорно иду вперед, пока не останавливаюсь посреди кабинета, чтобы бросить сумку на свое место. Блейз сдвигается, чтобы я смогла это сделать, а потом его пальцы сжимаются на моем запястье, и он процеживает сквозь стиснутые зубы так тихо, что я поверила бы, что мне послышалось: — Поттер, не ходи. Не вздумай. Я никогда не слышала в словах Забини столько напряжения. Разве что когда я выбежала из поместья Малфоев без самого Малфоя. Да и то тогда он, казалось, лучше понимал, что делать. — Мисс Поттер, вы нас задерживаете, — сладость в голосе Кэрроу смешивается с раздраженными нотками, и все сжимаются, а для меня это срабатывает пусковым механизмом. Не посмотрев на Блейза, я выдергиваю руку из его хватки и прохожу к доске. Все взгляды вцепляются в меня. Я никогда не возражала быть центром внимания — в конце концов, когда это происходит постоянно, быстро привыкаешь к тому, что на тебя все смотрят, — но сейчас волоски у меня на руках приподнимаются. В кабинете становится холоднее. Ну уж нет, этой странной безумной обстановке не удастся меня запугать. Что бы тут ни происходило, я с этим справлюсь. Столько всего произошло. Если Кэрроу всерьез считает, что сможет меня удивить, то ему просто слишком многое неизвестно. Мой взгляд натыкается на второкурсника. Он смотрит на меня так, будто я его сейчас ударю. Гриффиндорский второкурсник. На меня. Он безумно дрожит, а зеленые глаза заполняет неприкрытый искренний ужас. Не сдержавшись, я шагаю к нему и ободряюще кладу руку на его плечо. Кэрроу молча наблюдает за тем, как мальчик вздрагивает, а потом прижимается ко мне так, будто я единственное спасение в его жизни. Я инстинктивно отодвигаю его за спину, и вздох облегчения ударяет по натянутым нервам, только усиливая сухость в горле. Мой взгляд наконец-то фокусируется на Кэрроу, и теперь я не готова смотреть куда-то еще. Не выпускать его из поля зрения ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось, будто новый профессор в любой момент может выхватить палочку и напасть на нас. Поросячьи глазки Кэрроу наполняются странным мрачным торжеством. Он улыбается, и ничего пугающего на самом деле в его улыбке нет, но у меня вдоль позвоночника проходит холодок еще до того, как профессор начинает говорить: — Я как раз рассказывал о круциатусе, мисс Поттер, — ничего хорошего его слова не предвещают, но я киваю. Можно подумать, мы недостаточно слышали об этом заклинании. Впрочем, он-то наверняка знает о нем куда больше, чем все студенты в кабинете вместе взятые. — Доброволец нам нужен, чтобы продемонстрировать это исключительное заклинание. Я моргаю. Я ослышалась, верно? Он хочет, чтобы кто-то из студентов применил непростительное? Нет, не так. Раз уж я доброволец, то Кэрроу хочет, чтобы я применила непростительное. Взгляд на мгновение падает на притихших студентов, и я понимаю, что услышала все правильно. Да нет. Быть такого не может. — Простите, профессор? — я тяну слова, будто это поможет отстрочить неизбежное. — Непростительные ведь не просто так называются непростительными. Вы планируете отправить весь седьмой курс в Азкабан? По кабинету проносится напряженной ропот, но тут же стихает, когда Кэрроу сужает глаза, уставившись на меня. В темных радужках блестит злость, но он не кричит, как на остальных. Он просто улыбается, а у меня к горлу подступает тошнота. — Ну что вы, мисс Поттер. Разве можно? — Кэрроу говорит так, будто сама мысль о том, что использование непростительных заклинаний может вести к каким-то последствиям, кажется ему забавной. Я стискиваю челюсти. — Вы на уроке. Это всего лишь практика. Вам ничего за это не будет. Ничего за это не будет? Может, у него даже подписанный документ из мракоборческого центра есть, который это позволяет? Нет, невозможно. Папа бы никогда этого не сделал. Впрочем, будто мало вышестоящих психопатов. Осознание, насколько глубоко пробрался мрак в нашем мире, оказывается совсем некстати. Мне стоило принять и понять это раньше, чем я столкнусь с ним лицом к лицу, но исправлять что-то уже поздно. Остается только судорожно соображать. Что он сделает, если я откажусь? Снимет баллы? Поставит «Т»? Назначит отработки? Да плевать я хотела. Только вот что-то подсказывает, что если откажусь я, то он найдет другого добровольца. Все вокруг кажутся такими напуганными, что я не могу этого допустить. Даже слизеринцы притихают, глядя на меня так, будто я всерьез должна вытащить палочку и делать то, что требует сумасшедший профессор. Не должна ведь? Мерлин, а какой у меня выбор? Однако палочку я не достаю. Пауза затягивается. Взгляд проходит по всему кабинету в поисках несчастного существа, которое я должна мучать по задумке профессора, но ничего не находит. Здесь нет ни одного паука, ни одного животного. Никого, кроме нас. Облизнув губы, я снова смотрю на Кэрроу. Ленивое движение плечами дается мне с трудом — на самом деле мне кажется, что незримая тяжесть утягивает меня на пол, рискуя сбить с ног. Но я только ободряюще опускаю ладони на плечо второкурсника, который жмется ко мне сильнее и вцепляется в мою мантию так, будто куда-то стремительно падает и только я могу его удержать. — И на ком я должна продемонстрировать это заклинание, профессор? — я еще никогда не задавала ни один вопрос таким вкрадчивым голосом. Мне нужны объяснения. Но я совсем не уверена, что я к ним готова. Бледные искусанные губы Кэрроу растягиваются в приторной улыбке, и я на мгновение вспоминаю Амбридж. Но нет. Амбридж зло другого рода. Она просто ненавидит всех вокруг, особенно детей. А с Кэрроу действительно что-то не так, потому что от моего вопроса у него в глазах вспыхивает неприкрытый восторг. — Очень просто, мисс Поттер, — от того, как он тянет мою фамилию, меня передергивает. — Вот ваш подопытный, жмется к вам. Второкурсник стискивает мою мантию так, что его пальцы заодно задевают талию. Мне кажется, что в меня прилетело оглушающее заклинание. Этого точно не может быть. Это безумие. Бред. Абсурд. Чушь. Я перевожу взгляд на однокурсников, но никто не смеется, никто не торопится сказать, что это глупый розыгрыш. Все выглядят так, будто услышали то же, что и я, да еще и не в первый раз. Дрожь второкурсника оказывается такой сильной, что передается мне, будто какой-то дурацкий физический закон срабатывает. Мои губы раскрываются, и из легких вылетает сдавленный выдох, а потом из меня выскальзывает сухой смешок: — Что, простите? Можно еще раз? Кэрроу улыбается. Губами. Сладко, приторно, почти с сочувствием. Только вот в черных радужках остается маниакальный садистский блеск, и никуда исчезать не собирается. Голос его внезапно становится жестче: — Вы меня слышали, мисс Поттер. Приступайте. Пальцы второкурсника вцепляются в меня так, будто он всерьез верит, что я сейчас оттолкну его, вытащу палочку, направлю на него и выведу формулу круциатуса. Нет, Годрик. Этого никогда и ни за что не произойдет. Моя ладонь опускается на светлую макушку, и я отодвигаю второкурсника глубже за свою спину. Никто его не тронет. Это безумие. Мы занимаемся защитой младших не для того, чтобы пытать их на уроках с официального разрешения. Это какая-то чушь. Невозможно. Такого не может быть. — Я не буду, — мой голос даже не вздрагивает. Я никогда и ни в чем не была так уверена. По кабинету пролетает сдавленный шепот, но стихает за секунду. Снова. Профессор явно успел поработать над дисциплиной. Он даже не поворачивается к ним. Не сводит с меня глаз, а я не прекращаю пялиться на него, пытаясь вложить в свой взгляд всю пульсирующую внутри ненависть, презрение и осуждение. Мы в Хогвартсе. Здесь такое не пройдет. Фестрала с два. Кэрроу снова улыбается, а я не понимаю, как движение, которое должно украшать человека, делает профессора еще жутче. — Значит, отказываетесь? — он почти пропевает свой вопрос, и у меня во рту пересыхает от осознания. Он на это рассчитывал. Даже не так. Он на это надеялся, жаждал этого, мечтал о том, чтобы я так ответила. — Вы ведь понимаете, что будут последствия, мисс Поттер? Второкурсник вцепляется в меня еще сильнее, будто слова Кэрроу заставят меня передумать, вытащить палочку и швырнуть все-таки в него круциатусом. Что тут произошло за десять минут, на которые я опоздала, что все начали в это верить? Поджав губы, я распрямляю плечи, прижимая второкурсника ближе к себе, и прямо встречаю взгляд Кэрроу, процеживая: — Снимайте баллы сколько угодно, профессор. Мне все равно. Назначайте отработки, делайте что хотите, я не... — О, мисс Поттер, — из Кэрроу вырывается самый омерзительный смешок, который я когда-либо слышала. Его мои слова, кажется, и в самом деле веселят. Психопат. — Я вовсе не собираюсь лишать славный Гриффиндор честно заработанных очков. Нет? Ну, ладно. Я бы должна испытать облегчение, но вместо этого меня переполняет напряжение. Тело словно каменеет. Я не могу смотреть на Кэрроу и перевожу взгляд на однокурсников, но все они смотрят на меня так, будто умоляют сделать что-то. Чего они от меня хотят, Мерлин? Послать его к фестралам? Согласиться? Бред какой-то. Гарри бы знал, что делать. Здесь снова оказалась не та Поттер, которая нужна Хогвартсу. Прилив самоуничижения приходится совсем не к месту, потому что я слышу какую-то полную чушь голосом Кэрроу: — Если заклинание не хотите продемонстрировать вы, тогда мы продемонстрируем его на вас. Вам кажется это справедливым? Я медленно поворачиваю голову к профессору, мои брови невольно приподнимаются. Я почти уверена, что ослышалась, но выражение его лица подтверждает каждый звук, каждый смысл, каждую интонацию. — Рони! — Рон вскакивает на ноги, и за ним поднимается Симус, но я торопливо оборачиваюсь к ним и мотаю головой. Я знаю, они не хотят слушаться. У Рона так плотно стиснуты челюсти, что на него жутко смотреть. Симус сверлит взглядом Кэрроу так, что я не понимаю, почему новый профессор не падает замертво. Но я снова повторяю движение головой, и оба парня опускаются на скамью — Симус сам, а Рона утягивает за рукав мантии Гермиона. Они слушаются. Потому что в критической ситуации все слушаются Поттеров. Разве что обычно командует Гарри. Только вот брата здесь нет. Всем остается только сестра, которая понятия не имеет, что происходит, и чувствует себя полной идиоткой. Класс заливает звенящая тишина. Такая идеальная, что я слышу свой сдавленный трусливый выдох, и тут же стискиваю кулаки, мысленно себя отругав. Нельзя бояться. Я не имею права на страх. Не сейчас. Не при всех. Мысли в голове судорожно мечутся, пытаясь сложиться хоть во что-то цельное. Что будет, если я скажу нет? Если попробую сопротивляться? Если, например, пошлю профессора к Мерлиновой бабушке? Ничего хорошего. Впрочем, ничего хорошего ни при каком раскладе не произойдет. Если мне каким-то чудом удастся избежать наказания профессора, то он вполне может продолжить свои попытки заставить нас, и рано или поздно кто-то не выдержит. Или еще хуже — он выберет другую жертву. Например, второкурсника, который жмется ко мне так, будто я единственная в мире удерживаю его в безопасности. Годрик, как это мимо. Рядом со мной сейчас очевидно безопасности меньше всего. Окаменевшей рукой отодвинув от себя второкурсника, толкнув его куда-то вглубь за мою спину, я поднимаю голову и чужим хриплым голосом отвечаю: — Вполне справедливо, профессор. Наши с Кэрроу взгляды сталкиваются, и торжество в его поросячьих глазках ни с чем не спутать. Он так и думал. Он знал, что я это скажу. Да и кто не знал, если начистоту? Это так по-поттеровски, что едва ли хоть кто-то в кабинете сомневался, что я сделаю именно это. — Профессор Кэрроу, мне кажется... — Сядьте, мистер Забини! — рявкает Кэрроу, не отрывая от меня взгляд. Я поворачиваю голову, уставившись на Блейза. Он смотрит на меня, как и все остальные, и выглядит таким бледным, что на мгновение во мне проклевывается волнение за него. Он не может за меня вступаться. Не должен за меня вступаться. Но он не только заговорил, он еще и попытался встать. Я вижу, как хаотично проносятся варианты развития событий в его голове. Блейз не понимает, что ему делать. Не может принять решение. Знает, что плохо будет в любом случае, но не может просто сидеть и смотреть. Мерлин его знает, почему. Может, мы действительно стали друзьями. Может, он думает, что Малфой его убьет, если узнает, что Блейз не вмешался. Мерлинова мать, Малфой. Как же его сейчас не хватает. Я не успеваю устыдиться этой мысли, потому что шорох мантии заставляет меня качнуть головой, глядя на Забини. Тот еще плотнее стискивает кулаки и отводит взгляд, а я торопливо поворачиваюсь к Кэрроу. Палочка в его руках заставляет меня сдавленно выдохнуть, но я только распрямляю плечи и задираю подбородок. Подумаешь, круциатус. Подумаешь, боль. Я слышала, некоторые могут это вытерпеть. Несмотря на то, что меня потряхивает от ужаса, я уверенно отталкиваю второкурсника подальше и удивительно ровным голосом велю ему: — Уходи из кабинета. Иди на свой урок. Я почти уверена, что Кэрроу его остановит, но второкурсник, замерев всего на пару мгновений, начинает пятиться к двери, а потом бросается бежать, и профессор не говорит ему ни слова. Он только сверлит меня взглядом и ласково улыбается: — Вы сами признали, что это справедливо, мисс Поттер. Кэрроу смотрит на меня так, будто чего-то ждет, и я невольно киваю. На губах растягивается ядовитая улыбка, когда я протягиваю: — Как все это непрофессионально, профессор. Смутить Кэрроу я и не рассчитывала. Он скалится в ответ и нарочито вежливо отвечает: — Как невежливо, мисс Поттер, — палочка взлетает в воздух. — Круцио. Я успеваю пообещать себе, что не издам ни звука. Я и не издаю первое мгновение, потому что от безумной, разрушительной, поглощающей боли легкие сжимаются и воздуха не хватает. Меня сбивает с ног за мгновение, и когда я падаю на пол, из меня вырывается даже не крик, а визг.

***

Пустые коридора Хогвартса точно обладали какой-то особенной магией. Малфою нравилось идти вот так неспешно, когда вокруг никого. Он бы не отказался от компании Поттер. В самом деле, стоило взять ее с собой, добраться до совятни, а потом убедить ее и вовсе прогулять защиту. Он бы точно смог придумать пару убедительных аргументов. Она в последнее время легко на них поддавалась, словно сама ждала, когда Малфой что-нибудь предложит. Хорошее настроение держалось в нем подозрительно долго. Малфой уже даже не помнил, когда такое было. Несмотря на творящийся вокруг хаос и мрак, внутри у него поселилось стойкое умиротворенное спокойствие. Он был уверен, что это как-то связано с тем, что первое, что он видел с утра, — Поттер. Каждое утро. И потом они вместе спускаются в Большой Зал. И вся проклятая школа видит, что она идет с ним. Малфой любил внимание, но куда больше его радовала мысль, что так точно никто не рискнет к ней подойти. Он прекрасно знал, что Поттер привлекает взгляды, и ревность копилась внутри постоянно, но теперь он хотя бы мог не сомневаться — количество желающих, может, и не уменьшилось, но рискнуть едва ли кто-то посмеет. В конце концов, в Хогвартсе из смертников были только Поттеры. Поймав себя на мысли о том, что чувствует себя слишком хорошо, Малфой ощутил предупреждающий укол тревоги где-то между ребер. Внутренний голос пробормотал, что так не бывает, а потом захохотал. Малфой не мог с ним спорить. У них постоянно происходит какое-то дерьмо. Дело не в том, заслужили ли они передышку, а в том, что передышек просто не бывает. Это всего лишь иллюзия, чтобы скрыть подступающую беду. Всегда так было. Исключений нет. Мотнув головой, Малфой попытался избавиться от этих мыслей, но внутренности уже скрутило. Что-то не так. Прямо сейчас что-то не так. Малфой не понимал, что именно, но не мог отмахнуться от этого чувства. Ноги двинулись быстрее, вынося его за поворот. Кабинет буквально через коридор, и Малфой торопливо зашагал туда, сжимая похолодевшие пальцы. Глубокий выдох. Нужно прийти в себя. Если он начнет поддаваться панике из-за какого-то невнятного чувства, то сойдет с ума. Он оставит Поттер эти импульсивные необъяснимые всплески, а сам будет руководствоваться холодным расчетом и здравым смыслом. План полетел в пропасть, потому что с конца коридора разнесся жуткий женский визг. У Малфоя заложило уши. Все внутри похолодело. Волоски на руках встали, и сердце мгновенно пропустило удар. Он бы узнал этот голос среди тысячи других. Он несколько раз слышал это в жизни и бесконечное число раз — во снах. Поттер кричала. Сорвавшись с места, Малфой ринулся в сторону кабинета, на ходу вытаскивая из кармана палочку. Ему плевать, насколько это нерационально. Плевать, что ничто в кабинете, где должен быть Снегг, не может заставлять Поттер так кричать. Ничто не может угрожать ей с самого утра, прямо на уроке. Логика и здравый смысл рассеялись. Оставался простой факт. Поттер кричала. Малфой не мог это выносить. Он оказался возле двери за жалкое мгновение и ворвался туда, только чтобы увидеть совершенно безумную картину — шокированные замершие студенты на местах, Кэрроу — Кэрроу?! — с поднятой палочкой и Поттер на полу перед преподавательским столом. Осмысливать происходящее и убеждаться, что ему это не снится, времени не было. Рука Малфоя вывела формулу заклинания быстрее, чем мозг обработал информацию. Палочка выскочила из пальцев Кэрроу, перелетая к нему, а Малфой уже бросился к доске. Добраться до Поттер. Убедиться, что она в порядке. Помочь ей. Защитить. Больше в голове ничего. Остальное потом. Остальное не имеет значения. — Мистер Малфой, что вы себе позволяете? — визгливый голос Кэрроу заполнил кабинет, но Малфою было плевать. Он его почти не слышал. Поттер уже не кричала, но его сознание будто заполнили ее визги, и ничего вокруг различить было невозможно. Сердце колотилось так, словно собиралось проломить грудную клетку. Поттер уже пыталась подняться. Малфой видел огромные изумрудные глаза и смесь неприкрытого шока, ужаса и боли в них, и ни о чем больше не мог думать. Руки у нее дрожали. Порывисто опустившись на колени перед ней, Малфой быстро вцепился в плечи Поттер, удерживая ее на месте и позволяя не опираться на трясущиеся руки. Облегчение так очевидно скользнуло по ее лицу, что у Малфоя сжалось сердце. Она ждала его? Она ждала его, Мерлин. Поттер прикрыла глаза и позволила себе дрожать в его руках, пытаясь сосредоточиться на медленных вдохах и выдохах. — Мистер Малфой, вы напали на профессора. Вы понимаете... Голос Кэрроу долетал до него будто из-под воды. Сознание фиксировало какие-то факты, но не обрабатывало. Значит, профессор. Это многое объясняет. Нет. Ни хрена это не объясняет. — Ты в порядке? — ладонь Малфоя обхватила щеку Поттер, когда он отстранился, чтобы внимательно осмотреть ее. Да что случилось? Почему она так кричала? На ней ни одного повреждения. Как бы Малфой ни пытался найти ссадины или кровь, он ничего не находил. Это ужасно, но сейчас он бы предпочел найти хоть что-то. Идиотом Малфой никогда не был. Он не впервые сталкивался с непростительными и заметить и узнать последствия круциатуса мог прекрасно, но Малфой отказывался в это верить. Это безумие. Поттер никогда не должна была сталкиваться ни с чем подобным. Но даже если мир полон несправедливостей и все всегда идет не так, как они планируют, капли здравого смысла должны сохраняться. Как такое могло произойти на первом уроке, прямо посреди кабинета, полного студентов? О, святой Мерлин. Малфой еще перебросится парой слов с Забини. Со всем своим гребаным факультетом. С гриффиндорцев спроса меньше — они храбрые и безрассудные, но никогда не пойдут против желания своих благородных Поттеров. Малфой не сомневался, что это как-то связано. Поттер то ли кивнула, то ли мотнула головой. Безумных пульсирующих искорок в изумрудных глазах хватило, чтобы Малфой получил ответ. Она совсем не в порядке. Это точно был круциатус, и даже больше, чем само заклинание, ее напугал сам факт того, что произошло. У Малфоя стиснулись кулаки. Побороть вспышку острого всепоглощающего гнева помог только аромат цитрусовых и шоколада, втянувшийся в легкие. Только то, что Поттер в его руках и он нужен ей. Сначала он поможет, а потом со всем разберется. Она важнее всего остального. Игнорируя очевидное напряжение в кабинете и яростный темный взгляд Кэрроу, Малфой обхватил Поттер за талию и помог ей подняться. Не думая ни о последствиях, ни о том, что делает на глазах у взрослого Пожирателя, он притянул ее к себе, чтобы она чувствовала его близость, и прижал к своему боку. Вот так. Намного спокойней, правильнее. Поттер должна запомнить, что когда она в таком положении, ничего плохого с ней не произойдет. Это он гарантировал. Коснувшись губами ее виска сквозь растрепавшиеся кудри, Малфой поднял взгляд, уставившись на Кэрроу. Тот не прерывал его по единственной причине — спорить с сыном Люциуса Малфоя должно быть страшно. Слава Мерлину, что никто снаружи не знает, какой беспорядок происходит в семье Малфоев. — Что здесь происходит? — ледяной голос дался Малфою с трудом. Он спрашивал так, будто это Кэрроу был младшим Пожирателем. Будто он должен перед ним отчитываться. Конечно, нет. Но Малфой привык, что его фамилия иногда творит с людьми чудеса. Кэрроу сузил глаза, отчего стал еще более омерзительным, и задрал подбородок, чеканя так, будто рассказывал о погоде: — Мы проходили непростительные. Нужна была демонстрация, — Малфою показалось, что он провалился в дежавю, снова окунулся в четвертый курс. Поттер теперь заменила паука. — Мисс Поттер отказалась продемонстрировать заклинание на подопытном, я предупредил ее о последствиях, но она все равно не выполнила инструкции. Тогда мы с ней решили, что будет справедливо, если она поможет с демонстрацией в иной роли. Малфой на мгновение свел брови. Поттер так любит насекомых, что решила получить круциатус сама, а не пытать несчастного паука? Или это просто очередная вспышка поттеровского благородства и преданности добру и она принципиально отказалась использовать непростительные? Нет, что-то здесь не так. Если бы дело было в пауке, кто-нибудь вызвался вместо нее. Малфой не понимал до конца, но отказывался верить, что Поттер действительно пошла на такие жертвы из любви к насекомым. Сейчас не время для поиска причин. Уставившись на Кэрроу, Малфой сузил глаза и сплюнул: — Дерьмовый у вас метод преподавания, профессор, — последнее слово слетело с языка ядовитой каплей, и Поттер в руках Малфоя странно шевельнулась. Кэрроу поджал губы так, что они побелели. Пористые ноздри раздулись, и его голос повысился на пару тонов, рискуя сорваться на визг, пока он изо всех сил старался, чтобы протянуть: — Следите за языком, мистер Малфой. Мерлин милостивый, разве может пугать тот, кто почти визжит от возмущения? Это совсем не жутко. Это жалко, убого. Но весь класс будто оцепенел от ужаса. Малфой преодолел желание закатить глаза. Поттер. Вот что имеет значение. Она сейчас — главное. Малфой обхватил ее талию сильнее, развернул ее, словно она кукла и не может перемещаться сама, и аккуратно подтолкнул к двери из кабинета. Его голос специально прозвучал достаточно громко, чтобы услышали все, включая Кэрроу. Чтобы вопросов не возникало. — Иди, Поттер. С тебя на сегодня хватит занятий. Она обернулась, и Малфоя коснулся растерянный изумрудный взгляд. Алые губы приоткрылись, будто она снова собиралась поспорить, и Малфой взмолился Мерлину, чтобы она не делала этого сейчас. Не вот так. Не при всех. Не в этой ситуации. Поттер захлопнула рот. Ее пальцы на мгновение коснулись его запястье — секундный нежный жест, который вместил и благодарность, и предостережение, и волнение, и просьбу позаботиться о себе. Она действительно пошла. Медленно, стараясь не шататься после того, что только что пережила, под всеобщими взглядами. Малфой едва верил, что она послушалась. Нужно запомнить этот день и сделать праздничным. Стук коротких каблучков разносился по идеальной тишине кабинета. Малфой бы хотел смотреть на нее, хотел бы не отводить от нее взгляд, пока она не скроется за дверью, убедиться, что она действительно ушла, но он не мог. Поэтому он поднял голову и с вызовом уставился на Кэрроу. Пусть попробует поспорить. Пусть попробует ее остановить. Пусть попробует вмешаться. Кэрроу молчал, не глядя на Малфоя. Он смотрел на то, как уходит Поттер, но ничего не говорил. Малфой счел это прекрасным знаком. Может, у него действительно есть шанс уладить все это так, чтобы избежать катастрофы. Когда Поттер скрылась за дверью и Кэрроу наконец перевел тяжелый взгляд на Малфоя, тот спокойно встретил его и холодно попросил: — Уделите мне пару минут, профессор. Никаких вежливых слов. Малфой не мог даже изображать субординацию. Не тогда, когда руки чесались выхватить палочку и показать Кэрроу, что не он один здесь умеет использовать непростительные заклинания. Кэрроу не торопился. Малфой отчетливо видел, как в его небольшом мозгу вертятся варианты, последствия и выгоды. Это не имело значения. Кэрроу — и брат, и сестра — были жестокими, безумными, но совершенно безмозглыми. Если новый профессор собирался бороться с Малфоем при помощи интеллекта, то заранее обречен на поражение. — Все свободны, — голос Кэрроу скрежетом разнесся по кабинету, и торжество в Малфое опалило огоньком. Все повскакивали со своих мест мгновенно. Малфой никогда не видел, чтобы чей-то урок покидали так поспешно. Студенты даже не стали засовывать вещи в сумки. Просто похватали все и хлынули к выходу, чудом не толкаясь и не создавая затор. Малфой ждал, слепо смотря, как толпа исчезает за дверьми. Забини с Монтегю остановились, бросив на него напряженный взгляд, и Малфой мотнул головой. То, что они готовы остаться и помогать, могло бы пригодиться, но Малфой не собирался вести разговор с Кэрроу при посторонних. Они вышли последними, и двери захлопнулись, оставляя в кабинете только Малфоя и Кэрроу. Напряжение, которое должно было снизиться, только возросло, потрескивало в воздухе и гадким налетом оседало на коже. Малфой неторопливо повернулся, упираясь бедром в преподавательский стол. Кэрроу сузил глаза, рассматривая Малфоя, и сухо протянул: — Значит, это не слухи. Плохо. Если новости о том, что Малфой встречается с Поттер, начали просачиваться за стены замка, даже если всего лишь слабыми сплетнями, это могло кончиться очень дерьмово. Малфой думал об этом сотни раз, но все равно предпочел принять риски. Мерлин, да одна секунда их новой жизни стоила любых последствий, с которыми им придется столкнуться. Эгоистично. Это могло плохо закончиться для Поттер. — О чем вы? — Малфой свел брови и прямо встретил изучающий взгляд Кэрроу. Уголки губ профессора вздрогнули. В глубине темных глаз вспыхнули кровожадные искры. Малфой бы напрягся, но если воспринимать Кэрроу угрозой, то у него нет ни единого шанса со всем разобраться. Такие, как Кэрроу, просто жалкие безмозглые жестокие Пожиратели. Его недостаточно, чтобы запугать Малфоя. Впрочем, холодок все равно скользнул по позвоночнику, когда Кэрроу задумчиво покрутил в пальцах волшебную палочку и сладким голосом протянул: — Неожиданный союз. О, Мерлин, самый неожиданный и самый ожидаемый союз из всех, которые можно представить. Малфой поджал губы, отказываясь реагировать на напряжение, скользнувшее в мыслях. Все в порядке. Он разберется. Он должен справиться с таким дерьмом, как Кэрроу, иначе он ничего не стоит. Малфой оправдает доверие Поттер, что бы ему для этого ни пришлось сделать. Распрямив плечи, Малфой спокойно наклонил голову к плечу и ответил: — Возможно. Бессмысленный разговор. Они ходят вокруг да около, будто дают друг другу время взвесить следующие слова и продумать тактику. Только вот Малфой точно знал, что Кэрроу никакое время не поможет. Этот человек не способен думать дальше, чем на пару ходов. А вот Малфой уже решил, что делать. Кэрроу в этот же момент доказал, что полный идиот. Растянув на губах улыбку, он шагнул к Малфою и нарочито встревоженно свел брови, театрально вздохнув: — Будет крайне неприятно, если кто-то узнает, не так ли, мистер Малфой? Идиот. Он в самом деле решил угрожать ему вот так в лоб? На лице Малфоя не вздрогнула ни одна мышца. Он окинул Кэрроу ледяным взглядом и сощурился. Если этот придурок начнет болтать, то выйдет действительно паршиво. Несмотря на то, что никто не считает Амикуса сколько-нибудь важным, его гадкий язык может поставить Поттер под угрозу, а этого Малфой допустить никак не мог. Стукнув пальцами по преподавательскому столу, Малфой лениво провел пятерней по волосам, откидывая платиновые пряди со лба, и уверенно заявил: — Никто не узнает, профессор. Кэрроу моргнул, но тут же попытался скрыть удивление. Малфой едва подавил желание ухмыльнуться. Кажется, профессор ожидал не совсем такой реакции. Неужели этот идиот ждал, что Малфой рухнет на колени и начнет умолять, чтобы он сохранил его секрет? Не то чтобы Малфой ни за что не стал бы так поступать, но он слишком хорошо знал, что это бесполезно. Заключать сделки и верить Кэрроу на слово слишком небезопасно. Так рисковать Поттер нельзя. Ни одно обещание Амикуса не стоит внимания, и Малфой это прекрасно знал. Поджав губы, Кэрроу уставился на него. В темных глазках бегали мысли. Амикус изо всех сил пытался понять, что же дало Малфою право так спокойно и уверенно об этом заявлять, но ничего не находил, поэтому настороженно протянул: — Неужели? Малфой стойко выдержал паузу, не торопясь раскрывать все карты. Впрочем, очевидно, на что давить. Грязно, некрасиво, Поттер бы возмутилась, но то, о чем она не узнает, ей не повредит. Пожав плечами, Малфой уперся бедром в стол и неспешно начал: — Флора и Гестия со мной на одном курсе, верно? — у Кэрроу дрогнули ноздри при упоминании племянниц, и Малфой тут же понял, что у него все получится. — Мы с вами договоримся, правда? Скрестив руки на груди, он уставился на Кэрроу. Тот не торопился отвечать, но и не спорил, и театральность сползла с его лица, не оставляя места издевкам и насмешкам. Кэрроу понимал в глубине души, что проигрывает, но пока отказывался признавать это вслух. Малфой же спокойно продолжил: — Если договоримся, то они будут продолжать получать от меня помощь и защиту, как и весь факультет. Вы же понимаете, профессор, как важно сохранять хорошие отношения со старостой в нашем положении, — Кэрроу сощурился, а Малфой разрешил себе короткую довольную ухмылку. — Насколько я знаю, им не поступило предложений о браке, верно? Может быть, я смогу с этим помочь. Стиснутые челюсти Кэрроу скрипнули, но на мгновение в его глазах вспыхнуло любопытство. Никто не хотел жениться на близняшках, потому что они создавали впечатление девушек, которые не совсем в порядке. Честно говоря, где-то в глубине душе Малфою казалось, что Алекто и Амикус гораздо ближе, чем брат с сестрой, но он предпочитал об этом не думать. В кабинете повисла тишина. Малфой впитывал ее, не собираясь продолжать, пока не убедится, что в голове у Кэрроу сложилась полная картина, и профессор ни поймет, что лучше с Малфоем не спорить и не идти против него. Да, может, он ничего не мог противопоставить взрослому Пожирателю — по крайней мере, не в том вопросе, о котором не мог сказать своему отцу, — но действовать через племянниц точно разумно. Кэрроу перевел на Малфоя темный взгляд и выдал самое глупое предположение, на которое способен: — Может, женитесь на одной из них, мистер Малфой? Несмотря на напряжение в кабинете и всю тяжесть ситуации, несмотря на опасность для Поттер и самого себя, Малфой чуть не расхохотался. Мерлин милостивый, что за идиот? Даже если бы не Поттер, даже если бы он действительно искал себе невесту, одна из младших Кэрроу стала бы последней претенденткой. Пусть они входили в священные двадцать восемь, но всем очевидно, что с девочками что-то не так — заторможенные, отстраненные, с одинаковыми реакциями. Наследник Малфоев точно никогда бы не опустился до такого чудовищного союза. Это было бы почти оскорбительно, если бы Малфой не знал, что Кэрроу ляпнул это из глупости и отчаяния. Вопрос с браком племянниц действительно оказался болезненным. Что будет с девушками из чистокровных семей, если они не найдут пару до выпуска из школы? Ничего хорошего. Эти двое уже и так получили Метки из-за того, что родители не смогли устроить их брак. Дальше будет только хуже. Малфой брезгливо свел брови, не пытаясь спрятать отвращение от одного только предположения: — Совершенно исключено, — он уставился на Кэрроу, подтверждая свои слова напряженным долгим взглядом. Профессор поджал губы, но проглотил очевидное доказательство разницы их положений. Малфой тут же добавил. — Но я помогу найти кого-то достойного. Его не волновало, как и кого. Он действительно сделает это, если такова цена за безопасность Поттер. Придется потратить кучу времени и ресурсов, но сумасшедшие близняшки получат своих женихов и, может быть, он даже будет присматривать за ними чуть внимательнее, чем за остальным факультетом. По крайней мере, они кажутся безобидными, в отличие от остальных. Салазар, Поттер плохо на него влияет. Какое ему вообще дело? Облизнув обветренные бледные губы, Кэрроу стукнул длинными узловатыми пальцами по столу и медленно кивнул: — Хорошо. Допустим. Я никому не скажу, если вы выполните свою часть сделки. Малфой снисходительно свел брови и скрестил руки на груди. Кэрроу что, считал его идиотом? Он всерьез думал, что Малфоя удовлетворит обещание кого-то вроде него? Даже если Кэрроу можно было бы доверять, никто не может доверять своему собственному сознанию. Темный Лорд слишком хороший легилимент, чтобы оставлять это в голове двух Пожирателей, которые часто видятся с ним. — Нет, — Малфой сощурился и посмотрел на Кэрроу. — Мы поступим иначе. Мысли закрутились в голове, выискивая лучшую стратегию. Варианты вспыхивали и потухали, тут же заменяясь и уничтожаясь бесспорными аргументами против. Ему нужно что-то надежное. Что-то, на что он действительно может положиться. Кэрроу непонимающе нахмурился и уже открыл рот, но Малфой не стал ждать его вопроса. Решение пришло внезапно, и он не позволил себе сомневаться и углубляться в сложности, которые оно с собой несло. — Вы дадите мне доступ к своему сознанию, профессор. Я сделаю так, чтобы вы не воспринимали некоторые аспекты школьной жизни. Они просто не будут фиксироваться в вашем сознании. Малфой понятия не имел, откуда взял уверенность, что справится с такой сложной магией. Да, он сильный легилимент, и сейчас он как никогда благодарен Снеггу за уроки, но провернуть нечто подобное — задачка не из простых. Неважно. У него нет права на ошибку, потому что от этого зависит слишком много. Малфою придется справиться, хочет он того или нет. Кэрроу вскинул голову. На мгновение в темных глазах мелькнула паника. Амикус едва ли хорошо разбирался в этой области магии, а то, о чем не знаешь, всегда пугает больше хорошо знакомых областей. Наверняка он боялся, что Малфой отыщет в его голове что-то компрометирующее, но Малфоя совершенно не интересовала жизнь Кэрроу и его тайны. Может, Кэрроу боялся, что Малфой не справится и повредит его рассудок. Это куда вероятнее, но, впрочем, такой исход Малфоя тоже вполне устраивал. Ему плевать, как выводить Кэрроу из игры. Прежде чем профессор успел озвучить сомнения, Малфой холодно отрезал: — Это не предложение, — припечатав Кэрроу ледяным взглядом, один в один Люциус, он медленно кивнул и добавил. — Ваша сестра сделает то же самое. И вы позаботитесь о том, чтобы она согласилась. Разговаривать с Алекто Малфою хотелось еще меньше, но раз Амикус здесь, то и она должна быть где-то в замке. Эти двое пугающе отказывались разлучаться. Даже на миссиях Темного Лорда. Все предпочитали не задаваться вопросами, почему. Кэрроу уставился на Малфоя полным ненависти и яда взглядом. Малфой видел, как двигаются шестеренки в его голове — профессор пытался найти какой-то иной выход, продумать варианты, способы договориться, выиграть побольше, отказаться от внедрения в свое сознания. Все бесполезно. Малфой не согласен на меньшее. Выбора у Кэрроу нет. — Хорошо, — Амикус наконец-то процедил сквозь стиснутые зубы. Малфой чудом сдержал облегченный выдох, кивнул, посмотрел на Кэрроу с пару минут. А потом вытащил палочку, направил ее на профессора и четко произнес заклинание, собираясь сделать невозможное. Плевать, сколько у него шансов на успех. Он сделает что угодно, когда речь идет о Поттер. *** Я не понимаю, что должна делать. Одна мысль о том, что Малфой остался там с Кэрроу, сводит меня с ума. То, что там полный кабинет студентов, ничего не меняет. Это никак не помешало со мной, почему должно помешать с Малфоем? Я делаю три медленных глубоких вдоха. Малфой — не я. Вот в чем дело. Ему нечего делить с Кэрроу. Он не Поттер. Он сын Министра Магии и одного из самых влиятельных Пожирателей Смерти. Он сам Пожиратель Смерти. Мыслей в голове слишком много. Они мечутся по черепной коробке, разбегаются, собираются, сводят с ума. Или это последствия круциатуса? Меня все еще немного трясет, ноги и руки дрожат, дыхание контролировать удается с огромным трудом. Я должна что-то делать. Хоть что-то. Я ведь понятия не имею, что там происходит в кабинете. Я доверяю Малфою, но кем я буду, если позволю все решать ему одному и даже не попытаюсь как-то помочь? Но что я могу? Я только что валялась на полу перед доской и вопила, как жалкая трусиха. Ногти вонзаются в ладони, когда я сжимаю кулаки. Нельзя стоять посреди коридора и поддаваться жалости к себе. Нельзя оставаться такой потерянной и жалкой. Нельзя. Я бы побежала к Гарри, но добираться до Хогсмида сейчас явно не лучшая идея — я потрачу слишком много времени и испорчу брату и Джинни свидание, которое они заслуживают. Бежать к Макгонагалл и просить защитить студента Слизерина тоже не самая логичная вещь. Наш декан, конечно, наверняка ворвется в кабинет и приструнит Кэрроу, но судя по всему, в Хогвартсе происходит что-то неладное. Это может стоить ей слишком дорого. Мысль в голове оказывается одна. Как бы я ни хотела ее отрицать, как бы я ни думала, что это глупо, я не могу найти ничего лучше. Дернувшись вперед, я быстро лавирую в коридорах, пролетая поворот за поворотом, пока не оказываюсь на лестнице. Ступени мелькают перед глазами, потом Холл, потом пара рывков в сторону, к подземельям. Горгулья не пустила Снегга в директорский кабинет. Это странно, я не понимаю, почему, но так даже лучше. Бежать до подземелий быстрее, чем до директорской башни. Мое дыхание окончательно сбивается, когда я оказываюсь перед нужной дверью. Пара порывистых ударов по деревянной поверхности, и я толкаю дверь, не дожидаясь разрешения. Мерлин, пусть Снегг будет на месте. Он ведь отказался вести уроки, где еще ему быть, если не у себя? Кажется, Мерлин пытается оправдаться за то, что уже случилось со мной сегодня, и помогает. Стоит мне влететь в знакомый полумрак кабинета, я тут же вижу директора. Снегг поднимает голову, отрываясь от горы пергаментов на темном столе, и его взгляд находит меня. Он сводит брови, и в темных радужках на мгновение проскальзывает тревога. Я боюсь даже предполагать, как выгляжу — с безумными круглыми глазами, растрепанными волосами и сбившимся дыханием. С таким видом нужно сообщать о чьей-то новой смерти, не меньше. И в принципе я пришла сообщить о смерти здравого смысла в Хогвартсе. — Профессор Снегг! — дверь за мной захлопывается, когда я выпаливаю, задыхаясь от бега и эмоций. Снегг быстро поднимается на ноги, но не выходит из-за стола. Его взгляд проходит по мне, будто он пытается понять, что произошло. Снегг смотрит на меня, словно не верит, что я действительно в его кабинете. Я избегала его в последнее время, и определенно не хорошие новости заставили меня остановиться. — Мисс Поттер? — осторожно протягивает Снегг, не сводя с меня взгляд и не рискуя подходить ближе. — Что случилось? Что случилось? Я не знаю, как ответить на это. Случилось какое-то полное безумие. То, что никогда не должно происходить в стенах этого замка. И я уверена, никогда и не происходило за все эти столетия. Облизнув губы и упираясь ладонями в колени, чтобы отдышаться, я набираю в грудь побольше воздуха и выдаю: — Наш новый профессор защиты — Амикус Кэрроу. Как только слова слетают с языка, я осознаю, что Снегг не может этого не знать. Конечно, не может. Он ведь директор. Он сам утвердил Пожирателя Смерти на пост профессора ЗОТИ. Нет, он не мог. Это какая-то ошибка. Безумное недоразумение. Невозможно. Снегг бы никогда так не поступил. Это предательство. Это просто лишено смысла. Директор совсем мне не помогает, только усиливают стучащую в висках панику. Он медленно кивает, осторожно, словно боясь меня спугнуть, и шагает в сторону, выходя из-за стола. — Да, — его голос такой вкрадчивый, будто он взвешивает каждый звук. — Что-то не так? Меня будто наотмашь ударили по лицу. Что-то не так? А с каких пор то, что в замке работает Пожиратель Смерти, — это норма? Какого фестрала Снегг смотрит на меня так, будто не видит в моих словах никаких проблем? Идиотка, Поттер. Потому что он прекрасно знает, кто работает в его школе. Нет, это невозможно. Его вынудили. Ему пришлось, чтобы не раскрывать свою маскировку. Он вовсе не хотел бы, чтобы такой психопат, как Кэрроу, работал со студентами. Снегга можно не любить, но он хороший профессор и на самом деле он не даст в обиду не только слизеринцев. Так ведь? Так? Я сглатываю. Мысли путаются, все, что я могу сказать, начинает казаться бредом. Я пришла пожаловаться, что мне сделали больно? Вовсе нет. Снегг должен знать, что в школе происходит что-то совершенно неприемлемое. — Кэрроу... — Профессор Кэрроу, — тут же поправляет Снегг, и у меня проваливается сердце. Нет, не может быть. Он делает это по каким-то причинам. Я просто не могу понять. Просто как обычно что-то упускаю. Малфой бы наверняка разобрался, чем руководствуется Снегг. Я просто не мыслю, как они. — Профессор Кэрроу, — сглотнув отвращение, начинаю я, — решил изучать на уроке непростительные заклинания. Что-то мелькает на бледном лице Снегга. Всего на мгновение, но там проскальзывает тень. Однако директор мгновенно берет себя в руки и сводит брови, смотря на меня так, будто я ничего такого не сказала. — И что? — его вопрос заставляет меня вздрогнуть. — Эта тема есть в программе, и вам это прекрасно известно, мисс Поттер. Внутренний голос вопит, что все бессмысленно. Что Снегг прекрасно знает, кого принял в качестве профессора, что все мои слова ничего не значат, что я не достучусь до него и вообще мне нужно забыть о том, что мы на одной стороне. Все в Ордене были правы. Но я не могу этого признать. Я отталкиваю эти мысли, снова и снова повторяя про себя, что Снегг просто не понимает. Он не улавливает суть того, что я говорю, потому что правда такая ужасная, что ее даже предположить нельзя. Облизнув губы, я поднимаю на Снегга взгляд и тихо выдыхаю: — На практике. Пауза заполняет кабинет звенящей тишиной. Черные глаза Снегга сужаются, и его взгляд касается моего лица, смотря на меня по-новому. Что-то проскальзывает в темных радужках. Что-то, что я не могу до конца распознать. Беспокойство? Недоверие? Отрицание? Я готова придумать что угодно, лишь бы убедить себя, что смогу до него достучаться. Но ответы Снегга снова и снова бьют по моим старательно выстроенным барьерам: — Вы или на вас? Мир вокруг кружится и разламывается. Какая разница? Как вообще он может такое озвучивать? Эти заклинания никогда не должны изучаться на практике. Они же непростительные, Мерлин меня дери! Почему Снегг спрашивает такое? Почему смотрит на меня, будто всерьез ждет ответа? Почему все выглядит так, будто от моих слов что-то зависит? Это неприемлемо в любом случае. Я шагаю назад, но заставляю себя остановиться. Нет. Если я не буду ему доверять, то чего стоят все годы, когда он был рядом, когда он помогал мне, когда он оказывался поддержкой в моменты, когда я не могла найти ее в других? Разве я настолько жестока, чтобы поддаться панике и поверить в худшее в человеке передо мной? Нет. Я отказываюсь. Пальцы сжимаются в кулаки. Губы вздрагивают. Я задираю подбородок, уставившись на Снегга, боясь пропустить даже мгновение реакции, и процеживаю: — Какая разница, профессор? В черных глазах мелькает смесь отвращения, злости и вины. Бледные губы вздрагивают, но всего на секунду, тут же сжимаясь в тонкую белую линию. Брови Снегга сводятся, и он выходит из-за стола, шагая ко мне. — Вероника... Изменившийся тон. Изменившийся взгляд. То, как он смотрит на меня, — пристально, внимательно, подмечая каждую деталь. Наверняка замечает легкую оставшуюся дрожь в моем теле, сбившуюся форму, растрепанные волосы, потекший макияж. Он знает. Он все понял. Снегг понял, что сделал Кэрроу, и вот его реакция — всего лишь неуверенный шаг ко мне в попытке то ли успокоить, то ли заткнуть, то ли пожалеть. Может, даже помочь, но какая разница? Я отшатываюсь. Не могу в это поверить. Дыхание сбивается. Меня накрывает волна отвращения и отрицания. Как он может? — Вы знали, — обвинение слетает с губ быстрее, чем я успеваю себя остановить. Я даже не знаю, с чего я это взяла. Я не могу утверждать, что Снегг знал, что Кэрроу начнет применять непростительные на студентах, но очевидно, ему известно, что Кэрроу за человек и на что он способен. Снегг знал, что этого психопата нельзя пускать к беззащитным студентам. Что этот человек способен причинять боль, не испытывая ни грамма вины, а наслаждаясь этим. И все же он решил принять его на должность профессора ЗОТИ. Осознание бьет сильнее, чем я думала. У меня будто выбивает землю из-под ног. Хочется развернуться и бежать из кабинета директора, но ноги врастают в пол. Я не могу двигаться. Стою, едва дыша, ошарашенная своим открытием, и отрицание разрывает меня изнутри. Я отказываюсь верить в это, но у меня нет другого выбора, а Снегг не дает ни единого повода усомниться. Он даже не пытается со мной поспорить. Он вообще не реагирует на мое обвинение. Вместо того, чтобы ответить, он снова шагает ко мне, протягивая руку, но так и не касаясь меня. Тревожная складочка прорезает бледный лоб, и он спрашивает совсем не то, что действительно стоило бы: — Вероника, ты в порядке? Мерлин милостивый, да что с ним не так? Как я могу быть в порядке? Плевать на круциатус. Плевать на последствия этого гадкого заклинания. Плевать на боль. Как кто-то может быть в порядке, когда в Хогвартсе происходит такое? — Нет, я не в порядке! — я срываюсь на крик, не выдержав, и взмахиваю руками, то ли пытаясь остановить его приближение, то ли выразить весь ураган эмоций внутри, который не получается вынести. Дыхание сбивается окончательно. Я смотрю на Снегга круглыми глазами, когда он устало смеживает веки и потирает переносицу, тяжело вздыхая. Годрик, он будто столкнулся с незначительными трудностями, неприятным недоразумением, а не получил новость о том, что профессор в его школе использует непростительные заклинания на студентках. Его слова оказываются еще хуже, чем молчание, взгляд и действия: — Он не должен был тебе вредить. Он не должен был и пальцем тебя тронуть. Меня пошатывает. Мир вокруг плывет, превращаясь в бесконечный водоворот мыслей и очевидных фактов, складывающихся в единую картину. Мне. Кэрроу не должен был вредить мне. Что там происходило с остальными, Снегга не волнует. В голове слишком отчетливо все складывается. Кэрроу, который слишком настойчиво пытался доказать, что я сама выбрала такой исход. Его одержимость тем, чтобы я это подтвердила. Его темный мрачный взгляд. Снегг знал, что Кэрроу будет зверствовать. И он даже обсуждал это с ним. И все, к чему пришел директор, в обязанности которого входит защита всех студентов, это требование, чтобы меня не трогали. Желудок скручивает от непрошеного осознания. Я просто не могу это принять. Как он это обосновал? Кто из Ордена прав? Сириус, который всегда морщился при словах о том, что Снегг на нашей стороне, или Дамблдор, который утверждал, что он наш шпион? У меня кружится голова. Снегг не мог просить о таком Кэрроу, не выдав себя. Не мог же? Что вообще он ему говорил? Как мог выглядеть этот разговор? Я не могу представить ни одного адекватного варианта. Это все слишком. Слишком странно, слишком безумно, слишком не подходит для понимания. Мой голос сипнет, когда я поднимаю голову, слепо уставившись на Снегга: — А других? Вопрос повисает в темном кабинете неоспоримой тяжестью между нами. Снегг молчит. Просто смотрит на меня и молчит, то ли не в силах ответить, то ли не желая. Мои глаза закрываются. С губ слетает сдавленный выдох. Осознание окончательно проскальзывает в голову, но не может найти место среди остальных мыслей. Оно просто напрочь разрушает всю мою выстроенную систему мира. Я привыкла доверять этому человеку. Я привыкла считать, что я всегда могу к нему обратиться, что, как бы остальные ни относились к нему, между нами есть какая-то неоспоримая связь, негласное понимание, может, даже дружба. А теперь все рассыпается на части, и я не могу это выносить. Не могу выносить его молчание, тишину между нами, ответ на мой вопрос, который звучит, несмотря на отсутствие слов. Я шагаю назад инстинктивно. Медленно, болезненно, будто это отдаление физически ударяет по мне. Еще один шаг. И еще. Сердце колотится в груди так быстро, будто я сейчас развернусь и побегу. Будто я смогу убежать. Будто вообще есть смысл или необходимость бежать. Но я не хочу бежать от Снегга. Я хочу бежать от осознания, которое оказывается слишком серьезным, чтобы его принять и смириться. Я продолжаю пятиться и даже не пытаюсь спрятать мысли. Они проступают на моем лице каждым движением бровей, вздрагивающими поджатыми губами, болезненным взглядом. Еще мгновение, и я сдамся, развернусь и побегу, и Снегг явно это замечает. — Сядь! — он рявкает, и требование оказывается таким внезапным, что все мои мысли и эмоции прорываются наружу. Я больше не могу держать все это в себе. Дернувшись назад, я вскрикиваю: — Нет! Я не буду вас слушать! Я не буду больше... Снегг оказывается рядом со мной с удивительной скоростью. Длинные пальцы вцепляются в мое запястье, и на мгновение между его бровей появляется складочка, будто он сам не предполагал, что сделает это. Я дергаю руку, пытаясь освободиться, но он только подтягивает меня к себе и раздельно проговаривает, укладывая каждый звук прямо между моих извилин: — Ты должна понимать ситуацию, Вероника. Какую? Мерлин милостивый, какую ситуацию я должна понимать? О чем он говорит? Я должна понимать, что он выбрал выигрывающую сторону? Я должна понимать, что когда правила игры меняются, должны меняться и игроки? Я должна понимать, что у него есть свои причины? У всех всегда есть свои причины. Это не оправдывает трусость, предательство и лицемерие. Мои губы дрожат. Я дергаю рукой снова и снова, но хватка Снегга оказывается железной. Он никогда еще так не цеплялся за меня, и его взгляд, обычно ледяной и отстраненный, скользит по моему лицу почти в отчаянии. Что он там ищет? Понимание? Но я ничего не понимаю. Я дергаю рукой уже не из попыток освободиться, а из простой необходимости делать хоть что-то, потому что внутри все ноет и рассыпается. Мой голос падает, когда я мотаю головой. Недоверие в глазах такое очевидное, что его чувствую даже я сама, а Снегг на мгновение смеживает веки, будто не может на меня смотреть. Молчать выше моих сил. Слова вылетают из меня прежде, чем я успеваю себя остановить: — Я вам доверяла. Прошедшее время режет сильнее, чем самые прямые фразы. Что-то важное, все эти годы помогавшее мне издалека справляться со всеми школьными проблемами, со всем, что снова и снова происходило со мной и братом в стенах Хогвартса, рассыпается на осколки, и у меня закладывает уши. Снегг поджимает губы. Его взгляд врезается в мое лицо, такой интенсивный, что у меня скручивает внутренности. — Так и должно быть, Вероника, — его голос непривычно тихий, хрустящий, и в любой другой момент я бы испытала сочувствие или попыталась бы его понять. Но сейчас я не могу. Только мотаю головой, будто тело не может остановить это движение, и шепчу пересохшими губами: — Нет. Так не должно было быть. Никогда. Мне никогда не стоило ему доверять. Я должна была разделять мысли и опасения моей семьи. Я единственная перешагнула черту здравого смысла и начала впускать в свою жизнь людей, которых тут быть не должно. Меня предупреждали столько раз, но теперь я могу убедиться на собственном опыте, что это была ошибка. Снегг подается вперед, и его пальцы на моем запястье сжимаются сильнее. Мне было бы больно, если бы внутри не проносился ураган эмоций и последствия круциатуса не уничтожали способность реагировать на такие незначительные ощущения. — Я пытаюсь тебя защитить, Вероника. Мое имя слетает с его губ с отчаянным нажимом, и я не выдерживаю. Внутри все пылает и разрушается, и я выдергиваю руки из его пальцев, вскинув их. Из меня вылетает что-то между криком и шепотом: — Всех! Вы должны были защищать всех, профессор! Я не знаю, на что я рассчитывала. Достучаться до Снегга? Заставить его испытать вину? Зря. Он либо не способен на это чувство совсем, либо так погряз в нем, что ни одно мое слово не сможет усугубить. С ним нельзя до конца быть уверенной. Он не сводит брови, не вздыхает, не смотрит на меня с сожалением или виной. Снегг только поджимает бледные губы, и в темных глазах мелькает раздражение, смешиваясь с чем-то более мрачным, почти жутким. Его пальцы снова вцепляются в мое запястье, дергая мою руку вниз, и он подается вперед. Слишком близко. Ближе, чем когда-либо до этого. И одно это заставляет меня остро осознать, что мы перешли на территорию, куда никогда не должны были ступать. Шепот Снегга, больше похожий на шипящий крик, заполняет все вокруг, проникает в сознание, падает между извилин ядовитыми каплями: — Прекрати вести себя как маленькая, Вероника! — он срывается, и нет ни одного доказательства серьезнее, что мы в полном дерьме. Я отшатываюсь, хотя пальцы Снегга на моей руке не дают отойти слишком далеко. Во рту пересыхает. Мой взгляд врезается в его лицо. Там слишком много всего. От вечно отстраненного, закрытого и ледяного профессора ничего не остается, но я не могу понять, о чем он думает, не могу понять, что чувствует. Темные глаза не отпускают мое лицо ни на мгновение. Бледные губы поджаты и только поэтому не дрожат. Каждая черта его лица будто заостряется, и всегда ровное дыхание все-таки сбивается. Мысли в моей голове носятся с безумной скоростью, меняя направления и возвращая меня к каждой сомнительной сцене, которую я только могу вспомнить. Я больше не могу это выносить. Я не знаю, как реагировать. Я не знаю, кому можно верить и можно ли верить ему. Эта неопределенность сводит с ума. Мне нужно — жизненно необходимо — найти для себя хоть какие-то ответы. Пусть они будут без доказательств. Пусть они будут ошибочными. Пусть они все испортят, приведут меня прямо в руки к врагу или наоборот всех спасут. Мне плевать. Но я не могу оставаться в этом подвешенном состоянии, не понимая, был ли все это время мой любимый профессор предателем или я просто снова не в состоянии сложить воедино раздробленные элементы. Их слишком много. Они слишком противоречивые. Все слишком сложно, чтобы осмыслить и убедиться в чем-то, особенно после того, что случилось какие-то десятки минут назад. Я пытаюсь думать, но логические цепочки не выстраиваются. В голове снова и снова мечутся картины с участием Снегга. Его ненависть к Гарри — в аргументы против. Его каждое слово, защищающее меня, несмотря на факультет, — в аргументы за. Его искренняя забота, наши честные разговоры, его поддержка, советы. Его участие в создании зелий для моих снов, его знание о моих снах, его участие во всем этом. Его сомнительное прошлое, отсутствие попыток с его стороны убедить членов Ордена Феникса, что он действительно на нашей стороне, каждый язвительный выпад Сириуса, недоверие отца, полное доверие мамы, несмотря на предательство и долгую историю между ними. Кто он, Мерлин меня дери? Друг или враг? Мне нужно извиниться или развернуться и бежать так далеко, как возможно? Я никогда не любила Дамблдора, но бывший директор доверял Снеггу. Мысль ударяет по сознанию волной ужаса, выбивает из легких воздух и расширяет глаза. Дыхание сбивается. Я холодею. Дамблдор. Детали моего сна. Отрицание Снегга, когда я сказала, что уверена, что директора кто-то убил. Кто-то, кому он доверял. Волоски на руках приподнимаются. Горгулья не пустила Снегга в директорский кабинет. Снегг давал заключение о смерти Дамблдора. Снегг буквально заткнул меня, когда я пыталась всех предупредить, когда я пыталась сказать правду. Сердце проваливается. Ужас сжимается на горле ледяной когтистой лапой, чиркает по легким, скручивает внутренности в исступленно колотящийся болезненный комок. Я отшатываюсь от Снегга, и что-то все-таки мелькает на моем лице — каждая мысль отражается, — потому что Снегг разжимает пальцы, позволяя мне шагнуть назад. Черные брови хмурятся. Он всматривается в мое лицо так внимательно, будто пытается понять, о чем я думаю. Волосы на голове приподнимаются, словно ледяная волна скользит по затылку. Маленькое, едва ощутимое прикосновение к сознанию. Твою мать. Легилименция. Он занимался этим с Гарри. Он занимался этим со мной. Мысли дергаются в голове слишком быстро, и я не успеваю себя остановить. Слова слетают с языка чужим хриплым голосом: — Что случилось с профессором Дамблдором? По лицу Снегга проходит секундная едва заметная тень. Я бы пропустила ее, если бы так пристально не всматривалась в него, но я вижу. Я вижу, и от одного этого что-то в груди сжимается, рассылая по всему телу ледяной ужас. Выражение профессора снова становится закрытым, почти оборонительным, и он сводит брови, смерив меня таким взглядом, будто я спрашиваю полную чушь. Будто я сошла с ума и притягиваю темы, которые не имеют ничего общего с тем, что происходит сейчас. Но это не так. Все имеет значение. Все связано. Я не могу больше упускать детали. Мне нужно взглянуть на картину целиком и понять наконец, что вообще происходит в этой гребаной школе. — Проклятье, — голос Снегга разрезает напряженную тишину, лишенный эмоций и холодный. — Мы уже обсуждали это несколько раз, Вероника. Снова этот тон. Странный, неестественный, в который будто прорывается что-то, что Снегг никогда бы не хотел показывать миру. Он так же произносил мое имя пару минут назад. К горлу толкается тошнота. Я не могу поверить в то, что происходит, но мысли в голове уже складываются в картину, о которой я так просила. Лучше бы этого никогда не случалось. Лучше бы я оставалась с жалкими крупицами целого, чем с уверенностью, для которой нет никаких доказательств, но отрицать правду я больше не в силах. Он это сделал. Он всегда это делал. Снегг никогда не был предан Ордену Феникса. Он вообще никогда и никому не был предан. Я могу не понимать всех его мотивов, могу не понимать, что происходит в его голове, но этого открытия достаточно, чтобы что-то внутри разрушилось с оглушительным звоном и почти физической волной боли. Может, он и вправду искренне хотел меня защитить. Это не имеет никакого значения, если на деле он предатель. Голова кружится. Перед глазами все плывет. Пальцы дрожат и холодеют. Я делаю нелепый шаг назад, и из легких вырывается дрожащий выдох: — Нет. Нет, невозможно. Но сколько бы я ни отрицала вслух, сознание уже приняло решение. Сердце ускоряется и бьет в ребра так, что я едва могу дышать. У меня не остается сил прятать отражение мыслей на лице. Все рассыпается и рушится, все окрашивается в темный. Все, во что я верила, кажется фальшивым. Это подло. Нечестно. Я не была готова к такому открытию. Почему я никак не научусь, что не стоит задавать вопросы, на которые я не хочу получать ответ? Маска слетает с лица Снегга. Он наверняка видит отражение моих мыслей в глазах. Снегг делает шаг ко мне, и его губы вздрагивают — впервые на моей памяти. В темных глазах проскальзывает волна эмоций — ужас, паника и что-то еще. Стыд? Сожаления? Нет, он не способен на такие чувства. Он протягивает ко мне руку, и его голос хрустит от напряжения: — Вероника, стой, пожалуйста... Я отшатываюсь. Слезы отрицания наворачиваются на глаза. Тело двигается быстрее, чем я успеваю остановить себя, поспорить или убедить себя выслушать его. Резко развернувшись, я бросаюсь к двери и вылетаю в коридор, а в ушах все еще звучит его голос, умоляющий меня остановиться и послушать. Я не стану слушать. Я просто не могу. В груди все болезненно ноет, дыхание сбивается, сердце колотится так, будто сейчас выломает ребра. Я не знаю, куда бегу, не знаю, что собираюсь делать со своим открытием, не знаю, что вообще все это значит. Я вообще не уверена, что смогу смириться с этим и принять. Единственное, что я знаю наверняка, — что Снегг за мной не бежит. Ему бы хватило одного взмаха палочки, чтобы остановить меня, чтобы стереть воспоминания, чтобы исправить все, что только что произошло. Я все равно не в состоянии защищаться. Но он этого не делает. И это должно тоже что-то значить, но я больше не могу сохранить в голове ни единой мысли. Я не знаю, куда бежать. Гарри далеко. Сириуса рядом нет. Папы и мамы тоже. Но в Хогвартсе всегда есть один человек, который может меня успокоить и понять.

***

Уроки продолжились. Никто, кроме седьмого курса Слизерина и Гриффиндора, не знал о кошмаре, который случился во время ЗОТИ. Малфой вышел из кабинета, вымотанный сложными чарами, но с мрачным удовлетворением от того, что все получилось. Ему еще предстоит проделать то же самое с Алекто, но если получилось с Амикусом, то и с его сестрой проблем не возникнет. Идти на следующие уроки не хотелось. Весь учебный процесс начинал казаться еще большим фарсом. Малфой переставал понимать, как вообще можно удержаться в этой иллюзии нормальности, когда безумие захватило даже уроки. Но все это сейчас не имело значения. Ему пришлось оставить Поттер в таком состоянии, потому что нужно было разобраться с проблемой. Проблема решена, и все его мысли теперь двигались только в одном направлении. Найти Поттер. Убедиться, что она в порядке. Успокоить ее, утешить, помочь. Малфой прекрасно знал, что происходит после круциатуса. Слишком хорошо, чтобы надеяться, что Поттер в порядке. Она не в порядке, очевидно, но он поможет ей через это пройти. Отведет в Выручай-комнату, сделает горячий шоколад, достанет шоколадных лягушек, наберет ванну. Убедится, что каждая клеточка ее тела расслабилась и что ее мысли не возвращаются снова и снова к потокам боли. Заставит ее забыть об этом, вытеснит дерьмовые воспоминания чем-то приятным. План отличный, только Поттер нигде поблизости не видно. Ее брата не было на ЗОТИ, едва ли он где-то в замке. Куда тогда могла пойти Поттер? Едва ли она мыслила здраво, когда вылетела из кабинета. Не могла ведь она побежать к Макгонагалл? Нет, Поттер никогда в жизни не станет жаловаться своему декану. Да она вообще не станет жаловаться. Что тогда? Варианты крутились в голове Малфоя с безумной скоростью. В Выручай-комнате ее не оказалось. Едва ли она просто вернулась в гриффиндорскую гостиную — это было бы слишком жестоко с ее стороны, она ведь понимает, что он волнуется. Да и вряд ли ли она готова встретиться сейчас с однокурсниками. Слишком сложный предстоял разговор. Снегг. Осознание мелькнуло в голове, и Малфой стиснул кулаки. Ее странная связь с деканом Слизерина сейчас совсем некстати. Поттер едва ли понимала, что происходит, и могла втянуть себя в еще большие проблемы. В отличие от нее, Малфой считал, что может понять Снегга. Как бы он ни заботился о ней — и в чем бы ни была причина, — если Поттер как-то помешает его планам, которые недоступны никому в этой школе, она может пострадать. Снегг делает то, что должен, на пути к какой-то цели, которая постоянно ускользает от Малфоя. Малфой не хотел представлять, что происходит в кабинете Снегга, если она действительно там. Его шаги ускорились, обретя целенаправленность. Решительно развернувшись, он торопливо двинулся по коридору к главной лестнице. Ступень за ступенью, он слетал вниз, пока не оказался в пустом главном Холле. Никого. Все либо на уроках, либо расползлись в гостиные, слишком шокированные непредвиденной сценой на уроке. Тишина, такая редкая для Хогвартса, настойчиво билась в барьер спокойствия, заставляя Малфоя двигаться быстрее. Он дернулся к лестницам в подземелья и почти добрался до них, когда услышал торопливые шаги. Мелькнуло красное с золотым, черная мантия, копна кудряшек. Поттер буквально врезалась в него, словно не видела ничего перед собой и бежала, не осознавая, куда и зачем. Дерьмо. Малфой понял, что что-то ужасное случилось, еще до того, как его руки инстинктивно обвились вокруг ее талии, притягивая к себе и пытаясь успокоить. — Вот ты где, — его голос раздался прямо над ее ухом. Поттер издала сдавленный выдох и уткнулась лбом в его грудь. Несмотря на очевидно паршивую ситуацию, внутри Малфоя разлилось тепло. Она будто пыталась спрятаться от всего мира в его руках. Мерлин, он никогда не думал, что это окажется самым приятным чувством из всего, что он когда-то испытывал. Но эти мысли быстро вылетели из головы, потому что Поттер дрожала. Малфой держал ее и чувствовал, как ее тело мелко сотрясается. Не просто последствия круциатуса. Она так не дрожала, даже когда он поднял ее с пола в кабинете ЗОТИ. Неприятное предчувствие ледяным дыханием коснулось затылка. В груди все сжалось, поддаваясь приливу неоправданной паники. Да что такое могло произойти? Салазар, судя по последним дням, буквально что угодно. — Эй, Поттер, все в порядке, — Малфой попытался, гладя ее по волосам. Черные кудряшки приминались от его прикосновений, но Поттер будто его вообще не слышала. Не реагировала. Она тонула в каком-то событии, о котором Малфой не имел ни малейшего понятия, и это сводило его с ума. Хоть бы она посмотрела на него. Секундный крошечный взгляд. Мгновение, чтобы он увидел зеленые радужки. Чтобы понял, что она все еще здесь, что что бы ни произошло, она будет в порядке, что они разберутся во всем вместе. Но она не смотрела. Поттер вообще не отрывалась от его плеча, зарывшись лицом в мантию и цепляясь за ткань по бокам так крепко, что пальцы побелели. В полной тишине пустого Холла Малфой отчетливо слышал ее сбившееся дыхание. Мерлин милостивый, как же он все это ненавидит. Почему все просто не может быть нормально? Обхватив Поттер за плечи, Малфой развернул ее и бережно повел к лестнице: — Давай, пойдем. Я отведу тебя в Выручай-комнату, и мы поговорим, хорошо? Поттер не кивнула, но из-за движения ей пришлось оторвать лицо от его мантии. Малфой скользнул взглядом по ней, медленно выдыхая. Он смог увидеть изумрудные радужки, но лучше от этого не стало. Как бы легко обычно ни было прочитать по лицу Поттер, что она думает, сейчас там царил полнейший хаос. Будто слишком много всего, чтобы отделить и понять. Это казалось хуже любого из вариантов. Да какого фестрала? Снегг ведь никогда бы не навредил ей всерьез, правда? Не навредил бы ведь? Плотнее обхватив ее за плечи, Малфой двинулся вместе с Поттер наверх по лестнице, бережно помогая ей подниматься по ступеням. Он сконцентрировался на том, чтобы она не оступилась. Мозг сосредоточился на этой задаче, и Малфой смог немного отвлечься от гнетущей тревоги, которая отступила, стоило только появиться какому-то конкретному делу. До восьмого этажа они добирались долго — Малфой не хотел торопить Поттер, а она так дрожала и была такой потерянной, что едва двигалась, хотя из подземелья буквально бежала. Малфой хотел верить, что все дело в его присутствии. Как только он оказался рядом, она смогла немного расслабиться, и потребность бежать в неизвестность исчезла. Когда в стене проявились двери и Малфой втянул Поттер в Выручай-комнату, знакомый уют помог удержать рассудок. Аккуратно, придерживая ее за талию, Малфой отвел Поттер к дивану и усадил на край. Она прижимала руки к лицу. Черные кудри рассыпались по плечам, падали на лоб, торчали во все стороны, отражая состояние хозяйки. Она плакала? Малфой не мог понять. Что-то странное происходило с Поттер, но едва ли она дрожала от рыданий. Ее просто трясло. Во имя Мерлина, из кабинета защиты она выходила в куда более приемлемом состоянии. Если она действительно была у Снегга — а что еще ей делать в подземельях? — то что там с ней произошло? Или это просто отложенная реакция? Вполне в духе Поттер. Она наверняка держалась, пока Кэрроу использовал круциатус. Храбрая гриффиндорская золотая девочка. Разве она могла вот так рассыпаться на глазах у всего факультета? Наверняка Поттер собрала в себе все силы и запихнула эмоции и осознание происходящего куда-то глубоко, а сейчас они все вернулись, всплыли на поверхность и заставляли ее так дрожать. Да. Это все круциатус. Это укладывалось в голове Малфоя. Она просто напугана, ей больно, и тело пытается пережить опыт, который никогда не должен был становиться ее. Малфой бережно провел ладонью по ее волосам, приглаживая кудряшки, коснулся ее рук, пытаясь оторвать ладони от лица Поттер, но она не поддавалась. Он аккуратно коснулся ее напряженных плеч, пытаясь размять окаменевшие мышцы. Каждая реакция ее тела подтверждала опасения. И все же что-то казалось неправильным. Мерлин, да все тут неправильно. В Малфое мгновенно вспыхивала злость от одной только мысли, что нечто подобное произошло с Поттер. Ему не стоило отправлять чертово письмо во время урока. Мог бы сходить в совятню и в другое время. Ему вообще не стоит оставлять Поттер одну. Никогда. — Больно? — тихо выдохнул Малфой, заправляя прядь волос ей за ухо. — Поттер, скажи мне, тебе больно? Где? Просто скажи, и я тебе помогу. Он знал, что требует невозможного. После круциатуса больно везде. Но худший ад, должно быть, разверзся в голове Поттер. Она такая сильная, что он бы не удивился, выдержи она сам круциатус, но развались от осознания того, что это на самом деле произошло. Прямо в школе. В их безопасном месте. Сквозь плотно сжатые ладони вырвался сдавленный выдох. Поттер не ответила. Только замотала головой, рассыпая по плечам кудри. Тревога чиркнула когтями по легким. Малфой сглотнул, внимательно всматриваясь в дрожащую фигуру. Сколько длился круциатус? Сколько времени Кэрроу его использовал? Не могло же произойти что-то непоправимое? Не могло ведь это так повлиять на ее рассудок? — Поттер, — ее фамилия сорвалась с языком мольбой. Откликнуться, посмотреть на него, хотя бы крошечным намеком показать, что она здесь, с ним и будет в порядке. Снова ничего. Малфой коснулся ее плеча. Никакой реакции. Тревога сменилась захлестывающей паникой. Малфой никогда бы не поверил, что способен на такое, но грани его гордости уже давно рассыпались под натиском Вероники Поттер. Единственная мысль в голове вопила о том, что он не переживет, если с ней случилось что-то непоправимое. Ни о чем больше не думая, Малфой соскользнул с дивана, опускаясь перед Поттер на колени. Его пальцы обхватили ее локти, снова пытаясь отнять ладони от лица. Грудь прижалась к ее коленям, и сердце под ребрами колотилось так, что Малфою начало казаться, что оно вот-вот остановится. Она когда-нибудь перестанет пугать его до смерти? — Поттер, пожалуйста, — собственный голос показался чужим, пропитанный волнением, страхом и такой искренней заботой, что год назад он бы закатил глаза, услышав такой звук. — Посмотри на меня. Скажи что-нибудь. Что случилось? Он перестал верить, что Поттер ответит. Худшие варианты заползали в сознание ледяными мыслями. Слишком долгое действие заклинания. Рассудок повредился? Мерлин, нет, невозможно. Поттер сильнее этого. Она сильнее всех, кого Малфой когда-либо встречал. Ее не может сломать какая-то идиотская физическая боль. А унижение? А чувство беспомощности? — Мерлин, Поттер, поговори со мной! — меньше всего на свете Малфой хотел срываться и терять контроль, но ужас пропитывал его насквозь, уничтожал все здравые мысли, диктовал свои условия. Малфой дернул руки Поттер, и она поддалась. Серый взгляд скользнул по ее лицу — бледному, с влажными дорожками на щеках и изумрудными глазами, уставившимся в пустоту. Она не казалась безумной. Она не казалось сломленной. Малфой нахмурился. Поттер выглядела преданной. Будто ее разбила какая-то новость, которую она никогда не ожидала получить. О, Малфой понимал. Он бы тоже чувствовал себя преданным, если бы место, которое он считал своим домом, впустило кого-то настолько гадкого, как Кэрроу. Впрочем, с ним это случилось еще на шестом курсе, и теперь его не трогали такие мелочи. Да и Хогвартс своим домом он не считал. Тишина становилась невыносимой. Малфой сглотнул и осторожно начал снова: — Что... — На чьей стороне Снегг? — голос Поттер, сорванный, отчужденный, разбил его вопрос и повис в Выручай-комнате удушающим хрипом. У Малфоя от лица отлила кровь. Нет. Она не может спрашивать это всерьез. Он ведь говорил ей не лезть в это. Они ведь так хорошо балансировали на грани дозволенного, не договариваясь об этом, но не задавая вопросов, которые могут сделать их предателями. Да к фестралам. Малфой давно уже предал все ради нее. И он будет продолжать делать это снова и снова, не требуя от нее того же. Малфой закрыл глаза. Что он должен ей ответить? Что вообще можно на такое ответить? Как можно соврать, когда Поттер смотрит на него этими оленьими глазами, полными отчаянной готовности к предательству? Если бы он знал. Если бы он мог сказать что-то наверняка, он бы это сделал. Малфой давно осознал, что Поттер и Снегга связывает что-то странное. Слизеринский декан всегда слишком много поблажек давал золотой гриффиндорской девочке. Поначалу это сводило Малфоя с ума. Поначалу в его голове возникали идиотские гадкие картины. Поначалу он пытался убедить себя, что магия Поттеров сработала даже на Снегге. Но он видел достаточно, чтобы убедиться, что это что-то другое. Может быть, он не мог полностью понять, не мог обличить в слова, что такое незримое и необъяснимое связывало профессора Снегга и Веронику Поттер, но отрицать, что она важна для него и она с удивительной легкостью доверяет ему, было бессмысленно. Разрушить эту связь? Добить ее? Малфой не мог. Пусть со стороны и казалось, что Поттер вечно окружена близкими, что вокруг нее всегда много друзей, что она может положиться на кого угодно, Малфой уже понял, что это не так. В жизни Поттер не так много людей, которым она действительно доверяла всем своим большим сердцем. Выдохнув, он сжал ее руки и поднял голову, прямо встречая ее требующий ответов взгляд: — Я не знаю, Поттер. Я действительно не знаю. В изумрудных радужках скользнуло недоверие, потом сомнение, а после Поттер вздохнула и качнула головой, сбрасывая все эти мысли. Малфой распрямился и опустился на диван рядом с ней. Его пальцы скользнули по черным пружинкам, поглаживая. Пусть она перестанет думать об этом. Пусть найдет себе какие-нибудь другие мысли и сконцентрируется на них. Хватит с нее разочарований и предательств. Снегг не тот, о ком можно что-то говорить наверняка. Чем больше начинаешь думать, тем сильнее погрязаешь в противоречиях и непонимании. Какой смысл задаваться вопросами, которые не приносят ответов, а только порождают новые вопросы? Поттер все смотрела перед собой, и Малфой не мог выносить мечущиеся в ее глазах сомнения. Она так жадно выискивала подтверждения хоть какого-то ответа, что это вполне могло поглотить ее. Допустить такого Малфой не мог. Не хватало еще, чтобы она сейчас сломалась из-за Снегга. Только не из-за него, Салазар. Скользнув по ней взглядом, Малфой собрался с мыслями и тихо начал: — Но я знаю наверняка, что он заботится о тебе, Поттер. В этом ты точно можешь не сомневаться. Поверь, я знаю его давно, и ты действительно важна для него, в чем бы ни была причина. Он беспокоится о тебе, и это искренне. Мерлин милостивый, как они до этого дошли? Малфоя едва не передернуло. Он вообще с трудом выносил такие разговоры, а говорить подобное про Снегга? Безумие. Но если это поможет Поттер, то он будет повторять это снова и снова. Однако это не помогло. Алые губы двинулись, крылья вздернутого носа вздрогнули. Поттер шумно выдохнула и качнула головой — резкое нервное движение. — Неважно. Это неважно, Малфой, — ее голос опустился и осип. То ли из-за слез, то ли из-за тяжести мыслей. Малфой не мог это выносить. Он всего лишь хотел, чтобы в ее голосе звенели колокольчики, которые он одновременно ненавидел и обожал год назад. Которые сводили его с ума и пробуждали жажду отобрать их у мира, чтобы они звучали только для него. Почему он упорно терял все, что в Поттер так раздражало и притягивало? — Нет, это важно, — он попытался поспорить, но, глянув на нее, замолчал. Если кто и мог похвастаться великодушием, так это Поттер. Если она говорит, что это неважно, если этого недостаточно, чтобы она перестала копаться в мыслях о Снегге, то дело действительно плохо. Малфой сомневался, что на самом деле готов узнать, но вопрос уже вырвался из него тихим отрешенным голосом: — Что случилось, Поттер? Чего только не случилось, Мерлин? Задавать этот вопрос становилось уже дурным тоном. Ответов на него столько, что не хватит пары часов, но ни один не казался настоящим. Поттер подвигала губами. Пару раз открыла и закрыла рот, качнула головой, но так и не издала ни звука. Малфой мог ее понять. Сложно ответить на это честно и точно. Он бы и сам не справился. Но выносить ее молчание было выше его сил. Аккуратно придвинувшись, Малфой взял ее руку, переплетая их пальцы. Поттер не отстранилась, и он решил, что это хороший знак. Подумав, он предположил: — Это из-за Кэрроу? Логично. Снегг теперь директор, и то, что двое этих психопатов стали профессорами, не могло произойти без согласия Снегга. Поттер злилась на него за то, что он это допустил. Может, даже считала, что он знал, что Кэрроу прибегнут к таким безумным преподавательским методам. Может, считала, что принять на работу Пожирателей равносильно признанию преданности Темному Лорду. Это можно понять. Но кроме простых фактов оставалось столько нюансов. Если проблема в этом, Малфой бы легко переубедил Поттер. Не ради Снегга, не ради правды, не ради справедливости. Просто для того, чтобы ей стало легче. Раз уж узнать наверняка они все равно никогда не смогут. Надежда вспыхнула в груди и погасла в ту же секунду, как Поттер качнула головой и тихо выдохнула: — Нет. Нет, и все. Никаких уточнений, никаких объяснений. Малфой невольно стиснул челюсти. Неужели это обязательно? Неужели обязательно заставлять его вытаскивать из нее по одному слову, задавать наводящие вопросы, упрашивать ее объяснить? Он ведь всего лишь хочет помочь. Почему она не впускает его? Жестокая Поттер. Шумно выдохнув, Малфой нашел ее руку и стиснул, переплетая их пальцы. Большой ласково скользнул по ребру ладони, и Малфой помолчал пару минут, позволяя Поттер заговорить, если она захочет. Она не захотела. Конечно, нет. Поттер никогда не делает их разговоры проще. Да и разве было бы так хорошо, если бы было легко? Наклонив голову к плечу, Малфой скользнул по ее бледному лицу взглядом и тихо спросил: — Что тогда? Будто обязательно озвучивать этот вопрос. Будто Поттер сама не понимает, что он не оставит ее, пока не вытащит правду, пока не найдет, как ее успокоить, утешить и обнадежить. Она не шевелилась. Сидела, уставившись перед собой, и Малфою хотелось вцепиться в ее плечи и хорошенько встряхнуть. Ни одной идеи, что такое произошло в кабинете Снегга, что она так реагировала. Что за очередной кошмар? Он вздохнул, перестав надеяться, что Поттер заговорит. И когда он уже решил, что нужно сделать что-то еще, как-то вернуть ее к жизни, она выдохнула едва слышно, будто сама боялась озвучивать свои мысли: — Я думаю, что Снегг убил Дамблдора. И ни грамма сомнений в голосе. Ни намека на неуверенность. Только сырая отчаянная потребность понять. Малфою показалось, что мир вокруг схлопнулся. Его голова резко дернулась, поворачиваясь к Поттер, и он уставился на нее стеклянными глазами, отказываясь верить в то, что услышал. Она не могла это сказать. Не могла всерьез это сказать. Не вот так внезапно, вслух, без колебаний и попыток избежать ответа на его вопросы. Взяла и вывалила на него мысли, которые крутились в его голове несколько недель после смерти Дамблдора. Они же договорились. Они договорились никогда не поднимать эту тему. Не думать о смерти директора, не рыться в этом, не разбираться. Она пообещала ему еще тогда, в начале сентября. Неужели ее обещания вот так легко рушатся? Малфой не заметил, как сильно вцепился в руку Поттер. Она даже не вздрогнула. Он дернул головой и сипло выдохнул: — Блять, Поттер. Какого... Слова умирали на кончике языка, отказываясь подниматься из горла. Он не мог издать ни звука. Она в очередной раз обезоружила его, уничтожила, разорвала на крошечные кусочки, даже не шевельнувшись, не используя палочку. Ничего, кроме своих мыслей. Мерлин, зачем он настаивал на ответе? Было бы куда лучше, если бы Поттер никогда не говорила это вслух. Не только ему, никому вообще. Впрочем, зная ее, Поттер бы скорее всего выпалила это чудовищное обвинение кому-то другому, если бы Малфой его не вытащил. И теперь у него осталась одна цель, единственная мысль, которая звенела в голове. Убедить ее никогда больше не повторять это. Заставить запереть эту мысль в ее прекрасной кудрявой голове и не копаться в прошлом. Не пытаться разобраться, не строить теории, не искать доказательства. Какая разница, кто убил старика? Дамблдора это не вернет, а вот ее может завести в такие глубины опасности, что Малфой сможет только утонуть вместе с ней, а не вытащить. Стиснув ее руку, он услышал свой голос словно со стороны: — Поттер, Дамблдор погиб из-за проклятия, это официально подтвержденное... — Чушь бешеного фестрала, — рявкнула Поттер, даже не поворачиваясь. Острый укол вины смешался с потребностью отговорить Поттер влезать в это. Малфой знал, как лицемерно звучат его слова. Он сам пытался разобраться. Они с Поттер столкнулись, пытаясь докопаться до правды. Он знает про сон. Как он может смотреть ей в глаза и врать, что сам верит в официальные версии? Сглотнув, Малфой закрыл глаза и медленно выдохнул. Нужно взять себя в руки. Нужно успокоиться и делать то, что он должен. Плевать, как это несправедливо, плевать, что Поттер обидится. Лучше немного ее обиды, чем угроза, зависшая над ее головой. Сжав ее пальцы, он снова погладил ее ладонь и повернулся к ней всем корпусом, пытаясь не пропускать в голос панические нотки: — Послушай, Поттер. Это уже прошло. Это случилось давно. Тебе не нужно в это лезть. Даже если ты права, даже если все действительно так, это ничего не изменит, — она повернулась так резко, что Малфой замолчал на мгновение. Яростные искры в изумрудных радужках пошатнули его готовность убеждать ее, но Малфой взял себя в руки. — Ты ведь понимаешь, что это очень опасно. Мерлин милостивый, он словно стремился к обратному. Сказать Поттер, что что-то опасно, все равно что подтолкнуть ее в эту сторону. Какой идиот. Потерев переносицу, Малфой раздраженно свел брови и попытался снова: — Какая разница, как умер Дамблдор? Его это не вернет, ничего не изменит, ты никому ничего не докажешь. Ты просто не сможешь, понимаешь? Все, чего ты добьешься, это просто... — Мне нужно знать, сделал это Снегг или нет, — раздельно, чужим хриплым голос прервала Поттер. В ее словах давно не звенело столько отчаяния и очевидной боли. Малфой знал. Он знал, что это не просто принципиально. Это знание, без которого она не понимает, что делать, как существовать, что чувствовать и думать. Ей нужен этот ответ. Но также Малфой точно знал, что этот ответ ей совсем не нужен. Правда ей не нужна. Легче от этого не станет. Бессмысленная жалкая мольба сорвалась с языка раньше, чем Малфой успел облечь ее во что-то менее унизительное: — Пожалуйста, Поттер, не лезь. Обещай мне, что не станешь в это погружаться. Просто забудь. Оставь это. У Поттер вздрогнули губы — движение, которое одновременно привело Малфоя в ужас и вырвало облегченный выдох. Она все-таки реагировала, слушала его, понимала, что он говорит. Или по крайней мере улавливала. Зеленый взгляд коснулся его лица, и у него перехватило дыхание. Поттер еще ничего не сказала, а Малфой уже знал, что ее слова рискуют разрушить все между ними. Снова. Нет. Он этого не допустит. Остановить слова Поттер не получилось, и они повисли между ними звенящим вопросом: — Ты что-то знаешь? Малфой уставился на нее, не двигаясь. Выдохнул. Моргнул. Он что-то знает? Он знает слишком много. Он ничего не знает наверняка. Куда делась эта незримая черта, которую они провели, зная, что они по разные стороны баррикад? Почему Поттер отринула правило, которое удерживало их обоих в относительной безопасности? Малфой стиснул кулаки. Если он что-то и знал наверняка, так это то, что он не позволит Поттер самой опуститься в то, что сможет ей навредить. Ее не удержать — она всегда засовывает свой вздернутый носик куда не следует, — но он хотя бы проследит за ней и будет дергать назад каждый раз, когда она приблизится к краю. Сжав ее ладонь, он поднял голову и прямо встретил ее взгляд: — Я знаю, что тебе нужно об этом забыть, Поттер. Обещай. Поттер смотрела на него, и больше всего на свете Малфой боялся найти в ее взгляде разочарование и недоверие, но ничего такого там не появилось. В изумрудных радужках скользили мысли, но сейчас он никак не мог разобраться, о чем именно она думает. Что он предатель? Что он скрывает от нее что-то важное? Что ей плевать на его предостережения? Что если он говорит так, то ему есть что скрывать? Она же не идиотка в конце концов. Поттер не стала ни в чем его обвинять. Только переплела их пальцы, и уголки ее губ приподнялись — не радостная, но понимающая и принимающая улыбка. Обещания она так и не дала. Впрочем, Малфой и не надеялся.

***

Дверь подсобки тянет к себе, неизбежная, мрачная, отталкивающая и жуткая, но не оставляющая ни шанса сопротивляться. Я видела ее уже столько раз, что ледяные мурашки пробегают вдоль позвоночника от одной только мысли, но я все равно не могу пройти мимо. Что-то будто тянет меня туда. Я не понимаю, почему, но точно знаю, что мне нужно там оказаться. Цокот каблучков школьных туфель разносится по пустому ночному коридору, пока я преодолеваю оставшееся расстояние до двери. Пальцы едва гнутся, когда вцепляются в ручку и поворачивают. Палочка в другой руке дрожит, но внутренний голос вопит, что она мне все равно не поможет. Сердце колотится, когда я прохожу в темноту, освещая ее кончиком палочки. Тело в углу подсобки, завернутое в черную мантию, заставляет дыхание сбиться, но не удивляет, будто в глубине души я знала, что меня там ждет. Все внутри сопротивляется, требует, чтобы я развернулась и бежала, но я не могу. Шаги вперед неизбежны, как и все остальное. Я ничего не могу с этим сделать. Я вообще ничего не могу сделать. И изменить ничего я тоже не могу. Ноги подносят меня к телу, и я касаюсь его за плечо, разворачивая. Лицо, залитое кровью, оказывается знакомым — я уже видела его. Я не кричу на этот раз. Я кричала уже слишком много, и это ни разу не помогло. Ничего вообще не помогает. Замкнутый круг повторяется снова и снова. Из него нет выхода. Порывисто развернувшись, я пячусь к выходу, но знаю, что не смогу выбраться из подсобки — движение выходит просто инстинктивно, будто что-то внутри еще пытается цепляться за спасение, отчаянно требует, чтобы я боролась. Но я не могу. Какой в этом смысл? Подтверждая мои мысли, на меня сзади падает тело, взявшись словно из ниоткуда. Действительно из ниоткуда. Я не пытаюсь его ловить. Не пытаюсь даже отступить, зная, что это не поможет. Первое падает под ноги, почти сбивая меня на землю, но я удерживаюсь. Второе. Третье. Четвертое. Удар за ударом, попытки увернуться, безумный грохот сердца в висках и колотящийся внутри ужас, который ничем не побороть. Он придавливает к месту, не позволяя даже попытаться отступить, пока одно из тел все-таки не сбивает меня с ног, а остальные наваливаются сверху, погребая меня под ворохом мантий и тяжестью. Я не дергаюсь. Не брыкаюсь. Не пытаюсь выбраться, даже не борюсь за глоток воздуха, позволяя телам завалить меня окончательно.

***

Резко сев на диване, я просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух. В Выручай-комнату падает молочная полоска лунного света. Малфой сбоку вскакивает мгновенно, серый взгляд находит мое лицо, его пальцы сжимаются на моем плече. Платиновые волосы мерцают в ночном свете. Он ничего не спрашивает. Я ничего не говорю. Мы смотрит друг на друга, словно проваливаясь в бесконечное дежавю, которое повторяется снова и снова, каждую ночь. Малфой молча берет палочку с тумбы, взмахивает ей, подносит к моим губам стакан воды, поглаживая меня по волосам. Я послушно пью, зубы бьются о прохладное стекло. Убедившись, что мне хватит, Малфой убирает стакан и прижимает меня к себе, продолжая гладить по волосам и шепча на ухо: — Все в порядке, Поттер. Я здесь. Все хорошо. Я в очередной раз поддаюсь, проваливаясь в желанный обман. Мы оба принимаем эти слова за правду. По крайней мере сейчас. По крайней мере здесь. Ничто меня не переубедит. Малфой утягивает меня обратно на подушку, его руки обхватывают меня, прижимая ближе к его корпусу, и я утыкаюсь носом в его шею. Так, в коконе его рук, укрытая от всего мира, я могу не вспоминать кошмар и не думать о его значении. По крайней мере сейчас. По крайней мере здесь. — Попробуй еще немного поспать, — губы Малфоя двигаются возле моего уха, он прижимает меня ближе. — Сегодня все-таки праздничный вечер. Наберись сил. Я не знаю, с каких пор перед праздничным вечером нужно набираться сил, а не ловить радостное настроение. Но я послушно закрываю глаза.