С вас 100 граммов жира, приложите животик

Спустя два месяца после поездки к родителям Устин лежал на кровати в бывшем кабинете Манфреда с ноутбуком на животе, и, машинально подкрепляясь пончиками из стоящей под боком коробки, редактировал новый рассказ Манфреда. Это была небольшая, в утопическом жанре, история о мире, где толстых любят и одобряют. Чем-то этот "дивный новый мир" походил на полюбившийся Устину город. Пусть рассказы Манфреда несколько походили друг на друга сюжетом, читая их, юноша не переставал удивляться бурной фантазии автора. Манфред умел в одной теме раз от раза находить что-то новое. Это казалось Устину непостижимым, и он с замиранием сердца продолжал читать историю о вселенной наоборот, где в мире толстых к худым относились не предвзято, а с жалостью. Тем, кто не мог похвастаться лишними килограммами, не запрещали такими быть, но при этом полиция нравов строго следила, чтобы худые не смели оскорблять толстых. Но радикальные меры оказались не нужны. Так как вся индустрия была направлена на толстых, худые не видели смысла держаться в прежнем весе. А те, кто очень хотели поправиться, но не могли, отправлялись в специальные учреждения для излечения. Эти своеобразные больницы были снабжены всем, что помогло бы пациенту достичь желаемого. К его услугам оказывались специальные препараты для набора веса, калорийные продукты и даже целые техноустройства, предназначенные кормить человека и ухаживать за ним, пока он мог бы толстеть. Из-за сместившихся стандартов это было не так-то просто, ведь вес в сто килограммов считался "тощеньким". А самых толстых людей в этом мире уважали и считали эталоном красоты. По сюжету рассказа, в такую лечебницу обратился главный герой. Киллиан работал поваром в доме Зигмунда, устроителя показов мод и конкурсов красоты из рода "Кто больше весит". Киллиан был из тех людей, которые сами худые, но толстых любят. Такие чаще всего работали врачами и уборщиками, всячески облегчая жизнью населению с лишним весом. Зигмунд, наоборот, был любителем худых. Его в обществе не понимали — фетиш на худобу считался странным. Ведь в счастливом и сытом обществе придерживались девиза — "Чем толще, тем лучше". Устин вздохнул, очень жалея, что они с Манфредом родились не в таком мире, и слизал с пальцев остатки цветной глазури. Он хорошо позавтракал, но под стук клавиш сытные жирные пончики улетали так же быстро, как лёгкие сухофрукты, и Устин не чувствовал дискомфорта. Может, причиной этого приятного состояния было то, что через два месяца спокойной жизни Устин перевалил за сто семьдесят — ровно на центнер больше, чем в день знакомства с Манфредом — и насытиться стало куда труднее. Юноша потянулся к стоявшей на столе кружке с кофе и продолжил чтение. А то всухомятку дело шло хуже. Итак, в больнице Киллиан познакомился с Конрадом, проходившим такое же лечение. Мужчины быстро нашли общий язык, и Устину не нужно было обращаться к гадалке, чтобы узнать о развитии отношений между ними — Манфред почему-то писал исключительно про геев. Женщины появлялись у него только на проходных ролях. На пути к близости стал препятствием упрямый метаболизм Киллиана. Он никак не мог растолстеть, злился из-за этого, а Конрад его успокаивал. Сначала в ход шли заверения в духе: "я люблю тебя и таким", затем убеждения, что набрать вес не так сложно, стоит только захотеть. Киллиан честно стремился стать как можно толще и огорчался, понимая, что за всю жизнь никогда не разжиреет подобно знаменитостям. Стройность была для Киллиана настоящей трагедией. Тогда Конрад решил прибегнуть к запретному приёму. Такие моменты у Устина никак не получалось читать без того, чтобы смущённо краснеть. Нет, описания секса получались у Манфреда очень хорошо, но в глубине души Устин оставался консервативным провинциалом, который не мог глядеть равнодушно на подобное непотребство. Но если обычно Устин читал сцены со взрослым рейтингом на быстрой перемотке, то сейчас он подхватил ноутбук и выкатился из комнаты на поиски Манфреда. Отдав Устину свой кабинет, мужчина поселился в гостиной, проходной комнате, где постоянно находился у всех на виду, что Манфреду совсем не нравилось. Устин нашёл его на кухне — мужчина сидел за столом и с очень сосредоточенным видом печатал на телефоне. Манфред старался писать каждую свободную минуту — этим и объяснялась его продуктивность, столь удивлявшая Устина. Когда мужчина оставался наедине со своими рассказами, его ничто не могло отвлечь. Он даже не сразу заметил юношу, который появился на кухне, тяжело дыша. Дома Устин ходил в одних носках, чтобы не мучать других тяжёлым стуком своих шагов. Для ног это было вряд ли полезно, но стандартная обувь на разбухших ступнях Устина казалась слишком узкой. — Манни, — осторожно позвал Устин, приближаясь к мужчине. — Да, солнышко? — Манфред поспешно отложил телефон, будто его застали за чем-то постыдным. Устин сморщил нос — его слегка коробило от того, как в обращении с ним и Юстиной мужчина употреблял одинаковые ласковые слова, не делая различий между дочкой и возлюбленным. Когда Устин слышал подобные сюсюканья в свой адрес, он ощущал себя ребёнком, каким был совсем недавно. — Я уточнить хотел, — Устин осторожно опустился на стул. — Тут точно надо всё так чувственно описывать? Стул оказался мал — бёдра свешивались с деревянного сиденья, и юноша боялся пошевельнуться. Манфред пододвинул к себе ноутбук и хмыкнул. — Устин, у тебя такие заминки с постельными сценами уже не первый раз, — заметил мужчина, бегло просматривая отредактированный текст. — Может, помочь тебе с практикой, чтобы ты разобрался? — Практикой? В каком смысле? — Устин плохо понимал намёки, а Манфред даже шутил с серьёзным лицом. — Ну, — тут мужчина сам замялся, принимаясь помогать себе непонятными жестами. Устин в недоумении смотрел на него, нахмурившись, пока Манфред не махнул рукой и признался: — Устин, я уже очень давно без близости, о которой мне становится всё сложнее забывать. Особенно когда под боком, — он любовно потрепал Устина по боку, — появился любимый и любящий. Да ещё с такими чудными формами, что хочется взять и откусить, — с улыбкой прибавил он, видя, как розовеют щёки юноши. Но Устина смутил не комплимент. Он опустил глаза и тихо спросил: — Ты мне секс предлагаешь? — Ну да, — Манфред побагровел, осознав истинную подоплеку своих вежливых слов. — Просто... Мы так давно вместе, семь месяцев, если быть точным, и могли бы уже начать. — Могли бы начать уже тогда, когда я признался тебе в кино, — напомнил Устин, — ты ещё разрешил себя любить, но я стеснялся. — Ты и сейчас стесняешься, — мягко констатировал Манфред. — А я вижу, что тебе этого тоже хочется. — Ну... — Увиливать дальше перед столь проницательным человеком было бессмысленно. Устин, сдавшись, кивнул и прибавил: — Правда, мне немного страшно. — Но ты же знаешь, как оно происходит? — Продолжал наседать Манфред. — Я понимаю, что ты ещё немного ребёнок и тебе трудно сделать такое решение, однако... — Я не ребёнок, — надулся Устин и поняв, что выглядит по-детски, попробовал улыбнуться. — Да, я твоего начитался, и более-менее знаю основные приёмы. Но мне всё равно страшновато. — Страшно заниматься самим сексом или его более лёгкими вариациями? — Уточнил Манфред, стараясь найти подход к юноше и не задеть его. Оказалось, что Устин не так уж осведомлён в сексе, несмотря на просвещение в виде рассказов Манфреда. — А что за вариации? — Спросил Устин почти испуганно. — Допустим, минет или взаимная мастурбация, — объяснил Манфред, чувствуя, как слегка покраснел. Мысли о таких вещах его не смущали, писать мужчина тоже не боялся, но на слух эти слова звучали очень уж странно. — Что-то большее будет очень сложно при наших объёмах, — пояснил Манфред в ответ на удивлённый взгляд и прикинул, окидывая задумчивым взглядом изрядно округлившуюся фигуру Устина. — Со спины только если, иначе не выйдет. — Это так сложно? — Кажется, юноша даже испугался. — Я сам этим не занимался, но некоторые познания имею, — признался Манфред. — А на самом деле настоящие геи (и это реальный факт) очень редко занимаются анальным сексом. Это долгое приготовление с тщательным промыванием кишечника, голодовкой, подготовкой по полчаса, так как сразу не возьмешь и не зайдешь, иначе ранишь... В реальности не все это любят, — подытожил он, видя, как растерялся Устин. — А мы с тобой даже не целовались по-взрослому, — прошептал юноша, шокированный видом открывшихся глубин. Манфред попросил его пододвинуться и в утешающем жесте уложил руку на пышное плечо: — Устин, дорогой мой. Я жил с человеком, который сам себя удовлетворить не мог, поэтому чувства для меня гораздо важнее, чем секс. Устин вспомнил недавнюю попытку заняться онанизмом. Это оказалось на удивление трудно, ведь достать до нужного места у юноши получилось далеко не с первого раза — живот слишком мешал. Тогда он испугался, что будет, если растолстеть ещё сильнее, но решил не признаваться Манфреду в своих опасениях. Признаться, с каждым килограммом Устин всё меньше желал побывать на празднике плоти, хотя его возбуждала одна мысль о собственном весе. — Ты так говоришь, будто у тебя с женой ничего не было, — обиженно выдавил Устин. Солнце выглянуло из-за крыши дома во дворе. Любопытный луч проник на кухню, и юноша сморщился. — Я пытался, — сознался Манфред. — Ей без близости тоже было тяжело, к тому же бывший обхаживал её по-всякому. Но у меня ничего не вышло. — Можно же было не традиционным образом это сделать, — предложил Устин, проникаясь жалостью к умершей Одилии. — Я думаю, даже если при моём весе это сложно, то и для большего можно что-то придумать. — Устин, она была больше тебя в два раза, — напомнил Манфред и повесил голову. Разговор увял. Устин снова почувствовал себя так неловко, будто ему было лет десять и он сморозил какую-то глупость, за которую придётся просить прощения. Но Манфред оказался отходчивым. — Ты согласен? — Спросил он, когда юноша взял из вазочки на столе обломок печенья. Устин повернулся к Манфреду и ободряюще улыбнулся: — Думаю, если мы попробуем, то ничего страшного не будет. — Вот и чудесно, — Устин давно не видел возлюбленного таким довольным. — Тогда пойдём к тебе. Как раз успеем до того, как Юстина из сада вернётся. В конце августа Манфред решил отдать дочь в детский сад, чтобы она обвыклась с жизнью в коллективе и ребятами, с которыми совсем скоро ей предстояло идти в школу. Вообще, садик работал до самого вечера, но Манфреду казалось жестокостью так надолго оставлять Юстину без своего внимания. К тому же, девочка очень скучала по нему и каждое утро просила оставить её дома. Поэтому мужчина забирал Юстину после обеда, но Устин никак не мог привыкнуть к отсутствию девочки. Ему казалось, что Юстина вот-вот выглянет из-за угла и подбежит, ласково обхватывая его ноги. Юноша с сомнением взглянул на часы — было ещё утро, и до двенадцати оставалось несколько часов. Устин мнил, что за меньшее время они с Манфредом вряд ли справятся, и решительно кивнул. — Если что, можно ночью продолжить, — догадался юноша по дороге в спальню. — И то правда, — согласился Манфред, тщательно закрывая за собой дверь в спальню. Мужчина очень любил закрытые двери. А Устин, оставшись наедине с возлюбленным в замкнутом пространстве, испуганно сгорбился от совершенно неуместного страха. Устину этого очень хотелось, но он не находил храбрости. Манфред выжидающе глядел на него, стараясь скрыть неловкость за невозмутимым видом, но ему тоже было страшновато. — И что теперь нужно делать? — Спросил Устин дрожащим голосом, невольно протягивая руку к воротнику футболки. — Для начала — успокоиться. — Манфред доверчиво протянул руки, и Устин, взволнованно запыхтев, опустился в бережные объятия. Юноша давно заметил, что ему приходится наклоняться, дабы прижаться к Манфреду. «Если из-за моего пуза нам и обниматься непросто, — подумал Устин, перекатывая под пальцами складку жира у Манфреда на боку, — то переходить к большей близости окажется ещё труднее». — Только не бойся, — попросил Манфред, пытаясь успокоить и себя, и юношу. — Если не понравится, ты сразу скажи, и мы прекратим. Раз обстоятельства нас к этому подталкивают, то почему бы не попробовать? — Ладно, — Устин осторожно высвободился, стараясь не думать о том, что будет дальше. — Наверное, мне теперь нужно раздеться? — Доверься мне, — Манфред мягко усадил его на кровать. — Я это писал, я тебя совратил, значит, я и буду ведущим. — Хорошо, — покорно вздохнул с Устин, отодвигаясь к стене. Ему очень хотелось зажмуриться, но юноша внимательно смотрел на Манфреда. Мужчина неловко улыбался, осторожно стягивая носки с пухлых ступней. Устину вновь показалось, что он совсем маленький — столь бесхитростными были движения Манфреда, который не знал, как придать своим действиям сексуальности. — Ты так очаровательно краснеешь, — улыбнулся мужчина, откладывая носки, и расстегнул рубашку. Устин поспешно опустил глаза, хотя видел Манфреда полуобнажённым не первый раз. Недавно они втроём ходили в бассейн — большей частью ради мороженого, которое казалось ещё вкуснее после неуклюжего бултыханья в тёплой воде. Тогда, выходя из кабинки для переодевания, Устин впервые увидел Манфреда в одних плавках и порядком смутился, решив сравнить их тела. Вот и сейчас, краем глаза заметив грудь Манфреда, покрытую густыми тёмными волосами, не удержался от сравнения. Когда Манфред раздевался, становилось видно, что мускулов в нём больше, чем жира — стоило ему напрячься, как мышцы обрисовывались вполне различимыми контурами. Устин не мог похвастаться такой мускулатурой — в отличие от подтянутого Манфреда, юноша, хрупкий от природы, обрастал жиром гораздо заметнее. Стоило ему двинуться, как в движение приходили и пухлые щёки, и заплывшая шея, а больше всего — круглый дрожащий живот. Манфред любил брать Устина за запястья, и, поглаживая намечающиеся складочки, прощупывал под слоем жира тонкие острые косточки. Вот и сейчас он принялся за это странное удовольствие, желая успокоить юношу. — Тебе надо покрасить волосы в розовый, — внезапно произнёс Манфред, поглаживая длинные пальцы с мягкими подушечками. — Ты и так как кондитерское изделие, а с розовыми волосами будешь как настоящий торт с вишенкой. Устин хихикнул, задевая лицо Манфреда мягкими прядями. Несмотря на суровый вид, мужчина ни дня не мог прожить без того, чтобы не придумать Устину милое прозвище. Булочка, пышечка, пирожочек — как Манфред его только не называл. Словно не мог выразить нежность другим способом. Последнее время он как будто забыл имя Устина — наверное, потому, что теперь юноша выглядел по-настоящему толстым. Брюшко начало сильно свисать, второй подбородок наплывал на линию челюсти, да и руки в предплечьях вместо бицепсов обзавелись рукавами из трясущегося сала. За эти два месяца Устин набирал вес скорее, чем обычно — после поездки к родителям юноша пережил такое нервное напряжение, что, вернувшись наведывался к холодильнику без всякой надобности. Лишь бы что-то жевать и ни о чём не думать, стараясь заесть горе. Манфред тогда с трудом уговорил юношу успокоиться и слушать желудок, а не сердце. К тому же сердце начало пошаливать, и Устин для собственного спокойствия поклялся и носа не совать к родителям, лишь бы не терпеть вновь этот ужас. Теперь, когда он растолстел ещё больше, родители точно бы не обрадовались его появлению, хотя Устин мог бы их озолотить — но юноше эти люди казались совершенно чужими. «Если понадобится, помогать им будут мои братья, я же теперь лишний», — совершенно не к делу вспомнил Устин и помрачнел, надеясь, что Манфред этого не заметил. Тот, постепенно стаскивавший с него штаны, ласково взглянул на Устина — юноша ободряюще улыбнулся в ответ. — Что это у тебя, тут, пончики? — Манфред заметил рядом с Устином початую коробку, где осталось три сладких колечка. Когда Устин утром взял эту коробку себе в комнату, там была целая дюжина пончиков. — Да, — юноше стадо стыдно, что он такой обжора. — Вот, займись пока ими, — Манфред быстро сунул ему в рот пончик и, убрав коробку на стол, вновь занялся штанами Устина. Устин недовольно нахмурился, пытаясь прожевать пончик — он ещё не умел запихивать эти сладости целиком в рот, как это делали обжоры, которых юноша часто видел на фудкортах. Манфреду никак не удавалось окончательно стянуть с него штаны, и Устину пришлось лечь на спину. Это было очень неудобно — живот вставал колом, смертельной тяжестью придавливая к кровати. Но лежать так пришлось недолго. Избавив Устина от белья — в этот момент на щеках юноши можно было жарить оладьи — Манфред помог ему придти в полусидячее положение. Это оказалось ещё более неловко — Устин остался в футболке, и нижняя складка брюшка вывалилась из-под подола, закрывая то, что больше всего нужно было им обоим. — И... как? — Растерянно спросил Устин, стараясь не разглядывать мужчину. — Я же так не достану. — А ты приподними живот, — посоветовал Манфред и кивнул, когда Устин, взявшись за складки на боках, вопросительно взглянул на него. — Да, так. — Тяжело, — пожаловался Устин, поудобнее подхватывая мягкую горячую плоть. В руках пузо никак не умещалось. — Ну, мне тоже нелегко, — Манфред сел рядом и потряс нижнюю часть брюшка Устина, как это любят делать хозяева толстых котов. — Это необходимые трудности, но я постараюсь, чтобы тебе было приятно. — А что ты сейчас будешь делать? — Спросил Устин почти испуганно, давая животу шлёпнуться на колени. — Минет, — просто ответил Манфред, ложась на живот так, что его лохматая голова оказалась как раз между ног Устина, и прибавил: — Ты можешь взять меня за волосы и направлять, как будет угодно. Устин покраснел, не в силах даже представить себе таких вольностей, но Манфред уже приподнял его живот, рассматривая простор для действий. Юноша очень боялся, что Манфред отпустит какой-нибудь обидный комментарий. Тот ничего такого не сделал — наоборот, доброжелательно коснулся сморщенного от страха члена и остался вполне доволен увиденным. Устин полыхал, весь красный, и окончательно растерялся, когда Манфред напомнил: — Держи пузо. Устин поспешно послушался и крепко зажмурился, боясь смотреть, как Манфред упирается головой в потное подбрюшье. Юноша раздвинул ноги пошире, чтобы мужчине было удобнее, но всё равно чувствовал, как щетина на щеках Манфреда колет мягкие ляжки. Следующим ощущением — Устин хотел посмотреть, как оно происходит, но боялся — стали губы, осторожно сомкнувшиеся на головке. Это было настолько необычно, что Устин едва не сдвинул ноги. Однако ради интереса пришлось потерпеть — им обоим этого хотелось. Манфред действовал тихо и осторожно, боясь напугать Устина резким движением или звуком — юноша и так сидел как на иголках, от напряжения не находя сил распробовать прикосновение мокрого горячего языка там, где обычно обходился руками. Манфред действительно облизывал понемногу разбухающий член — ему, в отличие от Устина, совсем не казался страшным чужой рот. Да и юноша, несмотря на страх, всё сильнее чувствовал туманящее мозг возбуждение. Сквозь тёплое расслабленное состояние пробралась мысль о том, что Манфреду сейчас должно быть очень неудобно. Устин смутился, жалея мужчину, и со стыдом ощутил, как от этой мысли вяло опадает едва не воспрявший член. Манфред слегка прикусил полную плоть — зубы у него были острые, Устин это хорошо помнил и дёрнулся. Внезапно юноша захотел в знак поддержки прикоснуться к Манфреду, показать, что его действия не напрасны — но руки были заняты животом, и Устин только тяжело вздохнул, краснея уже от смущения. Держать брюхо становилось всё тяжелее, пусть даже Манфред и подпирал его головой — и пока он старался, доставить Устину удовольствие, юноша жалел свои слабые руки, дрожащие от словно растущей тяжести. Но Манфред помог ему забыть и об этом — он так старался, что Устин вскоре ощутил, как член радостно приподнимается от прилива крови. А мужчина продолжал нежно его облизывать, хотя это было не нужно. «Вершина-то уже вот-вот, — понял Устин и сжал зубы, чтобы не закричать, — и если я не удержусь, то будет большой конфуз...» Устин знал, не удержится, — ему стало так хорошо, что какие-то несуществующие приличия перестали иметь значение. Все силы слабого тела, дрожащего от напряжения, собрал Устин, чтобы не запачкать Манфреда. Мужчина даже не подумал перестать — то ли ему понравилось, то ли он решил постараться ещё, на всякий случай, хотя колени Устина и широкие ляжки дрожали от возбуждения. В последний момент перед тем, как кончить, юноша забыл, что живот надо держать. Ослабшие пальцы разжались, и, изливаясь Манфреду в рот, Устин услышал, как мягкие складки глухо шлёпнулись мужчине на голову — этот едва слышный звук показался юноше оглушающим, как и его собственный хрипловатый вскрик. А вслед за этим почувствовал, как Манфред осторожно поднимается, стараясь не потревожить Устина, и садится рядом. Тогда юноша решился открыть глаза, но первым, что вырвалось из пересохших губ, было виноватое: — Извини, пожалуйста. — Я думал, ты захочешь меня поблагодарить, — Манфред нахмурился, но голос его остался добрым. На пухлых красных губах засохли белые капельки. «Это моё», — догадался Устин и покраснел, как румяное яблоко. Теперь ему стало ещё хуже, и юноша поторопился признаться: — Нет, на самом деле мне очень понравилось. Только поза неудобная, и я прямо в рот тебе кончил, это неприлично, наверное, — пробормотал Устин совсем тихо и поджал ноги. Несколько холодных капелек пота выступили на лбу — такой сильной оказалась слабость после оргазма. — Какие ты странные вещи говоришь, — Манфред усмехнулся, нежно накручивая на палец прядь волос Устина. — Ну не удержался, что в этом такого. А ты так стыдишься, будто нехорошим словом меня назвал. Не надо так. Он ещё раз улыбнулся и поцеловал Устина в щёку. В губы они почему-то так и не решились поцеловаться, но юноша догадывался, что так будет ещё сильнее колоться. — Колючка, — хихикнул он, борясь с желанием вытереть щёку после поцелуя. Всё-таки, Манфред только что держал во рту его член, и это казалось Устину неприятным. — Когда-нибудь у тебя такая же будет, — Манфред провёл пальцем по мягкой щеке, покрытой едва заметным глазу пушком. Розовые щёки на вид и ощупь походили на спелые персики. Мужчина потрепал эти чудные щёки и прибавил: — Мы будем чесать друг друга жёсткими бородами. А пока я учту, что мне надо бриться тщательнее. Он повернулся к тумбочке рядом с кроватью, оставив Устина приходить в себя, и, перебирая содержимое ящиков, произнёс: — Кстати, твоя сперма очень хорошая на вкус. Не в том смысле, что прямо амброзия, нет, такого не бывает. Просто без привкуса и запах здоровый. — А что это значит? — Спросил Устин, украдкой любуясь мужчиной. — Это значит, что со здоровьем у тебя всё в порядке и пищу ты ешь вкусную и полезную, — успокоил его Манфред, задвигая ящик, и повернулся к Устину с пачкой влажных салфеток. — Дай я тебя вытру. Устин послушно раздвинул ноги, хотя это было нелегко — он никогда не мог похвастаться гибкостью. Но Манфред аккуратно придерживал его ноги и тщательно водил салфеткой по гладкой коже на внутренней стороне бёдер. Опытным взглядом отметил нехорошие, красные сопревшие пятна там, где ноги Устина плотно соприкасались и подумал, что надо бы купить ему домашние штаны попрочнее. Устин уже ни о чём не думал, наслаждаясь бережными прикосновениями. Теперь ему казалось, что Манфред его не чистит, а ласкает, используя салфетку как предлог. Мужчина вправду вытирал кожу как-то очень уж тщательно — видно, Манфреду нравилось, хоть он и не относил себя к липофилам. Наконец, он отшвырнул использованную салфетку и ожидающе взглянул на Устина. Юноше как раз пришла в голову хорошая мысль. Он сел удобнее и произнёс: — Манни, я бы хотел отблагодарить тебя. Я, правда, немножко устал, но я очень хочу тоже тебе приятное сделать. — И что же? — Манфред привык, что речь у юноши бессвязная и разобрать в ней смысл бывало сложно, особенно если Устин волновался. — Я бы хотел сделать тебе, как и ты мне, но только руками, — Устин плюхнулся на живот и подполз к краю кровати, чтобы достать пончик из коробки. Там как раз осталось всего два. После необычного развлечения Устину очень захотелось есть, и он не чувствовал неловкости из-за того, что лежит перед Манфредом с голым задом. Мужчина молча любовался, не решаясь смущать возлюбленного комплиментами — вид и так открывался чудесный. — Я тебя понял, — рассеянно произнёс Манфред, борясь с желанием потрепать Устина за ягодицу. — Это было бы очень хорошо. — Тогда я только доем, — Устин поспешно проглотил крошки от второго пончика и облизнул пальцы. — Дай салфетку, пожалуйста. Теперь, когда руки были чистые, он не боялся приступать к столь важному делу. В конце концов, самому себе Устин не раз доставлял удовольствие таким способом и сейчас был уверен, что точно не оплошает. Он сел рядом с Манфредом и широко улыбнулся. — Мне будет удобнее лёжа, — предупредил мужчина, ложась поперёк кровати. Ему тоже нужно было приподнимать живот, и Устину показалось, что в лежачем положении это проще. Но смотреть туда, где должны были оказаться руки, юноша по-прежнему стеснялся — и вместо этого смотрел Манфреду в лицо, смущая прямотой своего взгляда. Мужчина даже слегка покраснел, но нашёл силы распорядиться: — Давай. Мокрой от волнения ладонью Устин обхватил член возлюбленного, пытаясь вспомнить, как это правильно делать. К счастью, Манфред придерживал живот, и Устину было проще, чем когда он ласкал самого себя. Но подобрать силу обхвата оказалось куда труднее — всё же, тело было чужое, и Устин представить не мог, нравятся Манфреду его действия или нет. Мужчина успокаивающе улыбался, и юноша решил, что нравятся. Он облегчённо выдохнул и принялся осторожно сдвигать складки плоти к головке, стараясь не давить слишком сильно или не сделать больно. Устин внимательно наблюдал за лицом Манфреда — оно было удивительно спокойным, как у терпеливых родителей, привыкших, что маленькие дети больно треплют их за волосы. Устин таких людей никогда не видел, поэтому думал, что делает всё как следует. Он и вправду очень старался, но чем дальше, тем явственнее замечал одну обидную вещь. Себя довести до оргазма у Устина получалось быстро и легко — а тут, сколько бы он ни старался, член Манфреда по-прежнему вяло обмякал в его руке. Конечно, следовало учесть то, что мужчина гораздо старше, а лишние килограммы — главное препятствие к достижению удовольствия, но Устин считал виноватым себя. Он не брал во внимание свою неопытность и страх, и продолжал разными способами водить подрагивающей рукой по члену Манфреда, надеясь хотя бы возбудить его. Это получалось, но плохо. Стоило Устину почувствовать, как член слегка напрягается в его руке и обрадоваться, как все старания тут же сходили на нет. У Манфреда никак не получалось, и добродушное выражение его лица медленно сменялось на страдальческое. Устин и сам понимал, что с такой "помощью" Манфреду точно не кончить, но не собирался признавать то, что умений у него как у прилежного, но бездарного подмастерья. Наконец, Манфред не выдержал. Он глубоко вдохнул, напугав Устина, и собрался что-то сказать. Устин в растерянности выпустил его член и приготовился услышать вердикт. — Устин, милый, — Манфреду было тяжело это говорить, ведь раньше он только хвалил юношу. — Но у нас с тобой ничего не получается. Позволь, я сам закончу, а ты пока отдохни. — Ладно, — Устин повесил голову и поник, как плакучая ива. Всё волнение и напряжение, испытанное за эти короткие минуты, подступило к глазам, готовое слезами выступить наружу. Устин отвернулся, чувствуя закипающую обиду, и лёг набок лицом к стене. Манфред за его спиной тяжело вздохнул. Огорчать любимого он совсем не хотел, но юноша успел убедить себя в своей бесполезности. Устин стыдливо закутался в плед и свернулся в комочек, стараясь не слушать, как сдавленно пыхтит Манфред, доканчивая то, что они не успели. Возбуждение стихало, переходя в чувство бесполезной вины, и Устин чувствовал себя совсем плохо. Он завидовал Манфреду, который застонал сквозь зубы, изливаясь себе в руку. Юноша покосился на него, но увидел только широкую спину. В душной комнате разлился химический запах влажных салфеток. «Поговорит он со мной или уйдёт?» — Принялся гадать Устин, слушая, как Манфред скользит салфеткой по пальцам, тщательно вытирая руки. Манфред не ушёл. Он обернулся, поймав взгляд поспешно зажмурившегося Устина, и положил руку ему на плечо: — Чего ты? Юноше почему-то пришло на ум сравнить себя с жирной гусеничкой в коконе. Он подтянул колени к груди и сжался, как самая настоящая гусеница. И едва слышно ответил: — Прости меня. Я всё только порчу. Манфред тяжело вздохнул и улёгся рядом. Устин даже через плед чувствовал тепло его большого и мягкого тела. — За что тебя прощать? — В недоумении произнёс он. — За то, что у тебя это первый раз и ты растерялся? Но я же тоже не гуру во всём этом. Или я обидел тебя, булочка? — Нет, — буркнул Устин, борясь с желанием повернуться к Манфреду и обнять его. — Просто у нас из-за меня получилось совсем не так хорошо, как ты пишешь. — Дурашка, — не удержался Манфред, но тут же нежно взъерошил растрепанные волосы Устина. — Мне так всё очень понравилось. Видя, что Устин не отвечает, он осторожно прикоснулся губами к горячему виску. На языке вертелась одна вещь, и так настойчиво, что Манфред признался: — Знаешь, я бы хотел когда-нибудь увидеть тебя в роли ведущего в полноценном сексе. Ты меня нисколько не разочаровал, поверь. Устин всхлипнул, не догадываясь, что его слышно. Манфред говорил такие приятные слова, в которые обычно очень сложно поверить — но говорил невероятно убедительно. Его пальцы, немного пахнущие спиртом после салфеток, деликатно скользнули по щеке Устина, а губы выдохнули в самое ухо: — Что бы ты ни делал, для меня ты всё равно самый лучший. Я тебя очень люблю, знаешь? — Знаю, — прошептал Устин, прикрывая глаза. Признание, давно лелеемое в душе, вырвалось само собой, — и я люблю тебя ничуть не меньше. Манфред счастливо ткнулся носом в пушистую прядь на затылке, и Устин почувствовал, что мужчина действительно на него не сердится. Рука Манфреда скользнула по боку, и шершавая ладонь уютно устроилась у Устина на животе. Юноша вспомнил, что так часто ласкают беременных, и улыбнулся. До двенадцати, когда они пойдут забирать Юстину из сада, оставалось ещё немного времени. Можно было полежать и подумать над тем, что они ещё не успели сказать друг другу. Однажды утром, через два месяца после этого откровения, Устин в очередной раз попытался натянуть брюки — с каждым днём эта задача давалась ему всё сложнее. Вдобавок это были старые брюки Манфреда, которые мужчина носил, когда весил килограммов сто шестьдесят. Устину они оказались нещадно малы, ведь за два последних месяца юноша поправился ещё на двадцать килограммов и теперь стоял на волоске от той страшной цифры, которая напугала его в день договора. Теперь до двухсот килограммов оставалось ничтожно мало, но, несмотря на то, что часто приходилось делать какие-то мелкие покупки, тратиться на еду и жилищные услуги, вес Устина так и колебался в районе ста девяноста килограммов. Он не стремился к красивой предельной цифре, боясь проблем со здоровьем. Да и Манфред беспокоился о состоянии юноши и останавливал Устина, когда тот по привычке тянулся за дополнительной порцией. Мужчина твердо соблюдал обязанности по уходу за драгоценной карточкой и исправно кормил юношу как на убой, лишь бы тот ненароком не убавил в весе. Еда была такая вкусная, что Устин порой чувствовал себя бездонной бочкой — так сложно ему казалось представить, сколько надо съесть, чтобы желудок переполнился сверх меры. Но и обычных порций хватало, чтобы Устин полнел очень уж быстро. Приятного в этом было мало, пусть юноша и любил своё тело. Не готовый к такой нагрузке организм разладился, и Устин лишний раз не мог пошевелиться без того, чтобы не испугаться хруста скрипнувших суставов. Самые простые действия давались ему с осторожностью — Устин так и не научился обращаться с этой огромной тушей, которая как будто вела своё независимое существование. Едва проснувшись, Устин уже чувствовал себя уставшим, и утром подолгу валялся в постели, отдыхая после сна. Удобнее всего теперь оказалось спать на боку — так Устин не задыхался под весом своего брюха. Но такая поза не нравилась сердцу, которое начинало возмущённо колотиться, даже если юноша лежал совершенно неподвижно. Из-за того, что сердце взяло на себя непосильную нагрузку, Устин часто мучался головной болью. У него постоянно ныла и без того кривоватая спина, не давая Устину сидеть нигде, кроме мягких кресел. Стремлением растолстеть побыстрее Устин подорвал себе какой-то орган — стоило ему съесть что-то жирное, как в боку начинало невыносимо колоть так, что слёзы выступали на глазах. Однако Устин не жаловался. Неприятности можно было потерпеть, а влюбленный Манфред окружал его такой заботой, что казалось совестно заикаться о чём-то ещё. «А попросить у Манфреда новые брюки точно стоило бы», — Устин попытался нашарить застёжку где-то под животом. Безуспешно, брюхо снова тяжёлым мешком развалилось между колен. Когда Устин сидел, сдвинув ноги, живот почти полностью укрывал бёдра. Сидеть так было тяжело, и Устину пришлось привыкнуть к более раскованной позе. Стоило ему встать, как живот грузно свисал фартуком, такой объёмистый и круглый, что Устин, даже с его длинными руками, не мог свести в самой широкой точке живота кончики пальцев. Несмотря на то, что живот полнел сильнее всего, брюки Манфреда грозились треснуть на мягких ляжках Устина — какие бы у мужчины не были раньше широкие бёдра, Устин обогнал своего патрона, и гордился этим, стараясь не обращать внимания на неудобства, причиняемые огромными формами. Манфред во всём старался помочь, несмотря на то, что порой тоже чувствовал слабость от собственной толщины. Устин вполне разделял неприятные ощущения от беспомощности, но признавал, что и таким себя очень любит. В обретении гармонии тела и души ему очень помог Манфред. После того неудачного секса мужчина не решался бурно выражать свои чувства, а неловкие ласки старался искупить полезными действиями. Больше всего Устину нравилось, когда Манфред смазывал кремом от растяжек каждую складку там, где юноша не мог достать сам, и массировал уставшую за день спину. Сейчас было утро, но Устин уже нуждался в прикосновениях возлюбленного. Как всегда, Устин поздно проснулся и знал, что Манфред не будет его тревожить, пока подопечный сам не выйдет к нему или не позовёт. Мужчина был на удивление деликатен, и порой Устину становилось совестно, что он так легко принимает его заботу и не может отплатить, по сути, ничем, кроме собственных килограммов. Их было так много, что выходить из комнаты для Устина стало немного затруднительно. Возня с брюками так измотала его, что Устин плюхнулся обратно и долгое время тяжело дышал, приводя расшатанный организм в порядок. Потом вытащил из-под подушки пижамные штаны и вздохнул ещё тяжелее. Раз в брюки он не влезает, пора переходить на более просторную одежду. Из того, что носил Устин, пижама, когда-то купленная "на вырост", оставалась самым свободным костюмом. Однако же Устин последнее время не заправлял живот за пояс — резинки слишком тесно впивались в мягкие складки, оставляя ужасные вмятины. Переходить на больший размер Устин боялся. Так бы он позволил себе ещё прибавить в весе, хотя имеющийся казался ему более чем достаточным. К тому же, он до сих пор любил переедать, а ощущение, когда резинка или пояс давят на переполненный желудок, было не из приятных. И всё же иногда Устина посещала мысль растолстеть ещё. В глубине души он надеялся ещё раз съездить к родителям и ужаснуть их своим видом. Хотя и за те месяцы, что Устин безвылазно провёл в доме Манфреда, он настолько разжирел, что прежние знакомые не узнали бы юношу в этом шарообразном человеке на почти тонких по сравнению с огромным животом, подгибающихся ногах. В Устине не осталось ничего от худенького робкого юноши с застенчивым взглядом, и парень был очень рад этому. Толстые румяные щёки придавали его свежему лицу солидный вид, а массивная складка двойного подбородка прибавляла Устину несколько лет — парню наконец-то стали продавать спиртное без документов и принимали его за мужчину. Заплывшие глаза и пухлые, чуть выпяченные, губы делали выражение приятного лица юноши капризным и уставшим. Но когда Устин улыбался, в нём появлялось что-то от щекастых амурчиков со старинных картин. Сходство дополняли белокурые волосы, по-прежнему окружавшие круглое лицо лёгким светлым облачком. В остальном же он был тяжеловесен и неуклюж. Но наслаждался своим громоздким телом, которое Устин благодаря поддержке Манфреда и обожанию Юстины считал достойным комплиментов. Устин обожал свои покатые плечи, дрожащие мешки предплечий, мягкие ямочки в основании пухлых пальцев. Устин восторгался своей почти женской грудью и тяжёлым брюхом, собиравшимся в пышные складки. Он был в восторге от своего широкого зада и ляжек, на которых постоянно протиралась до дыр даже самая прочная ткань. Устин чувствовал свою красоту и не сомневался в ней. Вот только одежду, способную вместить его формы, найти было не так-то просто. Гардероб Манфреда Устин быстро перерос, и теперь, отдуваясь после борьбы с брюками, смотрел на пижаму. Он предпочитал носить одежду до тех пор, пока она не начинала рваться по швам прямо на теле, разбрызгивая пуговицы во все стороны, даже если это оказывалось больно и неудобно. Так, в тесной одежде, Устин ещё сильнее ощущал свою толщину. Он осторожно стащил брюки и подтянул к себе ноги, чтобы отдохнуть ещё немножко. Манфред не рассердился бы за задержку, это Устин знал точно — и запустил руки под самый низ живота, надеясь с утра ещё и получить удовольствие. Дома он не носил белья, отчего живот постоянно находился в соприкосновении с самым чувствительным местом. Устин мучался от болезненного возбуждения, но уже давно не мог достать себя там, чтобы приласкать и выпустить скопившуюся энергию. Часто ему в этом помогал Манфред. Но сегодня воскресенье, Юстина была дома, и Устин вздохнул, жалея, что надо терпеть. Зато его ждал вкусный завтрак — Устин потянул носом, чувствуя сытные запахи. Так каждое утро Манфред выманивал его из спальни. Но для этого надо было сначала облачиться хотя бы в пижамные штаны, чтобы не смущать Юстину. Да, живи они с Манфредом вдвоём, было бы куда проще — но Устин уважал девочку и любил её. И оскорблять Юстину своим внешним видом в любом случае не хотел. Устин лениво стащил со спинки кровати майку и столь же неторопливо натянул её. Майка мала, как и всё остальное, и при всём желании Устина не смогла бы закрыть целиком его внушительное брюхо. Хлипкая синтетика впилась в пухлые плечи тонкими бретельками, едва ли не до прозрачности растянулась под грудью — она больше подчёркивала, чем скрывала, за что Устин и любил домашнюю одежду. Пока его не укоряли за неряшливый вид, беспокоиться не стоило. Куда больше Устина волновало то, что он нежится в постели уже несколько часов, а встать и пойти позавтракать не может, хотя желудок упрямо бурчит, пытаясь надавить на самые низменные инстинкты и поднять хозяина с кровати. Устин повинился этому зову, и, переведя дух после майки, принялся осторожно натягивать пижамные штаны. Он доверял синтетической ткани, гораздо более крепкой, чем хлопок, хоть и дышать в ней было невозможно. Зато такая одежда отличалась поразительной долговечностью. У Устина была футболка, казалось, готовая растянуться до немыслимых пределов — юноша носил её до тех пор, пока этот предмет гардероба не стал напоминать сильно укороченный женский топ. Конечно, Манфред обеспечил его приличными костюмами, в которых было не стыдно выбираться не только в магазин, но и на прогулку куда-нибудь в культурное место. Устину на заказ шили брюки и пиджаки, лёгкие и свободные, которые смотрелись элегантно даже на его далёкой от изящества фигуре. Таскать такую красоту дома было жалко, и Устин донашивал то, во что ещё мог влезть. Юноша знал, что может потребовать что угодно и не встретить отказа, но из вежливости стеснялся просить. Устин считал их отношения недостаточно тесными, чтобы распоряжаться тратой чужих средств. А тратить средства нужно было благоразумно — Устин слишком любил свои килограммы и не хотел с ними расставаться, даже когда покупал еду, чтобы приумножить их. Он натянул штаны и, не глядя, сунул пухлые ступни в домашние сандалии — в другую обувь разбухшие ноги не влезали. С наступлением жары Устин стал мучаться отёками — и в холодные дни с него сходило по ведру пота, а сейчас организм пребывал в неведении, куда девать лишнюю воду. Утром Устин казался себе ещё более оплывшим. Сегодня ночь стояла тёплая, и, опираясь на ноги, Устин не мог избавиться от ощущения, что отёкшие ноги больше напоминают подушки. Да и лицо, наверное, красное, как будто он всю ночь пил. У полноты оказалось много недостатков, но Устин их молча терпел — ведь он был карточкой, по сути, вещью, которой Манфред мог распоряжаться как угодно. Но мужчина обожал его обхаживать — Устин до сих пор не мог привыкнуть к тому, что ему даже делать ничего не надо, только есть всё то, что готовит Манфред. А готовил мужчина так, что оторваться было невозможно — Устину становилось стыдно, когда он ловил себя на обжорстве. Он ещё не догадывался, что Манфреду доставляет огромное удовольствие наблюдать за набивающим живот Устином. Манфред прислушивался к юноше, и, узнав, что тот категорически не хочет становиться толще указанного в договоре предела, решил не потакать эгоистичному желанию раскормить Устина как можно больше. Может быть, юноша позволил бы себе отпустить поводья и толстеть сколько душе угодно. Но у Манфреда была Юстина, о которой юноша обещал заботиться, а для этого стоило сохранять хоть какую-то подвижность. Сейчас передвигаться стало непросто, и Устин предполагал, что Манфред явно что-то привирает насчёт показаний весов — юноша не мог ничего разглядеть дальше собственного брюха, и когда он взвешивался, цифру сообщал Манфред. Скорее, виной всему были эти ужасные отёки. Устин вообще чувствовал себя неважно, но на усилии воли вцепился в изголовье кушетки, поёрзал, пододвигаясь к краю кровати, и, собравшись с духом, поднялся. Манфред, наверное, уже заждался, так что стоило поторопиться, хотя Устин разрывался между желанием позавтракать и капризом поваляться в постели ещё несколько минут. Порой ему становилось совестно, что он так распустился, так разленился — но Манфред заверил юношу, что, в случае чего, ему будет несложно доставить Устину еду прямо в постель. Несмотря на такую заботу, юноша не хотел терять подвижность, однако давно забыл, что значит быстро ходить. Сейчас он мог только неспешно шаркать вперевалку — нормальная походка причиняла невысимую боль. А стоило Устину прибавить шагу, как сердце заходилось в истерике — таких моментов Устин боялся и пытался сберечь и без того хрупкое здоровье. Манфред шутил, что юноша такое же "нежное создание", как Юстина — его отцовское отношение к Устину никуда не исчезло, хоть его и перевесила любовь. — Всем доброе утро, — улыбнулся Устин, заглядывая на кухню, и на всякий случай уцепился за косяк. К счастью, в дверь он ещё пролезал, хотя иногда находил её узковатой. — Скорее уж полдень, — Манфред, стоя у плиты, махнул рукой, подзывая его, а сидевшая в углу дивана Юстина тут же соскочила и подбежала к парню, чтобы обнять его. Она была достаточного роста, чтобы уткнуться носом в свисающий живот и слегка потрепать Устина за бока — так теперь выглядела попытка девочки проявить дорогому человеку свою симпатию. Устин рассеянно погладил девочку по шелковистым волосам — он не чувствовал себя уверенным в знании её характера, чтобы ласкать Юстину, зато девочка в полной мере наслаждалась его формами. Устин сроднился с ней настолько, что воспринимал девочку как младшую сестру или дочь, и Юстина отвечала парню полной взаимностью. Чем толще он становился, тем нежнее относилась к нему девочка — она пока ещё не умела смотреть вглубь характера и порой смотрела на отца и Устина как на японские подушки для объятий. Когда Устин тяжело завалился на диван, она по-прежнему крепко стискивала мягкий живот парня цепкими ручками. Манфред молча улыбался, глядя на эту сцену, а Устин пододвинул к себе широкую тарелку, на чьё содержимое кто-то совершил набег раньше него. Обычно Манфред готовил сразу на всех, и Устину от круга яичницы остался только пухлый сегмент, затянутый паутинкой засохшего сыра. — Яичница с сыром, твоё любимое, — заметил Устин, забирая у Манфреда сверкающую вилку. — Спасибо, что хоть мне оставили. — Шесть яиц, — гордо ответил Манфред, указывая на порцию Устина, и поставил перед ним ещё несколько тарелок. — Жареный хлеб с маслом, пудинг, и ещё шоколадное печенье. Ешь, не торопись, и только не говори мне потом, что не наелся. — Ладно-ладно, — согласился Устин с набитым ртом, прислушиваясь к затихающему урчанию желудка. Манфред говорил это в шутку, и Устин прекрасно знал, что его накормят по первому зову. Лёгкий завтрак был лишь началом, прелюдией к оргии, которую Манфред устраивал для своей карточки каждое воскресенье — осталось только доесть и уговорить Юстину уйти к себе, потому что дальше Устина ждал настоящий праздник для желудка, когда его будут кормить до потери дыхания, до восторженных слёз и сдерживаемых стонов. Манфред знал, что Устин не может себя удовлетворить — и пытался доставить ему удовольствие хотя бы таким способом. Манфред прекрасно готовил, и делал всё, чтобы внутреннее содержание его карточки не уступало внешности — и Устину, который стремился к гармонии, очень нравился такой подход. Поежившись в объятиях девочки, Устин позволил животу удобно сползти между колен, и принялся за яичницу. Утро начиналось как нельзя лучше, и трое за столом были уверены, что так будет всегда.