С вас 100 граммов жира, приложите животик

Манфред жил всего в нескольких улицах от магазина, но Устин, плохо знакомый с этой местностью, уже успел подумать, что его действительно везут куда-то на пустырь убивать. На всякий случай молодой человек пытался запомнить улицы, но Манфред жил в том районе, где все дома похожи друг на друга, и искать ориентиры оказалось бесполезно. К тому же Устина напрягало молчание сосредоточенного водителя, который, похоже, никогда не отвлекался за рулём. Устин не умел водить, и то, как Манфред, не глядя, переключал передачи, казалось ему таинственным и непонятным, как действия хирурга. Он прервался только один раз, когда они настолько резко повернули, что Устин едва не упал Манфреду на плечо, хотя успел заметить, что водит тот аккуратно и ездит медленно. В отличие от матери Устина, которая дёргала рычаг и нажимала педали с такой яростью, как будто машина в чём-то провинилась. Действительно, автомобиль матери то и дело ломался, а то, как бережно вёл себя с машиной Манфред, дало Устину посчитать его человеком спокойным и рассудительным. — Если вас затошнит, — неожиданно предупредил Манфред, пока они смотрели на красный круг светофора, горевший поразительно долго, — то в бардачке есть пакеты. В пакетах Устин не нуждался. Благодаря булке тошнота его больше не мучила, но хотелось расстегнуть пуховик и проверить, насколько округлилось брюшко — так Устину было приятно ощущение сытости. Он думал, что после столь продолжительного голодания никакая еда не пойдёт на пользу, однако чувствовал себя до подозрительного хорошо. Как верно отметил Манфред, молодой человек вправду любил искать подвох — всё началось со строгих родителей, с которыми Устин вёл себя как преступник на допросе. Потом были экзамены, где все задания строились так, чтобы запутать ученика и не позволить ему сдать на хорошую оценку. Про двуличных однокурсников Устин и вовсе старался не вспоминать — хоть и говорят, что в старшей школе проще найти единомышленников, у юноши это не вышло. Он заправил за ухо длинную прядь белокурых волос и обернулся к окну. Устин не считал себя красивым — в этом его убедила мать, чьи идеалы парню казались недостижимыми. И теперь он старался как можно дольше не показываться перед Манфредом без капюшона. Но в машине оказалось тепло и даже жарко — Устин не заметил, как снял капюшон. Он вовсе подходил под брутальный идеал мужской красоты, какой представлял Манфред, несмотря на толщину. Устин считал, что идеалы могут быть самыми разными — и при этом не собирался признавать, что он сам просто не в своём вкусе. Устин нравился бы себе, если стал бы толще, но всю жизнь был таким худым, что с трудом представлял себя пополневшим. Ему не нравились свои тонкие запястья и костлявые пальцы. Худая шея с острым кадыком будила в юноше отвращение, но слабые мышцы подбородка — фамильная черта — вызывали у Устина смутную надежду. Свои острые пряди длинных светлых волос он считал слишком жидкими, а глаза мутными. Устин думал, что его облику недостаёт яркости, и с завистью смотрел на Манфреда, который казался ему очень красивым. Вот у него всё было на месте — и нос в меру длинный, с широкой переносицей, и яркие карие глаза, смотревшие так пристально, что становилось неловко. Излишняя полнота его не портила, добавляя своеобразной внешности что-то, поражавшее воображение. Устин плохо мог рассмотреть его фигуру под бесформенной зимней одеждой, однако понял, что у Манфреда очень широкие плечи. Гораздо больше его поражали размеры расплывшихся по узкому сиденью бёдер — Устин мог поклясться, что никогда не видел таких, и в глубине души хотел заиметь когда-нибудь ляжки хотя бы вполовину тоньше, чем у Манфреда. На большее Устин пока не надеялся и с удвоенной силой принимался ненавидеть свой быстрый обмен веществ. Он всю свою короткую жизнь завидовал людям, которые поправляются от одного запаха еды, но к сожалению, у них в семье таких не было, а, значит, шансы поправиться у Устина тоже отсутствовали. Возлагать надежду на доброе сердце Манфреда он тоже не рисковал — мало ли, его доброта окажется только первым впечатлением. Пока Устин так думал, Манфред остановил машину под окнами очередного дома, который походил на соседний как родной брат, и наклонился к погруженному в раздумья Устину: — Мы приехали. Разомлевший после тёплой машины, Устин как осиновый лист дрожал у подъезда, пока Манфред выгружал из автомобиля тяжёлые пакеты. Февральский день выдался до невероятного тёплым, но Устину было так холодно, что Манфред, открывая дверь, обеспокоенно взглянул на него. На Устина ещё никто так не смотрел, и парень сгорбился больше обычного, вновь задаваясь вопросом, почему в большом магазине Манфред подошёл именно к нему. Устин был так обеспокоен этим, что даже не обратил внимания на роскошный лифт с зеркалом и светящимися кнопками — в его родном городке лифтов не было, а в общежитии он был страшный и обшарпанный. Устин не заметил, на каком этаже они вышли, но удивился, когда пыхтящий под тяжестью пакетов Манфред, вместо того, чтобы воспользоваться ключами, нажал круглую кнопку звонка. Внутри квартиры раздался страшный дребезг, а вслед за ним топот маленьких ног и строгий детский голос: — Кто там? Устин никак не ожидал, что у Манфреда может быть ребёнок. Для него, отрицательно относившегося к детям, это стало неприятным открытием. Но парень постарался сделать вид, что сей факт нисколько его не смущает. — Это папа, — произнёс Манфред, едва ли не касаясь губами замочной скважины. За другой стороной двери загремел отворяемый замок, и Устин увидел на пороге крохотную девчушку в очках, которые делали её маленькое личико чрезвычайно серьезным. Устин не умел определять возраст детей на взгляд, но ему показалось, что эта худенькая девочка с распущенными по плечам золотисто-каштановыми волосами ещё не ходит в школу. Может быть, ей стукнуло пять или шесть, но светлые глаза, которыми она окинула Устина, такие же цепкие, как у Манфреда, придавали её нежному личику неожиданно смышлёное выражение. — Ты поздно пришёл, — предъявила она несколько смущённому Манфреду, когда он вошёл в прихожую вместе с гостем. Устин, не зная, как реагировать на эту семейную сцену, решил задвинуть засов и терся у двери, пока Манфред разговаривал с дочерью, даже не успев раздеться. — Ты обещал придти, когда большая стрелка коснётся шести, — надулась девочка, видно, едва начавшая учиться определять время по часам. — А ты опоздал. И сердито топнула ножкой в маленькой туфельке. — Мне пришлось задержаться, — Манфред метнул виноватый взгляд на Устина, который не знал, куда деваться. И, забыв раздеться, потел в тёплом помещении, боясь даже помыслить о том, что придётся водиться ещё и с этой крохой. Весь красный, он растерянно глядел на Манфреда, который пошурудил в пакете и протянул что-то дочери: — Но я пришел, так что могу ли попросить у тебя прощения или вымолить его вот этим, радость моя? Устин вспыхнул — он впервые наблюдал такие отношения между родителем и ребёнком. Сколько парень себя помнил, мать всегда грубо помыкала им, и Устину часто без повода приходилось просить у неё прощения. Но он привык к этому и даже не думал, что может быть по-другому. А теперь, пораженный, наблюдал за Манфредом и понимал, что не может сомневаться в его доброте. Девочка кивнула, прижав к груди леденец на палочке, и, чмокнув Манфреда в щёку, хитро посмотрела на замершего у двери Устина и спросила: — А кого ты привёл? — Это сегодня наш гость, — объяснил Манфред, с трудом разгибаясь, чтобы снять куртку. — Будь добра, посиди пока у себя, нам с ним нужно поговорить. Устин решил, что прятаться за широкой спиной Манфреда дальше будет невежливо — поэтому выглянул у него из-за плеча и заискивающе произнёс: — Здравствуйте. Девочка хихикнула на это церемонное обращение, но тут же серьёзно вытянула тонкое личико и с достоинством ответила: — Добрый день. Сдержанная, строгая, и при этом совсем не застенчивая — Устину казалось, что таких детей не бывает. Манфред, умилённо наблюдавший за ними, и дал Устину пройти, чтобы тот смог познакомиться с дочерью. Проход в холле был тесный, и, протискиваясь между стеной и хозяином дома, Устин нечаянно коснулся его живота и вспыхнул, почувствовав неожиданный прилив возбуждения. Манфред вежливо сделал вид, что не заметил смущения гостя, и объявил ему: — Это моя дочка Юстина. Девочка доверчиво вытянула руку ладонью вверх, и Устин растерялся, не зная, что делать с этой ручкой. Ещё больше замявшись под ласковым взглядом Манфреда, юноша пожал нежные тёплые пальчики и представился: — Устин Ланзо. Девочка столь же солидно улыбнулась ему — похоже, её забавляло новое лицо. Но вздохнула, столкнувшись с умоляющим взглядом отца, и убежала в конец коридора, где и скрылась. — Пройдемте на кухню, я заварю чай, а там и поговорим, — обернулся Манфред к застывшему посреди коридора Устину. Тот не мог двинуться с места, увидев хозяина дома в домашней футболке — она была тесновата Манфреду, и, плотно обтягивая изобильные формы мужчины, делала его немного похожим на гусеницу. Но пялиться Устин посчитал неприличным, и, одернув свой слишком широкий свитер грязно-синего цвета, промямлил: — Да, конечно. Кухня показалась юноше слишком тесной для такого крупного человека, как Манфред — сразу за дверью стоял роскошный кожаный диван, небрежно укрытый махровым пледом. К окну жался маленький столик, где громоздились остатки завтрака и горшок с засохшим кактусом, но при этом здесь не было беспорядка, который невероятно раздражал Устина в родном доме. Интерьер не блистал потугами на безвкусную оригинальность, но здесь Устин почувствовал себя спокойно и хорошо — может, стоило благодарить булку, или так сказалось присутствие Манфреда, который изучал содержимое шкафчиков. — Вы какой чай будете? — Спросил он, когда Устин осторожно опустился на диван, приветливо принявший юношу в свои нежные объятия. Пышное сиденье было заметно скошено, и Устин почувствовал, что вылезать ему отсюда совершенно не хочется. «Ещё бы закутаться в плед и было замечательно», — промелькнуло у него в голове, пока юноша рассеянно ответил: — Да я не пью чай. — Совсем? — Удивление Манфреда показалось Устину странным, но он терпеливо признался: — У нас дома не принято. — Ну, привычки надо менять, — протянул Манфред, вытаскивая несколько картонных коробочек. — Скучно, когда они всю жизнь одни и те же. Может, будете красный? Он похож на вишнёвый сок. — Да, пожалуйста. — Устин взаправду не любил чай, потому что этот напиток любила его мать. А если ей что-то нравилось, это были обязаны полюбить все. К тому дома всегда был самый обыкновенный чай из пакетиков, который заваривался даже в холодной воде — а так как мать не была знакома с чайными церемониями, один пакетик использовали по два раза. Разумеется, удовольствия от такого чая никто не получал — а Устина, как самого маленького, заставляли беспрекословно слушаться и сопровождать чаем каждый приём пищи, хотя тот больше любил молоко. И сейчас с любопытством смотрел, как Манфред засыпал в чашки какие-то красные сморщенные листья и залил их кипятком. Вода тут же окрасилась в нежно-розовый. — Осторожно, он кислый и горячий, — предупредил Манфред, поставив чашки, и опустился рядом с Устином. Мягкий диван просел от его веса, а Устин почувствовал, что места резко стало как-то меньше. — Я не умею ходить вокруг да около, — Манфред взял чашку, где вода стала кроваво-красного цвета. — Поэтому скажу сразу, если вы не против. — Так будет даже лучше, — улыбнулся Устин, решив дождаться, когда чай остынет. — Меня очень напрягает, когда начинают издалека. — Отлично, мы уже начинаем понимать друг друга. Может, сахару? Больше всего на свете Устин ненавидел тот китайский чай коричневатого цвета с сахаром — мать, которая лучше знала, клала ему в чашку три ложки сахара, и Устин морщился, при любой возможности выливая чай в раковину. И выдавил: — Нет, спасибо. Манфред медленно отпил, видно, собираясь с мыслями. Устин заранее насторожился, чувствуя: ему хотят предложить что-то из ряда вон выходящее. — Итак, — Манфред неуклюже повернулся к забившемуся в угол юноше, — хотите стать моей банковской карточкой? Устин не испугался, хотя был готов к этому, и вопросительно поднял бровь. — Извините, — потупившись, протянул он, — я вырос в глуши, где о таком никогда и не слышали. И не понимаю, что вы хотите мне предложить. — Поймите меня, молодой человек, — Манфред умоляюще сдвинул густые брови, — мне лет уже прилично, и я не могу позволить себе таскать все средства на своём горбу, тем более имея маленькую дочь, которую я надеюсь увидеть взрослой. Устин понимающе кивнул, с завистью оглядывая роскошные формы Манфреда — он сам ни за что не согласился бы от таких отказываться. А Манфред продолжал: — Вы же наверное имеете какие-то представления о банковских картах? — На них хранится часть денег, которые лучше хранить подальше, — не очень уверенно ответил Устин, начиная понимать, к чему клонит Манфред. — Ну вот, — тот обрадовался, увидев в настороженном взгляде собеседника проблеск понимания. — Я бы мог передать вам часть своего веса, как первый вклад на ваш счёт в банке. Мне жалко смотреть на вас, господин Ланзо. Устин пропустил последнюю фразу мимо ушей — но услышал середину и воспрял: — То есть, я наконец-то смогу растолстеть?! — Да, — Манфред не понял причину столь бурной реакции. — А когда вы достаточно поправитесь, то будете сопровождать меня в магазинах. Как понимаете, должность несложная и на мой взгляд, даже приятная. А вы, наверное, ещё учитесь, так что много времени я у вас не отниму. — Ох, — Устин с грустью заглянул в свою благоухающую чашку, — учиться я больше не могу. — Почему? — В голосе Манфреда проскользнуло сочувствие. — Меня из института отчислили за то, что я не смог оплатить учёбу, — Устину всегда было неловко кому-то жаловаться на свои злоключения. В такие минуты он напоминал себе Жюстину из романа одного французского маркиза. — Извечная проблема, её даже в прежние времена не могли решить, — вздохнул Манфред. — А вы не пробовали пойти работать? — Даже не пытался, — краснея, выдохнул Устин. — Я полгода назад только закончил школу, и ещё ничего не умею. И специальность у меня дурацкая, я с ней ни за что работу не найду, даже в фастфуднице. Да и если бы у меня была возможность учиться, я бы не хотел повторять эту возню с бумагами. — Но работать где-то надо, — Манфреду не понравился такой настрой. — Скажите на всякий случай: раз вы филолог, то, наверное, грамотный человек? — Да, — Устин, не сомневаясь, кивнул. — И почерк у меня красивый, если нужно. — Отлично, мне как раз будет нужен редактор, — Манфред удовлетворенно потёр мягкие ладони. — Я писатель, если вам угодно знать. Устин ответил взглядом, полным возрастающего уважения — он никогда не видел настоящих писателей. И спросил: — А как вы будете мне платить? Манфреда удивил такой вопрос. — Платить? — Переспросил он. — Кормить до отвала, пока вы не располнеете достаточно, чтобы вести безбедное существование. Устин кивнул, вполне довольный, но тут же задал странный вопрос: — А могу ли я совмещать две эти должности? — Конечно, — Манфреда смутил огонёк, появившийся в светлых глазах юноши. — Только если вы станете моей карточкой, вам придётся проводить со мной очень много времени. — Почти как фиктивный брак, — отметил Устин, отпивая остывший и кислый чай, по вкусу нечто среднее между лимоном и вишней. И застенчиво выдавил: — Просто... Я с удовольствием соглашусь на эту работу, потому что лишний вес для меня не необходимость, как думают богачи, живущие прежними идеалами, а мечта, которую я привык считать несбыточной. — Почему же? — Манфред недоумевал, всё острее жалея юношу. — Мне очень нравятся люди, такие, как вы, — признался Устин, окидывая раскинувшегося на диване Манфреда стыдливым взглядом. Застенчивый румянец делал юношу невероятно обаятельным. — Но мои родственники всё ещё живут в старом денежном измерении, — продолжал Устин. — И, соответственно, мои взгляды никто одобрять не собирался. К тому же у нас в семье все худые, кроме матери — но и она с большой радостью похудела, когда ввели новые деньги. Да и к тому же у моей семьи есть неприятная особенность — всё, что мы едим, мгновенно сгорает и идёт на пользу организму. Поэтому я боюсь, что даже если я буду очень стараться, то потолстеть у меня не выйдет... — Хотел бы я, — Манфред не смог скрыть зависти, — обменять вам свою способность жиреть от взгляда на еду в обмен на ваш метаболизм. Природа обошлась с нами несправедливо! А что касается ваших проблем с набором веса, то, если я в качестве первого вклада переведу вам где-то двадцать тысяч граммов, то дальше вас будет разносить вширь, как дрожжевое тесто в опаре! Это вселило в Устина смутную надежду, хотя он мало был знаком с банковскими операциями и не представлял, как они происходят. Пока его занимало другое. — Вам не нравится своё тело? — Устин крайне удивился. — Но оно же такое красивое! Настала очередь Манфреда смущаться. Он запыхтел и отмахнулся: — Да я к нему привык уже. — А ведь если бы вы не сдерживали свой аппетит, то были бы очень богатым человеком, — хитро сощурился Устин. — Богатым, но несчастным. — Возразил Манфред и вернулся к волнующему его предмету: — Поэтому я и хотел завести банковскую карточку. Как я понимаю, вы согласны ей стать? — Конечно! — Горячо воскликнул Устин и тут же осторожно прибавил: — Только я бы хотел спросить, до какого веса мне нужно будет растолстеть? Манфред возвёл глаза к потолку, что-то прикидывая. Устин с волнением наблюдал, как тот загибает пухлые пальцы, и совсем забыл про свой чай. — Думаю, килограммов до двухсот, — задумчиво протянул Манфред. — Чтобы вам потом плохо не было. И не смотрите на меня такими перепуганными глазами — я, как владелец, обязан предоставить вам полное обеспечение и медицинскую помощь, если понадобится. — Да я не этого боюсь, — обнадежил мужчину Устин. — Я себя таким толстым даже представить не могу. — Это не так-то сложно, — Манфред подвинулся к нему, отчего диван жалобно затрещал, и шепнул Устину на ухо: — С учётом вашей нынешней хрупкости, вы будете просто шариком, с лоснящимися от жира щеками и массивным животом. — Заманчивая перспектива, — от волнения Устин едва шевелил пересохшим языком. Он зачем-то подтянул к груди острые коленки — парню хотелось скрыть возбуждение, возникшее от слов Манфреда. Да и от его близости, что уж умалчивать. Манфред, слава богу, почувствовал исходящее от юноши напряжение и отстранился со словами: — Но всё же, молодой человек, нам надо узнать друг друга поближе, прежде чем я доверю вам приступать к такой серьезной должности. Как я понимаю, жить вам негде? Устин кивнул, боясь того, что щедрый Манфред посчитал его нищим. Да парень таким и был — может, дела бы шли лучше, если бы родители не отказали ему в помощи. Но Устин не хотел принимать у них подачки, и куда больше доверял едва знакомому человеку. — В таком случае, можете считать, что вам очень повезло, — Манфред чуть улыбнулся, и Устин отметил, что улыбка очень красит его. — Я сдаю квартиру в соседнем доме и давно не могу найти жильцов. — Понимаю, на что вы намекаете, — прошептал Устин, не веря, что счастье упало на него как снег на голову. Парень чувствовал, что его как будто придавил сугроб. — Но заплатить мне нечем. — Отдадите, когда прибавите в весе, — беспечно махнул Манфред рукой. — Надо же мне вас где-то разместить. — Я недостоин такой щедрости, — выдохнул Устин из вежливости, хотя на самом деле желал как можно скорее обрести собственный дом, где его никто бы не трогал. — Там, конечно, не хоромы, — предупредил Манфред. — Но после общежития, сами понимаете... — Продолжил его фразу Устин. — У меня все вещи в рюкзаке, а рюкзак в прихожей, много места я не займу. — Может, сегодня и заселитесь? — Манфред опёрся о край стола, видно, собираясь куда-то бежать, и хитро прибавил: — Такого вам больше нигде не предложат. Устин понимал, что его действия невероятно опрометчивы, но долго раздумывать он не любил и не умел, даже если эта решительность оказывалась ему во вред. Он сомневался, что Манфред таким образом хочет его обдурить — парень был гол, как сокол, и скорее Манфреду нужно было опасаться. Поэтому Устин твёрдо ответил: — Давайте. Манфред просиял: — Тогда я сейчас принесу договор на аренду, мы его оформим, я покажу квартиру и мы расстанемся друзьями. Однако с дивана он поднялся нескоро — уютный предмет был сконструирован так, что даже худой человек тонул в его объятиях и не мог пошевельнуться, объятый невероятной ленью. Но Манфред давно знал этот диван, а Устин не смог подняться и остался ждать хозяина на кухне. Едва Манфред скрылся в коридоре, прежде потолкавшись в тесных дверях, на кухню заглянула Юстина. Устин увидел только её любопытное личико — видно, девочка всё-таки стеснялась, несмотря на удивившую парня солидность. Портить с ней отношения Устин не хотел, поэтому похлопал по дивану рядом с собой и неуверенно произнёс: — Привет. Юстина сочла это за приглашение и робкими шажками приблизилась к дивану. Устин только сейчас отметил строгие, совсем не девчачьи, цвета её наряда и то, что одета девочка была как-то очень тепло для этой квартиры. Шерстяные рейтузы обтягивали тонкие ножки, рукава полосатого свитера съезжали на пальцы, и бледное, почти прозрачное лицо с голубоватыми кругами под глазами напоминало подснежник, выросший в тепличных условиях. Такие цветочки никогда греются на солнце, не ощущают капель дождя на лепестках — они слишком слабые, чтобы на вкус воспринять окружающий мир. Устин не думал об этом, но ему на уровне подсознания стало жаль девочку. А Юстина забралась на диван так неуклюже, как это делают дети — сначала оперлась локтями на сиденье, затащила коленки и долго возилась, прежде чем сесть по-человечески. Потом пристально взглянула на Устина — парень заметил, как у неё запотели очки — и с жалостью констатировала: — Вы такой худенький... Устин почувствовал, что она хочет погладить его по руке, но Юстина была то ли стеснительной, то ли хорошо воспитанной, чтобы трогать без спроса незнакомых людей. Он не знал, о чём можно говорить с малышкой — Устин всегда думал, что дети лет до десяти ничего не понимают, и ответил: — Ты тоже. Юстина нисколько не обиделась, но грустно призналась: — Папа не разрешает мне толстеть, потому что я ещё слишком маленькая. — А ты бы хотела? — Решил поддержать беседу Устин, не ожидавший от девочки такой понятливости. Юстина кивнула. Устин крайне удивился — услышать от девочки такое он не ожидал. И спросил, пытаясь убедиться, что ему не мерещится: — Хочешь разбогатеть в будущем? Юстина, наверное, ещё не совсем понимала значение ключевого слова — она покачала головой и возразила: — Нет. Мне просто нравится. Это было слишком не похоже на то, к чему привык Устин. Дома ему взрослые твердили, что в толщине нет ничего хорошего — а тут пятилетняя кроха полностью определилась со своими предпочтениями и нисколько не стесняется их. На мгновение Устину захотелось, чтобы его отцом был Манфред — да и по возрасту они как раз подходили. В дальнем конце квартиры зашумел принтер — наверное, Манфред печатал договор. Юстина вся напряглась, поворачиваясь к двери — так ведут себя кошки, услышавшие резкий звук. Устин даже пожалел, что девочка потеряла к нему интерес — он бы хотел поговорить с ней ещё и, может быть, даже узнать что-то интересное про столичные нравы. Но разговору помешали шумные шаги Манфреда в коридоре, и вскоре мужчина появился на кухне с двумя свежими экземлярами договоров. — Юстина, я так и знал, что в комнате тебя не удержать, — мягко пожурил он дочь и, весьма польщенный, обратился к Устину: — Вы уже познакомились? — Не совсем, — стыдливо признался парень и улыбнулся Юстине: — Она у вас такая милая. Девочка порозовела, а Манфред усмехнулся: — Да, этого ей не занимать. Вы не против, если она с нами посидит? — Нисколько, — ответил Устин, а Юстина радостно запищала. — Вам надо подписаться вот здесь и здесь, — объяснил Манфред, указывая толстым коротким пальцем на нужные строчки в договоре. — Написать свой телефон и адрес, где вы до этого жили. — Надеюсь, я не создам таких проблем, чтобы вам пришлось вызывать моих родителей, — нервно хихикнул Устин. Ему не стоило труда понять, что его сотрудничество с Манфредом никто из родичей не одобрит. — Дай-то Бог, — Манфред тяжело опустился на хрупкий табурет. Как оказалось из текста договора, его фамилия была Кэйсер. А ещё у мужчины оказался красивый почерк — округлый и завитушчатый. Устин не очень внимательно вчитывался в текст, хотя его никто не торопил — а вот Юстина, чья голова едва виднелась над столом, разглядывала буквы так, как будто несколько лет работала нотариусом. — Отлично, — Манфред бегло пробежал заполненные поля, — один экземпляр будет мой, другой ваш. Пойдём смотреть квартиру? — Да, — без колебаний согласился Устин, а Юстина умоляюще сдвинула брови и тут же скуксилась, проворчав: — Ну вот ты опять уходишь... Манфред виновато взглянул на Устина, прося его не торопиться — видно, Юстина не первый раз устраивала сцены на людях. Так бы девочка просто обиделась, но ей нужны были зрители, которые хлопали бы её таланту превращать всё в трагедию. Но Манфред давно раскусил эту уловку — он взял упирающуюся дочку на руки и громко прошептал: — Я возьму тебя с собой, если ты будешь дышать носом и не простудишься. Юстина нежно обвила его толстую шею, и Манфред не мог не улыбнуться, когда тонкие пальчики приласкали складки жира на загривке. — Ну возьми, — протянула она, выпятив тонкие губы. — Ладно, — Манфред ткнулся носом в её носик-кнопку, чтобы убедиться в благодушном настроении дочери — Устин вспыхнул, словно на себе почувствовал нежность этого жеста, и со стороны услышал голос Манфреда: — Извините. Мне нужно будет её ещё нарядить. И когда он вышел, не спуская дочь с рук, Устин решил больше не задерживать хозяина — быстро допил холодный и совсем не противный чай, и проскользнул в коридор, чтобы одеться. Ждать пришлось долго — Устин успел догадаться, что девочка, наверное, слабенькая, если отец одевает её как в экспедицию на Северный полюс, потому что когда Юстина появилась в коридоре, Устин не сразу узнал её — тоненькая фигурка совершенно скрылась под бесчисленными слоями фуфаек, а в дутом пуховике красно-лилового цвета девочка походила на колобочек. Видно было, что ей жарко и неудобно, но Юстина смирилась со всеми проявлениями отцовской заботы. Манфред обеспокоенно поглядывал на Юстину, которая так и рвалась на улицу, и Устин догадывался, что у него есть веские основания не выпускать девочку на улицу. Но из квартиры Манфреда они выходили втроём.