Эпилог
29 апреля 2020 г., 19:46
«Значит, вот здесь Юстина учится», — Устин приоткрыл окно у пассажирского сиденья и выглянул, пытаясь рассмотреть за по-летнему зелеными деревьями парка здание колледжа. Он ещё не привык к тому, что Юстина выросла и поступила в такое серьёзное заведение, где уже как целый месяц изучала право. Сам Устин давно закончил образование, решив стать не историком литературы, а журналистом — это было куда легче применить к жизни. По крайней мере, он мог писать пояснительные статьи к рассказам Манфреда, да и сам всё чаще выступал как писатель. Но юриспруденция всегда казалась Устину наукой невыносимо скучной и совершенно непостижимой, пусть даже Юстина говорила, что учиться совсем несложно. А молодой человек между тем взирал на виднеющийся между деревьями колледж с почти благоговейным страхом. Манфред, сидевший за рулём, тоже смотрел в окно, но взгляд его отыскивал другое. Мужчина ждал дочь, у которой должны были только что закончиться занятия, но пока Юстины не было видно. Сегодня они вдвоём приехали за девушкой (Устину до сих пор было непривычно считать такой пятнадцатилетнюю Юстину), чтобы забрать её из колледжа и вместе поехать в фастфудницу в центре города, где с ними обещал встретиться Баптист. Последнее время Устин часто общался со средним братом — он наконец-то перебрался в столицу, но не мог освоиться с местными нравами. А Устин за те десять лет, которые провёл вместе с Манфредом, стал настоящей столичной штучкой — никто бы и не угадал, что он из провинции. С остальными Устин не видел смысла общаться, ведь отношения по-прежнему оставались тяжёлые. Только Баптист тогда, десять лет назад, решил помириться с братом и завязать дружбу с Манфредом. Сначала Устин едва терпел навязчивое внимание среднего брата, но потом разглядел, что Баптист, в сущности, не так уж плох, а старые обиды можно простить. Стараясь завоевать доверие брата, Баптист не стремился получить выгоды от их дружбы, но Устину всё равно не верилось, что средний брат просто хочет хоть раз в жизни испытать тёплые человеческие чувства. Все эти десять лет братья встречались раз в две недели, чтобы не слишком надоедать друг другу, но праздники отмечали порознь — Баптист никак не мог оторваться от семьи, хотя мать, отец и Христиан действовали ему на нервы так же, как Устину.
— Двенадцать десять, — произнёс Манфред, взглянув на часы. — Мы рановато приехали.
— Давай выйдем, подышим, — предложил Устин, неохотно расстёгивая ремень безопасности. В машине было неудобно — сиденье постоянно приходилось отодвигать на самый максимум, чтобы спокойно вздохнуть и не упираться животом в бардачок. За десять лет молодой человек нисколько не похудел — живот и так еле-еле умещался на коленях, а будь Устин ещё толще, было бы совсем тяжело. Манфред вполне понимал его, стараясь не распускать себя, так что вес мужчин оставался почти таким же, как десять лет назад. Про Юстину такого нельзя было сказать — Баптист, редко видевший девочку, находил, что с каждым разом она становится всё круглее, как раздувающийся воздушный шарик, и шутил, что к совершеннолетию Юстина точно преодолеет порог в центнер. Устин на такие заявления тихо усмехался, и, вспоминая, с каким аппетитом девочка ела, понимал, что трёхзначная цифра на весах появится гораздо скорее.
Несмотря на то, что они каждый день привозили и забирали Юстину — по очереди, Устин научился водить — мужчины всё равно немного волновались. Манфред считал дочку слишком маленькой, чтобы разрешать ей самостоятельно ездить на учёбу. Колледж находился в другом конце города, и Устин каждый раз недоумевал, как у Манфреда получается с невозмутимым видом прорываться сквозь утренние пробки. У Устина слишком быстро кончалось терпение, поэтому обычно он приезжал за Юстиной после занятий. Девочка очень любила, когда её забирал Устин — его всегда можно было уговорить остановиться около окошка Макдональдса и перехватить что-нибудь. Манфред такой щедростью не отличался — честно сказать, он не испытывал радости, когда наблюдал за постепенными изменениями в фигурке Юстины. В остальном дочка не переставала его радовать. Юстина росла пунктуальной и послушной, и даже подростковый возраст, которого Манфред очень боялся, для маленькой семьи прошёл почти безболезненно. Конечно, гормоны до сих пор бушевали, и пока ровесницы Юстины могли сойти за взрослых сформировавшихся дам, Юстина продолжала расти не только ввысь, но и в ширину — второе почему-то очень огорчало Манфреда. Он до последнего стремился ограничить дочь в еде и любовался её стройной фигуркой, хотя знал всё про предпочтения девочки. Устин жалел Юстину, которая с возрастом стала доверять ему больше, и тайком подкармливал любимицу сладостями. Но в четырнадцать лет Юстина заявила, что хочет быть самостоятельной и не нуждаться в карманных средствах — пусть даже Манфред с Устином покупали ей всё необходимое по первой просьбе — а значит, никто не может остановить её в желании поправиться. Манфред, никогда не видевший дочку такой решительной и грозной, не смог найти аргументов против и разрешил Юстине есть сколько душа пожелает, хотя совсем не желал увидеть её полной. Но при этом он понимал, что лучше потакать желанию дочери, чем терпеть её обиду. А Устин ничего против не имел — он никогда не мог спокойно смотреть, какими голодными глазами Юстина пожирает его порцию — и решил ей в наборе веса помочь. Получив разрешение Манфреда, девочка принялась за еду так, как будто сорвало плотину. Последствия её аппетита не прошли даром — при среднем росте и изящном сложении Юстина должна была весить не больше пятидесяти килограммов, но благодаря съеденным втайне булочкам и шоколадкам, в девочке были все семьдесят. При этом она не выглядела толстой, скорее, полноватой — в этом Устин очередной раз убедился, заметив, как Юстина приближается к ним из-за деревьев. Она очень торопилась, почти бежала — подол полосатого платья трепыхался вокруг полных розовых ножек. Устин давно заметил, что, когда предстояло объедаться, Юстина надевала платья. В брюках и блузках её растущему телу было слишком тесно, к тому же девочка быстро вырастала из них — то круглый животик переваливался через пояс джинсов, то рубашки трещали на груди. Платья тоже сидели на Юстине не всегда хорошо, но сегодня она надела совсем новый наряд.
— Нас сегодня преподавательница по римскому праву отпустила пораньше, — сходу защебетала Юстина, упав в объятия Манфреда. — Я так торопилась, даже на обед не пошла. — Вся румяная и запыхавшаяся, она улыбнулась Устину, пока Манфред заботливо отводил с её лба прилипшие волосы.
— Ты голодная? — Спросил Устин, кончиками пальцев касаясь округлого плеча. Юстина вся была мягкая и кругленькая — куда ни тронь, можно было обнаружить нежную мягкость, ведь нетренированные мышцы под слоем жирка у девочки были рыхлые и податливые. Для здоровья это было совсем не хорошо, но очень уж приятно на ощупь, даже Манфред не мог устоять. Устин молча ему завидовал, жалея, что не может почувствовать, как круглое пузико Юстины, ещё не собравшееся складками, доверчиво вжимается в перину его живота.
— Поедем? — Мурлыкнул Манфред, прислушиваясь к голодному урчанию желудка Юстины.
— Да, — она с прежней юркостью выскользнула из объятий отца и распахнула дверь в пассажирский салон.
— Хорошо, а то я тоже уже проголодался, — подмигнул девочке Устин, возвращаясь в машину.
— Баптист нас заждался, наверное, — захлопнул дверь Манфред, слегка задетый направлением мыслей любимых. В отличие от Устина и дочки он не ставил набор веса целью своей жизни, и, казалось, даже во вкусной еде перестал находить удовольствие. Устин не обижался. Ведь Манфред перешёл рубеж в пятьдесят лет, и, заимев седые волосы на висках и морщинки у глаз, всё чаще позволял себе по-доброму ворчать на дочку и Устина. Но сейчас он добродушно спросил у высунувшейся между сиденьями дочери:
— Ну как, что у вас сегодня было хорошенького?
— Ой, у нас сегодня преподаватель рассказал, как принимал экзамен у студента, — тут же оживилась Юстина, — и спросил пример юридического лица. А студент отвечает: "прокурор". Тогда препод спрашивает: "а физическое лицо"? И студент такой: "физическое лицо — это мужчина или, к сожалению, женщина".
Манфред рассмеялся, выруливая на улицу, а Устин сухо улыбнулся — он не понимал юмора историй, которые Юстина приносила из колледжа. Зато он очень любил истории, написанные Манфредом — они были куда ближе Устину, ведь молодой человек многие моменты из них испытал на самом себе.
Ехать надо было недолго — всего несколько улиц, да и к полудню пробки рассосались. Но Юстина на заднем сиденье вся извелась, хотя лишний вес должен был сделать её такой же солидной, как отца. Но нет — девочка осталась подвижной и живой, как в детстве. Устин хорошо помнил Юстину прежней — маленькой, хрупкой и болезненной. И сейчас, глядя на пышущую здоровьем пухленькую девушку, радовался, находя в её облике памятные сердцу черты. Он не ожидал, что Юстина вырастет в столь хорошенькую барышню, хотя ребёнком она была очаровательна — и удивлялся, не понимая, почему у такой красотки нет друзей в колледже. В отличие от отца с Устином, Юстина была весёлой и общительной, но завести сердечного друга у неё не выходило. Правда, был у девочки знакомый парнишка, чья мать работала в кафе-мороженом, но Юстина не особенно любила говорить о нём — средний брат Устина нравился ей гораздо больше. Устин помнил слова матери о том, что "два гея-инвалида" могут плохо повлиять на будущую ориентацию ребёнка, но пока ничто в поведении Юстины не напоминало о её принадлежности к радужному братству. Она охотно общалась с мальчишками, девочек же находила скучными — так что всё с ней было в порядке, но родители в любом случае приняли бы Юстину какой угодно. На исходе первого года совместной жизни Устин вступил с Манфредом в брак, и теперь мог совершенно законно испытывать к девочке отеческие чувства. Юстина отвечала ему взаимностью, но "папой" называла в исключительных случаях — Устин до сих пор оставался для неё не то другом, не то братом. К Баптисту она почтительно обращалась "господин Ланзо" и при встрече пожимала ему руку, хотя тот не раз намекал, что хочет более доверительного отношения к себе.
На самом деле Юстина считала Баптиста неисправимым занудой, но никому в этом не признавалась, с достоинством терпя неуклюжие знаки внимания от старшего по возрасту. Со старшими девочка никогда не спорила, особенно с Баптистом, которого не так часто видела. Но если к брату Устина она относилась несерьёзно, то мужчины, видя их вместе, с беспокойством переглядывались. На это были свои причины.
— Баптист пишет, что ещё едет, — протянул Устин, проверяя переписку с братом. Они как раз остановились у заветной двери и собрались выходить.
— Скажи, что мы уже на месте, — распорядился Манфред и вышел, чтобы открыть дочери дверь.
— Мы можем перекусить, пока ждём его, — предложила Юстина, слышавшая разговор, и поправила на плече ремень сумки. Большие голубые глаза за стеклами модных очков с круглыми стеклами так и сияли — Юстина уже обдумывала, что будет есть. Манфред прекрасно знал значение этого полного предвкушения взгляда, и зашёл в забегаловку вслед за дочерью.
— Ну, опять очередь, — надула Юстина пухлые губки, разглядывая толпившихся в ожидании людей. Устин рассматривал их с не меньшим любопытством — всё ещё не мог привыкнуть к габаритам жителей столицы.
— Так мы в обеденный перерыв пришли, — добродушно проворчал Манфред, вставая за широкой спиной женщины в сером платье. — Что ты будешь?
Юстина приподнялась — высокая женщина впереди закрыла ей весь обзор — и попыталась разглядеть меню.
— Как обычно, наверное, — нерешительно протянула она. —Два чизбургера... Или нет, лучше два бигмака, две большие картошки и ещё апельсиновую шипучку. И к картошке сырный соус.
— А не лопнешь? — Манфред с сомнением оглядел фигурку дочери, которая по сравнению с женщиной впереди казалась хрупкой и маленькой.
— Я же голодная, — хитро сощурив глаза, напомнила Юстина и прибавила, — и ещё буду мороженое. Которое с орехами и карамелью.
— Ладно, — согласился Манфред с обречённым видом и повернулся к Устину. Тот уже всё обдумал.
— Я пока закажу, а вы отыщите свободный столик, — указал Манфред, подталкивая любимых к проходу. — Ждите Баптиста, я надеюсь, что очередь быстро рассосётся.
Если принять во внимание то, сколько брали посетители подобных заведений, чтобы насытить свои огромные желудки, это была слабая надежда. Особенно если учесть объёмы дамы впереди, которая всё думала над заказом. Устин только сейчас заметил стоявшего рядом с ней невысокого худощавого мужчину, который на фоне, наверное, супруги, казался самцом удильщика, паразитически прикреплённым к огромной самке.
— Она потрясающая, правда? — Тихо спросил Устин у девочки, которая уже долго рассматривала величественную особу.
— Ага. Хочу когда-нибудь стать такой же, — восхищённо выдохнула Юстина.
— Ну, это будет сложновато, — засомневался Устин, немного сворачивая, чтобы украдкой взглянуть на даму в сером с другого ракурса. — В ней килограммов двести пятьдесят будет, и смотри, какая у неё грудь, даже подбородок подпирает.
— Ну, — Юстина вздохнула, грустно глядя на свою грудь, едва обозначенную небольшой складкой, — я же ещё не выросла. Зато у меня есть пузико, — с улыбкой заключила она, нежно касаясь мягкого фартучка жира, который начинался сразу под почти плоской грудью.
Устин кивнул, не желая огорчать девочку напоминанием о прямоугольном типе её фигуры, а значит, оставалось надеяться только на то, чтобы округляться равномерно, без перевеса на какую-то часть тела. А Юстина радовалась — ведь только с Устином она могла вести такие задушевные разговоры. Манфред так и не соглашался причислить себя к липофилам, и хотя ничего не имел против взглядов окружающих, увлечения дочери набором веса не одобрял. Он никогда не попрекал Юстину любовью к еде, но Устин знал, что Манфред хотел видеть дочь худенькой — и, конечно, ему было неприятно наблюдать, как "нежное создание" обзаводится симпатичным животиком и намёком на второй подбородок.
В самом углу зала обнаружился столик с двумя диванами — на один из них Юстина и опустилась, недовольно глядя на пустую столешницу. Хрупкие пуфики и высокие стулья из ресторанов и забегаловок давно убрали — за десять лет жители столицы становились всё толще, и промышленники были вынуждены перейти на производство более прочной и массивной мебели.
— Вот знаешь, — внезапно вернулась Юстина к разговору о той титанической женщине, — папе было бы жутко видеть меня такой, как она. Но я понимаю, что мне представлять себя настолько толстой скорее приятно, чем жутко. Очень приятно. Это странно.
Устин улыбнулся, присев напротив:
— Из чего делается вывод, что и тебя, и меня, привлекают такие объемы не как мерило достатка, а именно наслаждение для глаз.
— Да, папа бы нас не понял, — усмехнулась Юстина, разглаживая на животе полосатую ткань платья. — Раньше я ставила планку красоты максимум килограммов на сто. Потом сто пятьдесят, сто восемьдесят, двести — когда насмотрелась на тебя. А теперь, после взгляда на эту даму, мне кажется, что и двести будет мало. За что мне это?!— Девочка в шутливом отчаянии ухватила себя за густые волосы.
— Я, когда думаю о толщине, прихожу именно к этой мысли, хотя, я, казалось бы, очень толстый, — поддержал её Устин. — Но я вообще люблю всё большое. Чтобы взглядом не охватить.
— Это же сколько надо весить, — глаза Юстины в изумлении расширились. — До кругов перед глазами от одного движения... Это жутко?
— Жутко, — признался Устин, не раз испытывавший такое на себе.
— Но испытать хотелось бы. — Упрямо заключила Юстина и мечтательно возвела глаза к потолку. — И мне бы хотелось быть настолько большой, чтобы не ходить, а едва переставлять ноги. Это страшно, но очень интересно.
— Очень, — согласился Устин и горячо зашептал, через стол нагнувшись к девочке. — Понять, каково это, задыхаться от пары шагов. И не мочь подняться, поддерживая живот руками. Не мочь даже немного согнуться, потому что некуда. Застрять где-нибудь и тщетно пытаться выбраться. Ощущать, что даже голову трудно повернуть. Это очень соблазнительно, я прекрасно тебя понимаю. Уже не просто жутко, а прямо-таки ужасно, но...
— Хочется быть действительно беспомощным, — с воодушевлением подхватила Юстина его мысль, — знать, что это исключительно твоя "вина", что это ты настолько растолстел, что это ты не можешь остановиться и не хочешь. Это черезвычайно льстительно для липофильской самооценки. Как золотая медаль. Первое место. Подтверждение, что ты достиг самого большего. Во всех смыслах.
— Да, — прошептал Устин, накрывая маленькую ручку девочки пухлой ладонью. — Я уверен, что у тебя это получится. А с Манфредом на этот счёт мы договоримся, думаю, он не сможет тебе отказать.
— Надеюсь, — улыбнулась Юстина и тут же беспокойно оглянулась. — Кстати, а где папа? Я уже изголодалась, а он потом будет упрекать, что я думаю только о еде.
— Сходи за ним, — предложил Устин. — Мы же много заказали, и ему будет сложно донести все подносы в одиночку. А я посторожу твою сумочку.
— Ладно, — Юстина поднялась с лёгкостью, которая казалась такой странной при её толстеньких формах, и скрылась.
Устин не был так уж голоден, но в проход всё равно смотрел с ожиданием — в одиночестве ему становилось неловко занимать целый стол. Он прижимал к себе увесистую сумочку Юстины и с подозрением косился на проходящих мимо людей, которые искали, где бы присесть. Наконец, в поле зрения появилась Юстина — она с трудом удерживала в дрожащих руках тяжёлый поднос. Манфред шел позади с другим подносом, ещё более тяжёлым.
— Я думаю, что пока мы едим, Баптист как раз подтянется. — Протянул Манфред, пока Устин пытался расставить подносы так, чтобы никого не обидеть.
— Это всегда так бывает, когда ждёшь гостей, — согласился Устин, раскрывая коробочку с хот-догом. Юстина беспечно захрустела горячей картошкой — она старалась не слишком набрасываться на еду, хотя была очень голодна. Манфред неторопливо пригубливал кофе — его порция была самой маленькой.
— О, лёгок на помине, — усмехнулся Устин, в очередной раз выглядывая в проход. К их столику поспешно приближался Баптист — худощавый блондин в синем костюме. Устин издалека узнал фигуру брата, который всегда немного сутулился и имел привычку постоянно поправлять волосы. За десять лет из настороженного и пугливого Баптиста вырос солидный и уверенный в себе господин — однако новый образ жизни не помог ему изжить старые жесты, заставлявшие Устина вспоминать о прошлом. Всё же, они с братом были очень похожи — только Баптист казался смелее, потому что долгое время мать любила его куда больше, чем младшего. Этого Устин до сих пор не мог ему простить, и на приветственное объятие отреагировал довольно холодно. Манфред осторожно пожал худую руку Баптиста и разрешил сесть рядом с Юстиной. Девочка не слишком обрадовалась такому соседству, но благосклонно улыбнулась, увидев, как Баптист что-то вынимает из плоского делового портфеля. Он постоянно ходил с этим портфелем, потому что заявлялся на встречи прямиком из офиса. Никто так и не понял, кем конкретно он работает, но догадывались, что весь рабочий день Баптист в унылой конторе перекладывает бумажки с одного места на другое. Видно, платили на такой работе мало — Баптисту никак не удавалось потолстеть. Он мог набрать килограмм-два, но тут же спускал их на еду, оставаясь болезненно стройным, что остро ощущал, оказываясь рядом с младшим братом. Устин мог бы поделиться с ним своими килограммами, но считал, что ещё не может доверять Баптисту как самому себе — хотя средний брат старался загладить свои промахи и втереться в доверие ко всем троим. Особенно к Юстине, которая ему очень нравилась. Устин пытался намекнуть, что от неё бесполезно и неприлично добиваться взаимных чувств, но Баптист не мог устоять перед обаянием девочки.
— Милая Юстина, — гордо произнёс он, вручая девочке коробку конфет, — примите этот скромный презент как знак восхищения перед вашим очарованием. Вы сегодня чудесно выглядите.
— Спасибо, — Юстина смущённо улыбнулась в ответ на это напыщенное приветствие, и поставила конфеты рядом с собой у стены. С недавних пор Баптист до милого неуклюже, но старомодно принялся ухаживать за ней — Устин опасался, что он настроен в будущем жениться на Юстине и благодаря ей не испытывать недостатка в средствах. Эти опасения Устин поведал Манфреду, отчего тот при встречах смотрел на Баптиста внимательнее, чем разрешала вежливость. А Баптист вёл себя вполне безобидно — сначала дарил Юстине цветы, которые девочке совсем не нравились, потом попробовал преподносить вместе с цветами конфеты, а совсем недавно взял в привычку на каждую встречу приносить наборы конфет — огромные, дорогие, из самого качественного шоколада. Юстина совсем не любила такие конфеты — гораздо больше ей нравились шоколадки с начинкой, зефир, мягкие карамельки и мармелад. Но девочка не высказывала ничего против подарков Баптиста, чтобы не показаться избалованной. Конфеты она отдавала Устину — тот с удовольствием съедал их между приёмами пищи. К счастью, Баптист не знал, какая ужасная участь постигает его подарки, и на свиданиях вел себя с застенчивостью подростка.
— Будешь что-нибудь? — Спросил Устин, видя, как глаза Баптиста рыскают по столу на предмет чего-нибудь вкусненького.
— Нет, пожалуй, — вежливо отказался он и смутился, услышав вздох Устина. Баптист всегда так говорил, но через несколько минут начинал давить на нервы своим голодным видом и просил попробовать. Поэтому Устин всегда брал больше, чем мог съесть, дабы братец не остался голодным.
— Я вам принёс новости, — оживился Баптист, с удовольствием глядя на активно жующую троицу. — В моей конторе начальник имеет связи с верхушкой, — мужчина ткнул пальцем в потолок, — и сегодня рассказал нам, что в правительстве подумывают вернуть бумажные деньги.
— Вот этого я и боялся, — прошептал Манфред, с ужасом глядя на Баптиста. Устин поперхнулся и тут же поспешил проверить, на месте ли все мягкие выпуклости. И только Юстина оторвалась от картошки и недоуменно спросила:
— Бумажные деньги? Что это вообще такое?
— Милочка, — Баптиста рассмешила её наивность, — вы же в школе проходили, что раньше люди расплачивались за покупки не жиром, а монетками и бумажками. Вот скажи, сколько в тебе килограммов?
— Семьдесят, — неуверенно протянула Юстина, не понимая, к чему клонит Баптист.
— Это семьдесят тысяч граммов, — нежно ткнув Юстину в животик, пустился объяснять Баптист под недоумевающие взгляды остальных. — В переводе на деньги, неважно какие, это будет семьдесят тысяч монет самого низкого достоинства. На эти деньги можно купить что-то большое, например, газонокосилку.
— Или семьсот шеф-бургеров, — сообразила Юстина.
— Но так как в тебе жира, то есть платежного средства, всего двадцать килограммов, то бургеров ты можешь взять только двести, — продолжал растолковывать Баптист.
— Это я поняла, — нахмурилась девочка. — Но где же мне тогда взять деньги, о которых ты говоришь? Так-то я могу есть как следует и знать, что денег от этого только прибавится.
— Заработать. — Солидно взглянул на неё Баптист. Манфред и Устин настороженно переглянулись, забыв про еду.
— Ну, мне так не нравится, — скуксилась Юстина. — А почему министр финансов не может оставить всё, как есть? По-моему, нынешнее денежное измерение очень удобное.
— Оно удобно для простых людей, для мелких повседневных покупок, — продолжал Баптист. — Но для тех, кто наверху ворочает миллиарды и триллионы, содержать толстяков с самого начала было очень неудобно — поэтому в государственных структурах гораздо проще расплачиваться старыми деньгами. Да, деньги подвержены инфляции и прочим неприятным вещам, их можно подделать и получить за это срок... Но наверху считают, что старое — самое лучшее.
— Я верю принципу "нет ничего более постоянного, чем временное", — холодно процедил Манфред. — Однако если они смогут изобрести прибор, который переводит молекулы жира в бумажные деньги, чтобы все остались при своих накоплениях, то я буду согласен на перемены.
— Этого я не знаю, — растерялся Баптист, жалея, что затеял этот разговор.
— Я, выходит, зря тогда толстел. — Вздохнул Устин, поглаживая себя по животу. — Мне будет жаль расставаться со всем этим.
Юстина молча с ним согласилась, а Манфред тронул любимого по плечу:
— Устин, чтобы располнеть, ты прикладывал старания очень не зря. Будем надеяться, что это просто слухи.
— Давайте есть, — предложила Юстина, уже начавшаяся сердиться, и обратилась к Баптисту, — ты вредный, у меня от твоих новостей аппетит пропадает.
— Не сердись, — попросил он, взяв горячую палочку картошки, и протянул её к губам Юстины, которая всё пыталась отвернуться. — Дай я тебя покормлю. Может, таким способом ты простишь мне эту вину?
Манфред и Устин улыбнулись, глядя на эту трогательную сцену. Всё же, Юстина была в хороших руках, и опасаться предстояло только о своих килограммах. Но Устин, неторопливо жуя, понял — он ничуть не жалеет о том, что когда-то согласился принять помощь Манфреда и вместе с новым телом обрести счастье. А Манфред благодарил себя, что в том магазине догадался подойти именно к молодому человеку в черном пуховике, похожем на рясу монаха-капуцина.
