Reach for my fire

Губы застыли в безмолвном прощании. Акутагава несколько минут прожигал взглядом пространство. Его лицо не выражало никаких эмоций — ни грамма злости, тревоги или разочарования. Ему, по большому счету, было плевать на неудачное задание, но все это выражалось лишь в его внешнем облике. Внутри же — смятение и мандраж бушевали в груди подобно урагану, который Акутагава силой подавлял в себе, но тот упорно рвался наружу. Казалось, если перестать дышать, то борьба в лёгких за воздух преодолеет замешательство и растерянность, и запрячет эти чуждые ему ощущения подальше, внутрь. Эспер точно не знал, сколько времени прошло с тех пор, как Хигучи ушла. Он так и стоял, не двинувшись с места, и молча наблюдал, как девушка на дрожащих ногах спустилась обратно в подвал за своими вещами, а потом её силуэт исчез в темноте насовсем. Какой-то внутренний голос подсказывал, что следовало бы пойти туда вместо неё или хотя бы проводить подчиненную до дома. Но ни того, ни другого он так и не сделал. Бешеный пес все прокручивал в голове их разговор и пытался уловить, на каком именно моменте страх на лице Ичие сменился разочарованием и гневом. Эта девушка походила на целый фонтан эмоций. Ее всегда можно было читать, как открытую книгу, и она об этом знала и даже не пыталась ничего укрыть. Вот и сейчас, когда Хигучи откровенно демонстрировала свою боль от его предательства, Акутагава был повержен и ошеломлен. И его забавляло то, чего он не имел — Рюноске наслаждался проявлением чувств, которых был лишён сам. Так ему казалось… Главная проблема Акутагавы была в том, что он потерял контроль над ситуацией, и из его рук попросту ускользнула власть над Хигучи, а он не смог на это повлиять! В последнее время, Расемон не был ему верным другом и совсем не помогал! Ни в лифте, ни в тот момент, когда его подчиненная стала ребенком, и даже сейчас, при самой простой ссоре, состоящей из недопонимания и недосказанности. Черт возьми, да его способность могла служить ему руками и ногами, а в самом простом разговоре и вовсе бесполезна! Хотя, Акутагава понимал, что дело было не в разговоре, а в его действии. Однако, свой поступок он считал полностью оправданным, и он искренне не хотел, чтобы в ходе выполнения миссии кто-то навредил ей. Но это же не значит, что он обязан от всего ее оберегать? Конечно же — нет! Тогда… почему же внутри что-то так больно скребет и пытается растерзать на части? Может, потому что Ичие никогда бы так не поступила с ним на его месте? Это верно, хотя она даже не эспер и не способна его от всего защитить. И опять же — дело не в способности, а в личных порывах и убеждениях! Как бы то ни было, а от одного осознания, что он мог не успеть, становилось тошно. Акутагава тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли, удерживаемые неясными моральными принципами… или инстинктом самосохранения. Наверняка Хигучи уже давным-давно пришла к собственным логическим, хотя и ошибочным заключением и теперь, о чем бы он ни думал, это не имеет никакого значения. Рюноске так и продолжал стоять, глядя в пустоту с недоверчивой яростью, охваченный дурацким, абсурдным ощущением, что его бросили! Девушка столько времени выслушивала издевательства, выносила несправедливые нападки, и именно сейчас ее терпение лопнуло, а она сама решила сбежать! Почему? Но сравнивать было не с чем, так как прежде подобных конфузов не возникало, а в следствии их операций обычно не возникало пострадавших. Собственно говоря, учитывая сегодняшний его поступок, можно ожидать, что Хигучи точно покинет Мафию, чтобы навсегда и как можно скорее оборвать все связи с ним. Но разве она не питала к нему какие-то чувства, которые бы держали ее рядом с ним сильнее, чем работа? Разумеется, Акутагава догадывался об этом. И сейчас это было единственным, за что можно было ухватиться и верить, что все сказанное девушкой — лишь импульсивная вспышка эмоций, не более того. Но последующие несколько дней Ичие так и не явилась в Порт. В первый день эспер принял вызов девушки, и его самого охватил интерес. Он задался вопросом — насколько же ее хватит? Во время ее отсутствия в кабинете царила тишина, которая ласкала уши. Казалось, это место сейчас полностью ему подвластно. На соседнем столе не бегали по клавишам чьи-то пальцы, стуча своими длинными ногтями, а кофе не заканчивалось так быстро. Да, им приходилось по очереди покупать по упаковке этого ароматного напитка по несколько раз в неделю. И каждый раз, сделать перерыв на чашку кофе — было исключительно идеей Хигучи. Сам Акутагава не любитель данного напитка, (ведь его больше привлекает чай), но девушка всегда, не спрашивая коллегу, ставила кружку на стол и доставала печенье, не оставляя за ним никакого выбора. На второй день Рюноске один отправился в очередную заминированную больницу. Ему пришлось в одиночку искать взрывные устройства (возможно заложенные там). Без его подчиненной поиски проходили в два раза дольше, и освободился он ближе к позднему вечеру. Измотанный, уставший и не в самом приятном настроении он еще и своим ходом добирался до дома с другого конца города! Всё-таки был в Хигучи плюс — она прекрасно водила автомобиль, который, к тому же, сейчас пришёлся бы очень кстати. Акутагава плелся по городу, изрядно промокший до нитки и вдыхая томный запах мокрого асфальта. Когда возле дороги его с ног до головы обрызгала, проезжавшая мимо, машина, он резко остановился, фыркнул от злости, и руки сами потянулись к телефону, набирая короткое и малосодержательное сообщение: «Где ты?» — но оно осталось без ответа. Но спустя неделю появилось явное ощущение опустошенности. Оно буквально преследовало Акутагаву. Надоедливый звонкий голос, вечно щебечущий над ухом, не заполнял собой все пространство, поэтому тишина уже казалась не приятной и успокаивающей, а зловещей и давящей. Никто не называл его «семпаем» и не советовался с ним, как лучше написать отчет и какое именно оружие взять с собой на задание. Кружка тоже опустела, а кофе сам собой в ней не появлялся. Маятник, стоявший на столе напротив, не постукивал в такт стрелкам часов — никто его не раскачивал. И самое главное — время, которое шло невероятно медленно. Состояние летаргической рассеянности, в котором Рюноске пребывал в последнее время, уступило место тревожной настороженности. — Да что не так? — спросил эспер в никуда, а потом громко усмехнулся, когда осознал, что произнесенная реплика была первой, которую он произнес за прошедшие несколько дней. Семь ужасно долгих и мучительных дней! Все это ему казалось какой-то мистификацией. Неужели подчиненная, которая своими выходками пытается привлечь к себе внимание, вот так просто выводит его из строя? Конечно Акутагава и сам мог справиться с работой (хотя, казалось, объёма этой работы становилось все больше), но будто кто-то разрезал его невидимым ножом, вытянул все внутренности и наложил аккуратный шов! Так он себя чувствовал. Постепенно пустоту заполнял водоворот непонятных ощущений, что затягивал и тащил на дно. А дном Рюноске называл эмоции. Те самые, которые он давно пытался вычеркнуть из своей жизни, и которые так не вовремя возвращались обратно. Все эти сказки про добро и зло ещё с детства казались ему глупой игрой человеческих фантазий. Но то самое зло сейчас нужно было срочно как-то перевесить! Кто бы мог подумать, что у беспощадного убийцы проснется совесть? Наверняка, Хигучи в одиночестве пытается справиться с пережитым стрессом, вжимается своими тонкими пальцами в подушку и не перестаёт проклинать своего начальника. Последний факт задевал больше всего — ведь обычно она только и делала, что восхищалась своим семпаем. Излюбленная самооценка Рюноске пострадала возможно даже больше самой девушки. И это не могло не расстраивать. Дни, заполненные лихорадочной деятельностью, сливались в одно целое, и медленно, очень медленно, Бешеный Пёс стал приходить в себя. Случалось, когда он не вспоминал об Ичие в течении четырёх или даже пяти часов подряд, ночи, когда он не видел перед собой, наполненные болью и презрения, глаза перед тем, как выключить свет, и рассветы, когда он лежал, уставясь сухим взглядом в потолок и вспоминая то, как поднял её бессознательное тело и как оно дрожало, когда та очнулась. Вот и сейчас, когда Акутагава достал из пакета, купленные его сестрой самые простые ириски — и те послужили лишним напоминанием о блондинке. Ведь Хигучи обожала их! Она постоянно жевала их, пока писала отчёты, и они постоянно высыпались у нее из карманов при стрельбе. — Ты чего? — окликнула его Гин. — А, что? — Рюноске и сам не заметил, как замер на месте уже с минуту с конфетами в руках. — Ничего. Парень высыпал сладость в вазу и направился в сторону выхода. Помимо того, что половину своего выходного ему пришлось провести в Мафии, еще и вечер оказался несвободным, так как сестра попросила его помочь приделать гардину к стене. Акутагава не обладал никакими уникальными навыками в ремонте и точно не считал себя профи в строительных делах, но такие элементарные мелочи давались ему легко. К тому же, он уже давно обещал ей помочь, но почему-то именно сегодня, когда жутко хотелось провести остаток дня в одиночестве, в постели, Гин очень срочно понадобилось занавесить окно шторами, ибо солнце светило слишком ярко, а сам Рюноске и вовсе расслабился. Парень быстро справился с этой задачей, и как только он потянулся к ручке двери, девушка позвала его в последний момент: — Может, хоть чаю со мной выпьешь? — А есть кофе? — Кофе? — Гин слегка приподняла бровь, отлично зная предпочтения брата. Но если у неё вдруг не найдётся такой альтернативы, он уйдёт. Ответив неопределённым междометием, она принялась поспешно рыться в шкафчиках. Старший Акутагава вернулся и сел за стол. Пока он ждал свою обещанную чашку с кофе, руки потянулись к тем самым ирискам. Вот он, разжевывает эту тягучую сладкую конфету, она прилипает к зубам, от чего те немного отдают болью, и поэтому приходится поработать языком, чтобы поскорее избавиться от этого ощущения… проглотил. А дальше что? Что в этом процессе такого особенно, что его подчиненная неустанно повторяет это раз за разом? — Я видел тебя вчера с Тачихарой, — резко выпалил он, — вы обнимались. Гин едва ли удержала кружку в руках, потрясенная от услышанного. Она медленно, на носочках, повернулась к брату и принялась усердно разглядывать выражение его лица. Но по нему сложно было определить какие-либо эмоции — ведь лицо его, как и всегда, оставалось непроницаемым. Наверное, Акутагава своей репликой хотел её спровоцировать и сейчас точно ждал от нее какой-либо реакции. Но девушка лишь прикусила губу, развернулась обратно и снова занялась приготовлением напитка, а когда закончила, поставила чашки на стол и села напротив своего собеседника. Правда, сложно было назвать Рюноске собеседником, ведь оба упорно молчали, ожидая друг от друга следующий ход. Для Гин одного такого заявления недостаточно, чтобы принять оборонительную позицию и начать оправдываться, а её брат считал выданную информацию исчерпывающей и не требующей никаких дополнений. Да он и не ждал от неё оправданий. Просто, с тех пор, как она съехала от него и стала жить отдельно, эта призрачная власть над ней тоже стала куда-то испаряться. В последнее время Акутагава терял контроль во всех аспектах своей жизни! — Вы встречаетесь? — продолжил он свой допрос. — Наверное… нет. — Понятно, — судя по её неуверенному ответу, парень про себя сделал вывод, что они сейчас как раз находятся на той самой, «розовой», неопределённой стадии отношений — между дружбой и флиртом. — Я не хочу, чтобы он тебя трогал, — эспер скривился, а в голосе уже звучали нотки металла. Кулаки машинально сжались. — Что? Да ты… что ты несёшь? Ты мне даже не отец! — Гин подскочила с места и развела руками в вопросительном жесте. Она совершенно не понимала реакцию её брата, а уж тем более, не собиралась отдавать ему право решать такие вещи за неё. Да, у них не было родителей, которые бы посвятили её во все тонкости отношений и расценивали бы её поведение, как полагается, но благо, они были людьми социальными, а потому все нюансы были ей известны и она прекрасно понимала, что её брат имел ввиду под словом «трогать». Разве она должна рассуждать об этом с ним? Девушка увидела, как заходили желваки под его скулами, и когда Рюноске открыл глаза, она была неприятно поражена их суровым и недобрым выражением. Казалось, внутри него боролись противоречивые чувства. Доказательством тому была мгновенная перемена в его взгляде, появившаяся несколько секунд спустя. — Ты права. Извини. Гин тут же оттаяла, а ее грудная клетка сжалась от острой нежности к своему брату, который на самом деле был единственным, кто за нее когда-либо переживал. — Кофе сейчас остынет, — она улыбнулась и пододвинула кружку поближе к эсперу. Парень отпил немного напитка и стал нервно постукивать пальцами по столу. И снова с ним это случилось — словно кто-то резко дёрнул его за струнку, на которой держалось сердце. Он уже в который раз испытывал это странное, болезненно-сентиментальное чувство, когда сестра ему вот так улыбалась. — У тебя… что-то случилось? Рюноске почувствовал неуверенность и смущение в её голосе и невольно улыбнулся. Наверное, чуткость — какая-то странная особенность, присущая всем женщинам. Он предположил, что Гин пытается разглядеть в нем заведомо неподходящие название его чувствам, которые он сейчас испытывал. — Все в порядке, — с этим утверждением он снова направился к выходу. — Ты точно уверена в том, что хочешь жить одна? — Да! — младшая Акутагава с готовностью согласилась, несколько раз кивнув. — Да, это именно то, что мне сейчас нужно. Рано или поздно, мне бы пришлось начать жить самостоятельно, — она еще раз кивнула, радуясь тому, что тот сам решил сменить тему. Ведь она в одно мгновение смогла понять, что этот вопрос совсем не то, чего бы её брат хотел сейчас услышать. Бешеный Пёс посмотрел на неё сверху вниз, отдавая себе отчёт в том, что Гин поборола природное любопытство ради того, чтобы ему не досаждать. При мысли об этом, у Рюноске стало теплее, а та самая чуткость помогла прогнать озноб, который он испытывал, когда вспоминал эту болезненную фамилию — Хигучи. «Сколько же в них схожести…» — подумал про себя эспер. Акутагава покинул дом сестры с мыслями о том, что завтра он точно заглянет в досье своей подчиненной и найдёт там её адрес. Не дело это — работу прогуливать!