С вас 100 граммов жира, приложите животик

Возле хлебобулочного отдела в одном из тех больших магазинов, где так легко потеряться, стоял молодой человек, похожий в своём чёрном пуховике с капюшоном на монаха-капуцина. Капюшон был низко надвинут, и из-под клеенчатой ткани торчал один длинный острый нос. Юноша не засекал время, которое провёл у стенда с нежными булочками, но ему казалось, что времени прошло непозволительно много, и надо бы уйти, чтобы не производить странное впечатление на грозного охранника в чёрной форме, который то и дело метал на молодого человека взгляды, полные подозрения. На самом деле, переживания юноши были беспочвенны — никто ещё не заинтересовался, почему ему так трудно выбрать булочку, но те, кто нечаянно проходил мимо, слышали доносившееся из нутра капюшона почти старческое бормотание: — Дорого, дорого... Отдать за булочку пятьдесят граммов собственного веса казалось худенькому Устину роскошью, достойной миллионера. И сейчас, переминаясь возле проклятого стенда, обессиленный Устин шатался от голода и проклинал того человека, который решил, что будет очень хорошей идеей заменить деньги на лишние килограммы обычных людей. Устин никогда не отличался полнотой, как и его родственники — эта система, успешно прижившаяся в обществе, где никак не могли побороть ожирение, казалась семье Устина совершеннейшим бредом сумасшедшего. Да, в начале новая денежная система казалась действительно полезной и остроумной — но только тем, кто мог похвастаться несколькими лишними килограммами. Воодушевлённые чудесным действием этой системы, многие бросились опустошать полки магазинов — в том числе и мать Устина, которая и во времена обычных денег с таким же рвением хватала всё самое дешевое, не имея уверенности, а нужно ли это ей. Устину ещё тогда стремление матери похудеть показалось странным — в отличие от неё Устин, так же как и два его брата, был худощавым, в отца, и не находил в этом ничего хорошего. Он был не из тех, кто умеет предсказывать будущее, но чувствовал — в этой новой, замечательной и оздоровительной системе есть какой-то подвох. И вскоре, когда люди заметно похудели, а в местах толкучек было крайне сложно найти полного человека, выяснилась одна неприятная истина. У тех, кто не имел лишних килограммов, соответственно, не было и денег. И Устин сейчас прекрасно чувствовал это на себе и жалел, что не послушал отца. Тот, в самом начале денежной реформы, имел неосторожность в компании жены, за ужином, высказать предположение, что массово худеть с помощью покупок будут те, кто не умеет распоряжаться средствами. — Выиграют те, кто сейчас будет набирать вес, а не худеть. Говорю вам, в будущем толстяки будут богачами! — Подытожил он и положил себе добавки. Жена метнула на него злобный взгляд — она очень радовалась тому, что наконец-то похудела, и не ожидала, что муж продолжит упрекать её в транжирстве. Устин, тогда ещё имевший возможность умилять окружающих здоровой упитанностью и розовыми щеками, ничего не сказал. Своё мнение, он, конечно же, имел, но родители считали его слишком маленьким и думали, что если он что-то и скажет, то это обязательно будет недостойной внимания ерундой. Новая система ценностей казалась ему более, чем странной. К тому же Устин придерживался взглядов, которые его мать точно бы не одобрила, и не хотел, чтобы все вокруг стали худыми. Ну не находил он в тонких ногах и впалых щеках ничего красивого! Устин твёрдо стоял за свои стремления и никому их не высказывал, зная, что не сможет здраво объяснить, почему ему нравится именно это. Но по ночам, когда все шумные родственники укладывались спать, а полоска света под дверью исчезала, Устин занимался тем, что его ровесники посчитали бы странным. Вместо того, чтобы мастурбировать, как все нормальные люди, Устин запускал руки в большие, не по размеру, пижамные штаны, и, поглаживая едва заметную выпуклость живота, принимался мечтать о том, как сильно мог бы растолстеть. Это восхищение перед пышными формами проявилось ещё до того, как ввели новые деньги — а когда решил поправиться отец, которого Устин очень уважал, юноше захотелось присоединиться к нему. Но такой возможности у юноши не было. Мать, питавшая к толстым лютую ненависть, не давала родным ничего, кроме исключительно здоровой еды, которой и наесться было сложно, не то что поправиться. Поэтому Устин давился кашами и овощами, которые готовила мать, но в глубине души лелеял мечту когда-нибудь вырваться из отчего дома и на воле растолстеть так сильно, насколько выйдет. Он мог и сам готовить, но Устина, самого младшего, объедали старшие братья, такие же жадные, как мать. Но когда ввели новые деньги, Устин понял, что это будет очень сложно. Хотя в восемнадцать лет он действительно оказался в столице и благодарил родителей, которые после скандалов и уговоров разрешили ему уехать на учёбу в другой город. Но с деньгами оказалось трудно — быстро растратив щёки и упругие ляжки, Устин понял, что долго не протянет, даже если растянет на двадцать дней один килограмм, покупая только еду. Из-за недостатка средств он ел так мало, что только пуще дразнил аппетит и никак не мог набрать хотя бы чуть-чуть, чтобы вести относительно безбедное существование. Первое время он просил товарищей по учебе ходить с ним за едой, но те скоро раскусили Устина — и молодой человек, похудевший так, что было жутко смотреть, не мог теперь ни поесть, ни заплатить за учёбу. А учёба стоила дорого — худым родителям Устина пришлось просить родственников, даже самых дальних, поделиться своими килограммами — и вот, полгода назад Устин на пороге института грезил не столько о карьере, сколько о вольной жизни. Несмотря на отсутствие хоть какого-то лишнего веса, юноша твёрдо верил, что средства на калорийную и даже вредную еду обязательно найдутся. Но учёба оказалась такой долгой и трудной, что вскоре от некогда цветущего юноши остались кожа и кости. Несмотря на это, учился он не так уж и плохо, но из института его выдворили — похудевшая мать горестно сообщила сыну, что лишнего веса в семье больше нет ни у кого. Устин мог бы платить за обучение, если бы где-то работал — но работать он боялся и не считал себя к этому пригодным. Да и не задумывался об этом, пока родители его обеспечивали. На днях у Устина отобрали комнату в общежитии, и теперь изголодавшийся молодой человек стоял в супермаркете и буравил взглядом румяные булочки. Соблазнительные названия и чудесные формы невероятно дразнили аппетит, но Устин понимал — даже при самом большом желании он не сможет оторвать кожу от костей и доказать кассиру, что сможет заплатить. Вынужденный часто взвешиваться — каждый грамм был на счету — Устин знал, что весит всего семьдесят килограммов, что при его высоком росте и удлиненных пропорциях казалось высшей степенью истощения. Недавние мечты о пышных изобильных формах ныне казались Устину смехотворными. Ему не оставалось ничего, как умирать с голоду — он даже не мог отыскать здесь уборную, чтобы напиться воды из раковины. Устин понимал, что теперь ему грозит участь бездомного, но вернуться к родителям тоже не мог — мать, если бы узнала, что он больше не студент, спустила бы с Устина кожу. А с матерью юноша и без этого плохо ладил. — Кусается? — Вдруг раздался рядом звучный мужской голос. Устин вздрогнул, резко поворачиваясь к обеспокоившему его незнакомцу, и растерялся, не зная, ответить или промолчать, ведь с ним никогда так внезапно не знакомились. Но, обернувшись, Устин окончательно потерял дар речи. Рядом с ним стоял мужчина, может быть, лет сорока — Устин затруднялся определить возраст из-за свисавших щёк незнакомца и массивного двойного подбородка, испещренного тёмными точками щетины. Судя по фигуре, он не нуждался — и даже внешне казался полной противоположностью Устина. Несмотря на заплывшие глаза и утонувший в щеках нос, черты этого рослого человека с небрежно растрепанными русыми волосами можно было назвать мужественными и в какой-то степени красивыми. Устин не сомневался, что под внушительным слоем жира у этого мужчины скрываются могучие мускулы. Он тяжело навалился на тележку, до краёв полную всякой еды — Устин успел увидеть и пёстрые овощи, и рыбину, и какие-то коробки с сухими завтраками. Мысль о том, что кто-то может спокойно позволить себе столько еды, заставила желудок Устина возмущённо зареветь. Но молодой человек сложил руки на животе и обратил взгляд к булочкам, продолжая искоса разглядывать мужчину. Будь незнакомец килограммов так на шестьдесят худее, Устин бы побоялся с ним заговаривать, но ему повезло, что лишний вес сделал грозную внешность мужчины почти добродушной. Как Устин успел отметить на личном опыте, люди полные, в отличие от худых, часто оказывались поразительно весёлыми и добрыми. К сожалению, на матери Устина это не отразилось — её вообще ничего не могло изменить. «Удивительно, как я ещё сохраняю способность соображать», — отметил Устин, выжидающе глядя на незнакомца, который тоже не сводил с него глаз. Глаза, кстати, оказались красивые — это Устин смог рассмотреть, хотя от голода всё расплывалось так, что очки не спасали. — Ага, — наконец выдавил юноша, не понимая, что этому человеку от него нужно, и возмущённо обратился к прилавку, стараясь выглядеть полным сил: — Пятьдесят граммов за булочку, они что, из золота? — Мне тоже эти цены не нравятся, — поджал незнакомец пухлые губы и нерешительно протянул к Устину руку. — Что? — Несколько раздражённо вперил Устин в незнакомца большие светлые глаза, помутневшие от голода. Тот замялся и выдавил таким тоном, как будто просил у Устина прощения: — Надеюсь, вы простите меня за столь наглое вторжение в ваше личное пространство, но я заметил, что вы очень долго тут стоите, и, признаться, выглядите так, как будто сейчас упадёте в обморок. Такая сердобольность Устина крайне удивила, но он честно ответил, уткнув глаза в грязный кафельный пол: — Я со вчерашнего вечера ничего не ел. Я слишком худой, чтобы купить себе поесть. В глубине души Устин надеялся, что этот незнакомец действительно окажется таким щедрым, как кажется, и без лишних разговоров согласится купить ему хотя бы булочку. На большее парень и не надеялся, едва находя силы не грохнуться в голодный обморок прямо здесь. Незнакомец смутился, и его дрожащие щёки вспыхнули: — В таком случае, вы не откажетесь принять мою помощь? Эти робкие слова никак не вязались с его солидным видом и возрастом, но Устин, начавший терять самообладание, буркнул: — Конечно, не откажусь. И, схватив с прилавка самую массивную булку весом граммов так в двести, бросил её в тележку, которую вёз незнакомец. Мужчину, видно, удивила такая решительность, но он кивком попросил Устина двигаться за собой. Молодой человек невольно отметил, что незнакомец не мог везти тележку обычным образом. Он наваливался на ручку всей тяжестью, отставляя назад широкий зад — джинсы на нём едва ли не трещали, и Устин подумал, что если бы не невыносимый голод, стягивавший внутренности, он бы мог возбудиться от одного взгляда на этого человека. Они прошли к самой дальней кассе, возле которой никогда не собирались толпы — Устин часто бывал в этом супермаркете и знал здешние порядки. Кассир, которому за время смены переходили килограммы покупателей, ещё не окончательно потерял человеческий облик. И когда спаситель Устина торопливо выкладывал на движущуюся ленту продукты, смог выдавить: — Вам пакет нужен? Устин не услышал, что ответил на это незнакомец — перед глазами ползла мерцающая зелёная пелена, а в ушах стоял звон. Хотелось упасть прямо здесь, но Устин с трудом держался, борясь с желанием облокотиться на доброго мужчину. Он слишком устал и изголодался, чтобы анализировать поведение этого человека — но краем уха услышал сиплый голос кассира: — С вас тысяча триста двадцать один грамм, приложите животик. Устин не знал, что было дальше — в этот момент сознание покинуло его, и парень почувствовал, как валится в объятия незнакомца. Устин очнулся на переднем сиденье в салоне автомобиля, где густо пахло бензином и незамерзайкой — от этих запахов его начинало тошнить ещё сильнее. Он ещё не осознавал, где находится, как вдруг рядом раздался обеспокоенный шепот того незнакомца: — Вы в порядке? Устин устало обратил взгляд в сторону голоса — толстый человек в чёрной куртке сидел рядом, подпирая животом руль, и протягивал Устину булку, которую парень рассеянно взял. Мысли разбегались, как застигнутые тапком студента тараканы в кухне общежития, и Устин не нашёл ничего умнее, как спросить: — Вы меня сейчас отвезёте на какой-нибудь пустырь и закопаете? Мужчина тяжело вздохнул и схватился за голову: — Я просто хотел вам помочь. И совсем тихо прибавил, отводя голову: — Вот так и твори добро в современном мире. Вы, наверное, юрист, что везде ищете подвох? — Нет, — Устин густо покраснел, пряча лицо под капюшоном. — Историк литературы. — Ясно. — Судя по кивку, незнакомец что-то отметил для себя этим вопросом, и вновь замолчал. Устина кольнула совесть — он взглянул на замотанную в липкий целлофан булку и стыдливо прошептал: — Спасибо. Извините, пожалуйста. — Да ешьте уже, — устало махнул рукой незнакомец. Эту же руку запустил в карман, выудил ключ зажигания, придирчиво рассмотрел его, но заводить машину не стал. «Наверное, я его разозлил, — опасливо подумал Устин, кусая мягкую булку. — Теперь он подождёт, пока я поем, и выгонит». Действительно, мужчина терпеливо ждал, неподвижно глядя в зеркало заднего вида. Он не выглядел так, как будто куда-то торопится — но Устин на всякий случай откусывал огромные куски и кое-как жевал их, надеясь прикончить булку и избавить незнакомца от своего общества. На вкусе он никак не мог сосредоточиться, хотя рассыпчатое песочное тесто перемежалось слоями малинового джема и сливочного суфле. Тесто было сухим, и Устин захотел пить. Рядом, в небольшом углублении возле рычага передач, стояла бутылка с водой, но Устин застеснялся спросить. Незнакомец как будто почувствовал его мысли и взял бутылку — Устин с завистью смотрел, как мужчина с громким бульканьем глотает воду. Храбрости парню это нисколько не прибавило, и теперь он нервно давился булкой, борясь между желанием убежать или остаться с этим человеком. — Я забыл представиться, — вдруг неспешно произнёс мужчина, возвращая початую бутылку на место и внимательно взглянул на Устина. — Меня зовут Манфред. Устин едва не поперхнулся, но робко вложил липкие от варенья пальцы в мягкую ладонь незнакомца: — Устин Ланзо. Он охрип от сухой булки и стеснялся своего голоса, нисколько не похожего на красивый, плавный тембр Манфреда. — Устин, я вижу, что вы находитесь в бедственном положении, — Манфред, видно, любил говорить начистоту, что удивляло Устина, привыкшего к экивокам. — И я просто не смогу вас выгнать. Поэтому хочу вам кое-что предложить. Думаю, мы сможем договориться. Устин не знал, куда делась его прежняя осмотрительность и нерешительность. То ли он наелся, отчего сытость притупила все чувства, то ли понял, что терять ему нечего, а умирать с голоду не хочется. Этого хватило, чтобы молодой человек решительно ответил: — Давайте. Но Манфред, похоже, ещё считал своё решение слишком смелым. Устин никогда не видел человека его лет, который бы так смущался. — Устин, — Манфред схватился за руль, как будто любил бурно жестикулировать, но не хотел напугать молодого человека. — Мы сейчас поедем ко мне домой, потому что мне надо отвезти продукты, ну и ещё некоторые дела закончить. А вы, пожалуйста, побудьте моим дорогим гостем. У меня имеется для вас одно предложение, но вам лучше прежде отдохнуть. Устин хотел спросить, что же это за предложение — он уже готовился согласиться, даже если бы Манфред заставил его выполнять самую грязную работу. И не выдержал, хотя понимал, что звучит его тон несколько нагловато для незнакомцев: — Если за вашим предложением стоит то, что я наконец-то смогу растолстеть, то я готов ехать куда угодно. — Вы меркантильны, — Манфред чуть улыбнулся, поворачивая ключ зажигания, но Устин заметил только, как двинулись его круглые щёки. Когда машина тронулась с места, Устин на всякий случай бросил прощальный взгляд на парковку возле супермаркета. Ему льстило таинственное предложение от такого солидного человека, как Манфред, но при этом Устин нисколько не смущался того, что провёл в институте всего полгода и ничему не успел научиться. Оставалось надеяться на понятливость Манфреда, однако Устин, удобно расположившись на сиденье — пряжку для ремня безопасности он нашёл не сразу — не чувствовал страха или опасения. Да, какое-то время он сомневался, думая, что Манфред маньяк — но маньяки не ведут себя столь приветливо. А даже если бы они и были так милы, как Манфред, Устин никогда с ними не сталкивался. Он был слишком сыт, чтобы переживать, но от булки оставался приличный кусок — Устин принялся неспешно жевать, стараясь не смотреть на ведущего машину Манфреда слишком пристально. Манфред был безопасен, и Устин надеялся, что они точно смогли бы поладить. Но юноша, слишком сытый и оттого спокойный, ещё не понимал всей странности этой ситуации. Где-то на задворках сознания внутренний голос кричал, что мать такого точно не одобрит, но до матери Устину уже не было дела — он, несмотря на все злоключения, считал себя самостоятельным человеком. А таковой, по наивному мнению Устина, не должен ничего бояться.