Идеология поглощения

«Милая, любимая матушка… Отчего вечно всё так происходит? Если бы всё только было по-другому… Если бы я только мог хоть раз ощутить твоё тепло…» Воспоминания о ней всегда были путанными. Представляли собой одни лишь невнятные образы, смутно маячащие на задворках разума, точно тёмный силуэт в непроглядной чаще. Одно лишь очертание и… запах. Сладковато-приторный, резкий, алхимический. Не такой аромат источают невинные крестьянские девушки, точно нет. Но отчего тогда она пахла так?.. Есть ли смысл вообще гадать? То может быть мороком, простой, но роковой ошибкой его памяти. Удивительно, что он вообще помнил её… Ведь ему не было и пары дней, когда она оставила его. Когда петля затянулась на её шее. «Погляди, до чего эти мракобесы довели твою мать! Ты хочешь того же?!» Это было решающим аргументом тётушки Йены на все случаи жизни. Когда он смел без дозволения говорить с незнакомцами. Когда во время вылазки с ней в город кидал даже мимолётный взгляд куда не надо. Всё повторяла, что он глупый мальчишка. Что до невозможности доверчив и никак не может вбить себе в голову, что внешний мир опасен. Что за дружелюбными масками прячутся самые ужасные чудовища. Колин и правда с детства был наивен. Простодушен. Глуп. Сколько бы Йевена ни пугала его рассказами, отчего-то никак не мог погасить в себе этот огонёк робкой надежды. Иодор-изверг, священники-лицемеры, мужчины, погрязшие в животной похоти, и женщины, слепо пресмыкающиеся перед ними, словно овцы. Мирвала, что отвергала всё и вся, бывшая единственным смыслом и одаривавшая им своих вечно гонимых последователей… Он слушал, внимал, ужасался и дрожал душой, не в силах сомкнуть глаз по ночам. Но после видел тех самых падших людей улыбающимися и добро смеющимися. Видел священников, что проповедовали благодетель на улицах города. Мужчин и женщин, что любили, а не ненавидели. И почему-то хотел верить, что это взаправду. Надеяться, что то не просто иллюзия, а нечто большее. Надежда выливалась в сомнения. Сомнения — в нечёткость слов читаемых мантр, пустоту в глазах от вида Её образа у алтаря. А те — в ересь. В глупость. «Наивный мальчишка! С самого детства тебе дозволено познать прописные истины! Внимай да судьбу благодари, но нет ведь! В людских душах нет ничего путного — лишь одна гниль! И поверь, ты помянешь эти слова, когда мир тебя прожуёт и выплюнет!» Она гневалась, кричала, лицо её искажалось в такой ужасающей гримасе, что страшно было даже поднять глаза. А вот проповедник на площади никогда не гневался. Говорил вдохновенно и о вещах добрых… «Любите, дети мои, и будьте любимы! Да не оскудеет рука дающего! Да не отвернётся милосердный от чужой горести! И да будут праведники благословенны!» Он был красив, этот миссионер. Точно дивное создание, сошедшее со страниц книги, будто ангел во плоти. Вечно молодой и прекрасный… Он вещал свои заветы громко, но притом с таким уверенным спокойствием, что трудно было не заслушаться. Тётушка Йена бубнила про себя проклятья, оттаскивая его за руку, как безвольную собачонку, но сам Колин… глядел. Любовался. И с ужасом, глубоким к себе отвращением понимал, что невольно начинает ему внимать. Что-то внутри странно откликалось при виде этого юноши-нефилима. Как бы он ни давил это в себе, как бы остервенело ни просил Богиню оборвать на корню это семя греха… И всё же голова продолжала наполняться мыслями. Было ли дело в святой крови, что текла у них обоих по жилам? Могло ли это быть своего рода сродством? Но если даже Колина, выросшего под сенью Мирвалы, тянуло к этой неприглядной ереси, значило ли это, что все слова тётушки были правдой? Будто все нефилимы ведомы и тупы по своей сути? Будто они стадо овец, идущих за порочным пастырем, что никогда не смогут противиться своей природе? Но если так… неужто и Колин, и прекрасный проповедник, и вообще все они, нефилимы, такие же, как он? Гордецы. Лжецы. Лицемеры. Насильники. Убийцы. От одной мысли тошнота подкатывала к горлу, и Колин спешно сжимался в комок, пряча лицо в подушку, словно то должно было помочь. Его мутило от одного только предположения, что когда-нибудь он поступит, как его отец. От одной только мысли о гипотетической женщине, коей он ненароком может навредить, слёзы наворачивались на глаза. Одно дело было признавать мерзость своей породы в молитвах, но совсем другое — осознавать самому. Принимать сердцем. Ему было всего десять. Но он уже ощущал на хрупких плечах непомерный груз вины. И был напуган до ужаса. И кто мог знать, что наступит такой день, когда даже на столь сильное чувство падёт тень сомнения? Он нашёл это среди вещей прихожан. Заблудшие, потерянные души, околдованные магией болот. Выпитые Йевеной до последней капли. Колин слышал, как они кричали. И пускай никогда не видел прелюдии, был вынужден смотреть на останки. Избавляться от них своими руками. Трухлявая оболочка, посеревшая и скукоженная, словно позабытый на солнце фрукт. Запавшие глаза, почерневшие, скрюченные пальцы, выражение агонии и ужаса, одежда, испачканная в чужих соках собственных испражнениях. Они пахли тленом и смертью, а весили не больше мешка. И все как один встречали свою участь в мутных водах болот. От них много чего оставалось. Оружие, что они потом продавали сомнительным торговцам за бесценок. Одеяния, что можно было перешить или пустить на тряпки. Сумки, полные припасов и всяких любопытных безделушек, радовавших глаз и греющих душу. У Колина была целая тайная коллекция из тех, что он сумел умыкнуть: кольца, расшитые носовые платки, маленький латунный медальон с портретом прекрасного черноволосого юноши. Однажды он нашёл книгу. Не такую, как в коллекции Йевены — там были одни лишь дряхлые гримуары да жуткого вида тома на неизвестном языке. Нет-нет, она была иной. Старенькой и вытертой, но ухоженной, пахнущей травами и солнцем. Далеко не сразу Колин углядел на ней символ Церкви, но после — ужаснулся. Но в то же время принялся умирать от любопытства. Надолго его, разумеется, не хватило. И он впивался глазами в каждую строку дивных и складных песнопений, оглядывая иллюстрации божественной красоты ангелов, увязая в благоговении и стыде. Пытаясь понять лишь одно… Ежели всё это не ересь и не ложь… неужто сталось, что есть иной мир? Тот, где его не заставляют стыдиться самого себя? Считать себя выродком… И так ли это плохо — желать хоть на мгновение к нему прикоснуться? Надежда на это и без того была хрупкой, почти что неосязаемой. Неумолимо вяла под гнётом вины, стыда и ненависти к себе. Но эта книга ежели не взращивала её, то уж точно позволяла ей не угаснуть. Продержаться хотя бы чуть-чуть. Разумеется, всё тайное в один миг становится явным. Ему определённо стоило скрываться усерднее. Хранить свою постыдную тайну как зеницу ока. И тогда не было бы мокрых от слёз глаз, бешеного стука в висках, жгущей тело обиды. И красного, горящего болью следа от пощёчины, горького о том напоминания. — Глупый, твердолобый мальчишка! Тупица! Вот чем ты отплатил мне за все эти годы?! Ради чего я вообще возилась с тобой?! Мелкий, неблагодарный гадёныш! В голове крутились неуклюжие оправдания. Он ведь не верит в самом деле всем этим бредням! Не сомневался ни на секунду в истинности учений Мирвалы! Ему просто хотелось познать себя, свою богопротивную нефилимскую природу. Быть может, понять, почему всё именно так как есть. Ему просто хотелось рассказать. Объяснить. Только вот слова так и застряли в глотке, срываясь с дрожащих губ набором слов несвязных и сбивчивых. Его бубнёж только пуще гневил Йевену. Как и его слёзы. — Хватит уже реветь! Ты думаешь, твои слёзы помогут хоть чем-то?! Заставят хоть кого-то тебя пожалеть?! Да вне этих стен ты лишь доступное, жалкое мясо! Кровяной мешок для жадных святош! Я ведь делала всё для тебя! Всё, чтобы ты вырос сильным, мог постоять за себя! И вот как ты мне отплатил?! Притащив эту ересь в мой дом?! Книга иссохла прямо на его глазах. Развалился переплёт, сморщились страницы. Всего пара секунд, и превратилась в кусок сопревших отбросов, уродливых, бесполезных и ни на что не годных. Может, то было даже к лучшему? Может, и впрямь от тамошних строк веяло лицемерием и обманом, а прекрасные ангелы были порождением самых ужасных грехов? И всё же от вида искорёженного Ангельского писания отчего-то болело сердце. — Ты что же, хочешь стать таким же, как породивший тебя изверг? Губить судьбы и жизни, как он погубил твою мать? Колин ошалело поднял на ведьму зарёванные глаза. Она не кричала, но шипела — сипло и гортанно, а синие глаза пылали презрением и холодной яростью. — Н-нет, тётушка… н-не хочу… Некогда звонкий, мягкий голосок охрип и просел, так, что будто принадлежал и не ему вовсе. Так он и стоял перед ней — маленький, заплаканный, сжавшийся от страха и пронзающей нутро дрожи. Йевена долго смеряла его взглядом. Колко. Испытывающе. После чего холодно фыркнула, резко перехватив за запястье. — Идём. Пора преподать тебе урок. Урок… Сколько в этом слове было боли и первородного страха. Его одного было достаточно, чтобы нутро сжалось, а тело охватил стылый ужас. Она вытащила его на улицу. Всё ещё тихо скулящего себе под нос, не разбирающего дороги. Уже понемногу смеркалось. Дом остался где-то позади, и ныне их окружали только деревья. Дорога казалась короткой и одновременно показалась вечностью. Колин часто гулял по топи, оглядывал окрестности и изучал тропы. Только был ли в том хоть какой-то смысл, если та трансформировалась и менялась по одному лишь хотению Йевены? Превращалась в нечто иное: страшное, тёмное и совершенно чужое. Дорога вывела их на незнакомую поляну. Небо уже покрывалось синью, тучи маячили над горизонтом, но всё же Колин видел всё кристально чётко. И увиденное заставило рухнуть камнем сердце. Прямо в паре шагов от него на дереве висел труп. Ему уже приходилось видеть мертвецов, не раз и не два. Покойники наполняли землю у их дома, гнили в болотах, порой проглядывая сквозь мутную ряску кривыми ручищами или изуродованными физиономиями. Но это? Сердце бешено стучало, а кровь в жилах стыла. Ибо в один миг он осознал, зачем он здесь. — Знакомься… твоя мать. Или то, что от неё осталось… Она умерла десять лет назад. За это время от её тела должны были остаться лишь кости. Только вот ничто не кончается так просто во владениях Мирвалы. Нет, тех, что угодили в её объятья, ждала иная судьба. Бесконечная метаморфоза. Гниение, коему не было ни начала, ни конца. Истлевшая одежда пропиталась тёмными, гнилостными соками. Мухи роились чёрным облаком, а жирные черви испещряли бурую, склизкую плоть. И даже в полутьме казалось, что лицо её обращено прямо к нему. И что она смотрит. Пристально, неотрывно, склонив изломанную петлёй шею прямо к нему. Колин ведь знал, что это именно то, что случилось с ней. Но одно дело знать и совсем другое — увидеть воочию. Понять, что она до сих пор здесь. Осталась въедливым, разлагающимся пятном, кое отмыть попросту невозможно. Всегда будет нависать над ним грузной, непомерно тяжёлой тенью. Ведь тот рыцарь опорочил её. Но именно он был ядовитым семенем, что проросло и сгубило невинную жизнь. Он. Напуганный, плачущий мальчик… Бесполезный. Наивный. Глупый, глупый, глупый. Он почувствовал, как по горлу взбирается тошнота. И не сразу осознал, что Йевены более нет подле него. Что он остался один в незнакомой чаще. Наедине с ней. «Пока не осознаешь своей неправоты, не поймёшь нутром, как ошибался… домой можешь не возвращаться».

***

Три дня до конца месяца. — Знаете, как оно бывает? Когда заказываешь жаркое в трактире, а на вид, оно так себе? Но вот стоит распробовать — особенно после долгой дороги, глотнув холодного пива, — и право дело, лучше пищи в мире не сыскать! Лиз, что, мокрая и взъерошенная, в одной лишь рубахе да портках собирала ракушки на мелководье, удивлённо обернулась на Логрока. Тот развалился на воде, блестя влажными мышцами, и довольно щурился на солнце, точно пригретый ленивый кот. — К чему ты это, интересно? — Да так, думаю о нашем маленьком приключении… Вроде ещё вчера познакомились, да? Как вспомню, в смех бросает! — он задумчиво фыркнул, решив встать на ноги — воды ему оказалось, дай боги, по бедро. — Я всё думал, попутал меня бес утащить с собой сварливого графишку с подружкой! Хотел же сам, свободно и налегке ездить, но нет! А что в итоге? Одному теперь как-то и невесело будет… — Я тоже буду скучать! Не скажу, что всегда хотела бы так жить, но всё же… Теперь, когда мы уже почти на месте… мне так будет всего этого не хватать! Сидевший на камне у берега, Колин невольно оторвался от своего занятия и метнул взгляд вдаль. Почти на месте. Слова одновременно долгожданные и пугающие. Манящие перспективами, но грозящие стремглав обрушить их на голову, не заботясь ни об ущербе, ни о последствиях. Даже вода, несмотря на всю свою красоту, навевала тревогу, ибо воплощала собой знамение конца. Ведь то было озеро Реньяр, огромный водоём, у берегов которого и стояла столица. Зеркальные воды разливались куда-то вдаль, близ горизонта, устеленного едва заметной дымкой тумана. Туда, где маячили голубоватые горы и клубились кучевые облака. И смутными очертаниями темнел огромный город, коему во всём государстве не было равных. Виерра. Колыбель и опора всей Нерании. Для кого-то она была домом. Для кого-то — размытым воспоминанием на задворках разума, хорошим или плохим. Но для Колина — загадкой. Он никогда в жизни не был в её стенах и сомневался, что когда-либо побывает. Во всяком случае, до недавних пор. И вот, он по своей воле ступает в этот оплот еретичества и грязи! Какая ирония… И ради чего? Или, вернее сказать, кого?.. — Эй, смурняжка! Уверен, что не хочешь искупаться? Из мыслей Колина вывел звонкий голосок Лиз, а после — и её громкий визг: воспользовавшись стратегическим преимуществом, Логрок окатил ту водой всей мощью своих здоровенных ручищ. Юноша же только растянул уголки губ в улыбке. — Нет, благодарю. Что-то нет настроения… На самом деле настроение было. Уж больно дивно склонявшееся к закату солнце золотило голубые просторы, уж больно жаркая погода стояла, и уж больно тёплой казалась вода. Но не сейчас. У Колина ещё были дела, и он ясно дал понять, что ежели кто-то из его приятелей попробует его обрызгать или насильно затащить в воду, то весь завтрашний день проведёт в кустах. — Но ты так много упускаешь! Вода чудесная! А это дно! Знаешь, как приятно не увязать в вонючей тине? — протянула она, но тут же получила очередную порцию брызг от довольного орка. — Да ладно, Лиззи! Если наш скромняга не хочет, разве же мы смеем его заставить? Бывает, застеснялся! — Или просто не хочет раздеваться зазря! Джош ведь не будет смотреть! — ехидно рассмеялась девушка. За что, разумеется, удостоилась взгляда выразительного и осуждающего. — Я по-прежнему не имею ни малейшего понятия о чём ты, — юноша демонстративно фыркнул и уставился обратно в вязание. Стараясь при этом не обращать и толики внимания на едкое хихиканье. Честное слово, как дети… Только вот Колин и сам чувствовал себя глупым ребёнком. Ибо какими бы смущающими ни были подколы, поднималось от них внутри чувство какой-то наивной радости. Волнительной, робкой надежды, что всё это ему не приснилось. Она же подстёгивала его не отрываться от вязания уже неделю кряду. Недосыпать, работать ночью при свете костра, слушая, как завывают в лесной глуши дикие звери. Клевать носом днём под размеренное движение телеги. Изделие уже начинало приобретать узнаваемый вид, и он очень не хотел портить сюрприз. Вот и сейчас ушёл подальше, лишь бы свести на нет внимание к его любительскому рукоделию. Но так было нужно, ибо одна только идея, один выжидающий трепет и предвкушение результата того определённо стоили. Ведь это был подарок — сюрприз. И Колин готов был костьми лечь, чтобы его получатель знал о нём как можно меньше. В том числе, что это предназначается ему. Оставалось не так уж много. Но правда в том, что Колин толком не знал, сколько времени ещё есть у него в запасе. Завтра они уже доберутся до столицы, но что будет после? Одна лишь неопределённость, да и только. Успеет ли он? Сможет ли всё сделать правильно? Понравится ли ему?.. «Ба! Что за жалкая сентиментальность! Какой глупец будет отдавать что-то задаром? Ещё и тратить на это своё время! Думай лучше о себе мальчик, и не трать время на глупости. Всё равно твои усилия никто не оценит». Примерно так Йевена реагировала на все его детские подарки в виде корявых поделок. С чего вообще он взял, что на этот раз всё будет по-другому? Что над ним не посмеются? Что Джошу вообще будет дело?.. Разве Колин вообще стоил его времени?.. — Как дела? Глубокий голос, раздавшийся прямо над ухом, и тепло чужой ладони прямо между лопаток, подействовали лучше ведра ледяной воды. Колин резко дёрнул головой, поспешно перехватывая пальцами одну из спиц, но опосля понял свою ошибку. В тот же самый миг, как встретился с тёплой улыбкой и нежным взглядом чужих глаз. Джош, благо, не заметил его напряжения. Но, было обрадовавшись, Колин понял, что допустил промах куда более значимый. Оттого поспешно прикрыл вязание длинными рукавами. — Более-менее… я полагаю, — бросил мирвалит, изо всех сил стараясь, чтобы интонация вышла скучающей. Однако приятная дрожь, поднимающаяся по шее от прикосновения некроманта, сделала её скорее невнятной. И то, как лёгкое касание вдруг переросло в поглаживание, уверенности ему явно не придавало. — Тогда позволь мне скрасить твой вечер отличной новостью — я закончил с ужином. Проголодался, наверное? — в этот миг проклюнулось в улыбке Джоша что-то особенно нежное, и он галантно подал ему руку. — Пойдём, пока на запах не слетелась вся лесная живность! — Боишься, что белки утащат котелок? — Едва ли… а вот лисицы — пожалуй. Колин улыбнулся его шутке и подал руку в ответ. Хватка Джоша была крепкой и уверенной, и всё же каким-то образом ему удавалось действовать с вопиющей элегантностью. Признаться, даже дух захватывало от языка его тела… — Чего там по ужину? Опять похлёбка? Вот бы чего нового придумал! — Лиз тем временем вылезла из воды и ныне, кисло скривив лицо, пыталась вытряхнуть воду из уха. — О, прошу прощения! Мне всего-то надо было срочно придумать, куда до завтра деть кучу овощей, чтобы они не сгнили ко всем чертям! Не припомню, что у тебя были какие-то предложения на этот счёт! Лиз пожала плечами: — Я просто устала от супа! Ещё и из того, что по мешкам завалялось… — Завтра будем уже в столице, и там — питайся чем угодно. Но пока что наш повар я. И я, между прочим, очень старался сделать из этой горстки огрызков что-то стоящее! Джош казался настолько оскорблённым в лучших чувствах, что даже немного пробивало на смех. Уж больно он паясничал! — Уверен, суп вышел чудесным, — мягко приободрил его Колин. — Мне тоже постоянно приходилось готовить из того, что есть. Напоминает о доме. Мне будет… не хватать этого… От его слов Лиз немного замялась. И правда, когда ещё они смогут посидеть у костра, питаясь всякой всячиной и травя байки? Приключение подходит к концу, уходит эпоха. Оттого эльфийка выдохнула, преисполнившись воодушевлением: — Ты прав. Есть в этом что-то… Посему, Иодором клянусь, не лягу спать, пока не умну по крайней мере четыре тарелки! Походная похлёбка, жди меня! Она рванула по берегу в сторону лагеря, чуть ли не роняя ботинки. Сопровождаемая одними лишь недоумёнными взглядами. — Четыре тарелки! Как будто ей кто-то даст! Как только такая тощая девчонка может быть такой прожорливой?.. — проворчал Джош себе под нос, вызвав у Колина только сочувственную улыбку. Всё-таки, когда он что-то бубнил себе под нос, задумчиво и беззлобно, было в нём какое-то особое очарование. Суп и правда был вкусным. Четыре тарелки, конечно, Лиз никто не дал, но три она умяла за милую душу. Впору было подивиться её наглости: тот же Колин едва бы решился взять себе больше одной, если бы Джош настойчиво не предлагал бы добавки. Впрочем, не то чтобы об этом жалел. Вечер казался особенно дивным. Валежник в костре приятно потрескивал, на небе одна за другой загорались сверкающие звезды. Ребята, как и обычно, задиристо спорили о всяких глупостях, скандируя наперебой. Лиз хихикала, отпивая из кружки пенный эль, Логрок ухмылялся, глядя пронзительно и коварно. Джош же мило дулся, споря о чём-то с показной небрежностью. Но невооружённым взглядом было видно: глаза его смеялись. А само естество — светилось ярче летнего солнца. И свечение то грело душу сильнее всякого существующего в мире тепла. Колин верил в любовь однажды. Но было это так давно, что уже успело забыться, покрыться пылью, точно ненужная никому книга. Все эти сказки про высокие чувства и жертвенность ведь так и оставались сказками. В жизни всё было куда более грязным, больным… Видя, как ведут себя люди, чувствуя, сколько кипит в них похоти, алчности и эгоизма, повторяя раз за разом одни и те же циничные мантры, Колин верить перестал. Наверное, оно было к лучшему. Не нужно было обманывать себя, тешить бесплодными надеждами… но отчего-то в то же время душу так и продолжала снедать горькая тоска. Та, что проросла в нём корнями, словно хилое древо. Та, кою нельзя было выкорчевать ни самовнушением, ни молитвами. И вот, спустя много-много лет, древо это вдруг расцвело — цветами дивными, душистыми, самыми прекрасными, что только могут быть в мире. И Колин совершенно не знал, что ему с этим делать. Джошуа Фанштайн… Будь он цветком, Колин лелеял бы его, будто заботливый садовник. Будь он кораблём — был бы его океаном… Будь он мухой, выпил бы его досуха. Знал бы Колин в тот злополучный день, что будет питать к этому странному некроманту столь сильные и противоречивые чувства, в жизни не согласился бы на поручение Йевены. Сбежал бы куда подальше, принял бы её крики и бичевание… Всё, что угодно было лучше, чем это. Но что теперь думать? Уже ничего не изменить. И ныне мог только стиснуть зубы и терпеть, когда становилось невыносимо плохо… и чертовски хорошо одновременно. Он часто слышал, что любовь — есть страдание, и только закатывал глаза в те мгновенья. К чему быть с тем, кто тебя мучит? Отчего не дорожить собой больше, чем презренной душонкой, на тебя посягающей? Он осознал, насколько был наивен лишь недавно. Ведь понял, что не видел за своими крайностями истины. Ибо что Джош, что его чувства не несли и капли той боли, что Колин причинял себе сам. И право, стоило лишь на миг заглянуть в этот бездонный колодец сомнений и противоречий, как пути назад уже не было. Оставалось лишь провалиться в него с головой, смакуя каждую колкую мысль с особой, маниакальной жестокостью. «Неужели ты и впрямь думаешь, что заинтересовал его? Не глупи! Ежели он и был добр к тебе, то лишь из жалости! Или из дурного умысла!» Дикая помесь речей тётушки Йены и собственных домыслов всплывала в голове в каждый момент сомнения. Но этой ночью, пока Колин, не в силах сомкнуть глаз, ворочался в своём спальном мешке — образ ведьмы вставал перед глазами уж слишком отчётливо, а слова — сквозили особенной жестокостью. «Мужчинам нужно только одно, и ты знаешь это! Все они одинаковы — все до единого! Порочные, алчные звери, ненасытные до плоти! По-твоему, его волнует что-то ещё?» Колин выдохнул полной грудью, бессмысленно уставившись в землю. Едва было он провалился в сон, как тревога тут же вытащила его за шкирку, точно нашкодившего котёнка. Откуда-то снизу слышался раскатистый храп Логрока. Лиз чуть поодаль мирно сопела, тихонько постанывая. Один лишь он так и продолжал барахтаться в состоянии усталой полудрёмы, каждый миг страшась вновь вернуться в непроглядный кошмар. «Ты бы и знать его не знал, если бы не наше дело! Помни, зачем он нам! Этот некромант — лишь пешка в затеянной Богиней игре! И именно ты был тем, кто привёл его на поле! Как думаешь, обрадуется он, когда узнает, что именно ты был тем, кто похитил камень-телепорт из-под его носа? Что именно ты вовлёк его в нашу игру, обрубив все пути отступления? Ты выстроил вокруг него сказочный мир, зиждущийся на лжи и обмане… И как же больно будет, когда всё это обратится в ничто…» Не в силах больше выносить мыслей, что жгли и калечили хуже огня, Колин поднялся на ноги. Наскоро вытерев холодный от пота лоб, он отхлебнул воды из фляги. Её приятная прохлада отрезвляла, и стало хоть немного, но легче. Отчего-то в сердце закрылось чувство, будто что-то не так, и, как следует оглянувшись по сторонам, он понял, что именно. Сердце невольно кольнуло. Джоша в лагере не было. И куда, интересно, он мог запропаститься?.. Накинув плащ, Колин направился в единственное место, куда тот мог бы пойти. Ему в любом случае стоило проветрить голову. Лишь бы избавиться ото всех этих навязчивых мыслей. Ночной лес был тёмным и полным шорохов. Благо, до берега было идти совсем недалеко — всего каких-то пару минут, и уже показался просвет. Огромный, бледный Мардус озарял тёмное небо, усыпанное россыпью звёзд. Свет его разливался в воздухе мягким свечением, а воду делал похожей на гладкое, чёрное зеркало. Но мерцало близ воды и нечто иное — маленький, тёплый огонёк, парил в воздухе, освещая окружение, будто одинокая свеча. И в нём отчётливо было видно его. Тонкий, изящный силуэт, обласканный лунным сиянием… До чего дивно. Джош сидел на камне у самой границы воды, задумчиво всматриваясь куда-то вдаль. Босой, в одном лишь исподнем… Настолько выглядел притом умиротворённым, что жрец не сразу решился подойти. А как всё же подошёл — очевидно, застал некроманта врасплох. — Колин?.. — он удивлённо округлил глаза, но после радостно улыбнулся. — Привет… потерял меня? — Вот ещё… Я был уверен, что ты здесь, — юноша фыркнул с демонстративным пренебрежением, но тут же сконфужено подметил. — Во всяком случае, я на это надеялся… Не хотелось бы, чтобы ты бесследно растворился в темноте, и слова никому не сказав. Так невежливо! Улыбка Джоша стала шире. Нахальнее. Да и вообще лучился он в тот миг таким задором, от которого внутренняя гордость сперва трескалась на осколки, а после — плавилась, заставляя всё нутро дрожать. Но вида Колин, разумеется, не подавал. — И впрямь… Это было бы совершенно не по-джентльменски. Как хорошо, что ты взял на себя смелость отыскать мою блудную душу и спасти от горестного одиночества! Тебе тоже не спится? — прекратил паясничать некромант, вновь зазвучав мягко, как морской бриз. Колин беззвучно кивнул. Тогда Фанштайн подвинулся, легонько похлопал ладонью по камню, как бы говоря «присаживайся». Приглашение Колин принял, немного неловко плюхнувшись рядом. Не особо удобное место Джош выбрал для посиделок — камень был неровным и узким. Зато располагался близко к воде. Так что, стянув сапоги, можно было наслаждаться её ласковой, приятной прохладой. Когда он взглянул на графа, понял, что смотрит тот куда-то за горизонт. Туда, где горел множеством тёплых огней, раскинувшийся по всему берегу город… — Волнуешься перед завтрашним днём? — Честно говоря, очень… — Джош отвлёкся от созерцания, опустив глаза, к воде. — Не знаю, чего ожидать… Не знаю, стоит ли вообще чего-то ожидать. Наверное, нет. Так было бы куда проще… Но всё же никак не могу перестать об этом думать! — он досадливо фыркнул. — В общем, всё как обычно. Ты же знаешь, я… — Пытаешься наперёд продумать каждый свой шаг? Да, знаю, — Колин кокетливо улыбнулся. — Но разве есть тебе нужда волноваться? Твой срок ещё не истёк, а мы, считай, уже на месте. Можно уже дышать спокойно, разве нет? — Учитывая все мои прошлые злоключения? Сомневаюсь. Хотя у меня и без того множество поводов волноваться. Ихариус вряд ли будет рад, что я возился с его заданием так долго. Ежели не вздёрнет меня на месте за вопиющее промедление, уж точно придумает что похуже. Не говоря уже о том, что беспокоят его виды на Лиз… — он тряхнул головой, точно пытаясь выкинуть из неё дурные мысли. Ехидство Колина сошло на нет, и одномоментно обратилось в тревогу. — Он ведь не говорил, что собирается с ней делать… так ведь? — Если бы я только знал! Надеюсь только, что его «доставить живой и невредимой» не закончится в тот же миг, как она окажется у него. Никогда не думал, что это скажу, но если она из-за меня пострадает… никогда себя не прощу, — он поджал губы, рвано выдохнув. После чего едва заметно, грустно ухмыльнулся. — Вообще никогда и помыслить не мог, что окажусь на таком вот распутье… Забавно. Скажи мне кто сразу после Хорлона, что буду вспоминать этот месяц с теплотой — право, не почурался бы придушить! Уверен, что прыгаю из одного безумия в другое. Ещё предстоит отыскать Буне, выследить Свежевательницу, разобраться с Советом… Понятия не имею, что и как. Пока мы были в пути, кругом был кавардак, но всё же… он успел стать мне даже родным. Оттого грустно, что всё кончается… — Понимаю… — Колин кротко кивнул. Невольно сцепил пальцы в замок, точно собираясь с мыслями. — Скажи, ты… хотел бы не возвращаться? — Хочешь сказать… совсем? — некромант удивился его вопросу, но тут же погрузился в размышления. — Может, отчасти. В глубине души. Но… нет, это абсурд! — он нервно рассмеялся. — При всех недостатках моей дурацкой жизни по крайней мере для меня есть в ней место. Хоть какая-то определённость. Тихая гавань, куда можно вернуться. Какая-то роль, в конце концов… не уверен, что смогу жить, как тот же Логрок. В вечном скитании, без связей, без смысла. Я… слишком привязан к тому, что у меня есть. Пускай даже это и немного… Удивительно, но Колин понимал. Наверное, даже слишком хорошо… Ибо сам сейчас по злому року был брошен на произвол судьбы. Отрезан от всего, что имел. От всего, что приносило в его жизнь хоть какой-то смысл. И право, не пожелал бы никому такой незавидной участи. Снедающей неопределённости, давящей и грозящейся поглотить душу целиком. Джошу и впрямь будет лучше в столице. Сиять огранённым алмазом среди знати и покорять сердца. Пускай в неволе, но на своём месте. В обстановке родной и привычной сердцу. И кто знает… может, всё, что случилось за этот месяц, однажды будет вызывать у Фанштайна лишь горький укол сожаления? Покажется лихорадочным сном, от которого только в радость проснуться? Может… и сам Колин тоже? Из невесёлых размышлений его вывел голос Джоша, решившего вдруг продолжить свои рассуждения: — Знаешь… несмотря на всё, я даже счастлив. В конце концов, я наконец-то вернулся домой! После всего, что было, после всех раз, когда я был на волосок от смерти… что может быть лучше? — он вдруг обернулся к нему, улыбнувшись как-то особенно чувственно. — Хотя… беру свои слова назад. Кое-что определённо есть. Колин вскинул бровь, поспешив скрыть внутренние сомнения за показной игривостью: — М-м? И что же это? Не скрывая лукавства, некромант вдруг подвинулся чуть ближе. Пальцы его вдруг легли нефилиму на ладонь. Так нежно, но притом ловко огладили его кожу, заставляя сердце ускорить свой ритм. — То, что я вернулся с тобой… — прошептал он, заглядывая жрецу прямо в глаза. — Уж что, а это — самая дивная из всех наград. — Какая грубая лесть, — юноша вздёрнул нос, фыркнув с показной небрежностью. Отчаянно пытаясь скрыть волнительную дрожь, охватившую тело что от нежных слов, что от касания мягкой, тёплой ладони. — Вовсе нет. Чистая правда, — не купившись на его холодность, Джош только усилил напор, бережно повернув на себя его подбородок. Невольно заставив нефилима обратить на него всё своё внимание. — Колин, я… думаю о тебе. Постоянно. Честно сказать, если бы не ты, не знаю, где я был бы сейчас… Гнил бы вместе с Крайном, полагаю? «Нет. Ты давно был бы дома. В тепле и спокойствии. Без необходимости переживать, что же будет завтра…» — колкая мысль прошила нутро настолько больно, что мирвалиту пришлось прикусить губу, только бы удержать её в себе. Он и без того в последнее время снедал себя виной, но чтобы чувствовать её настолько остро… Наверное, то было с ним впервые. Его хмурость Джош воспринял по-своему — улыбнулся ему так нежно, что сердце невольно затрепетало. — Я хочу сказать… пускай мы с тобой знакомы не так уж и долго, ты очень много для меня значишь. Я очень давно не ощущал такого… даже теперь сомневаюсь, ощущал ли когда-то вообще. Как видишь, когда ты рядом, даже слов толком не могу связать! — он добродушно рассмеялся. — Может, это немного поспешно… Но в самом деле я никогда ни в чём не был так уверен, как сейчас. Колин бегал взглядом по его рубашке, так и не решаясь толком остановить взор на его лице. Слишком ярко. Слишком много эмоций. Чувства, что нельзя выплеснуть, желания, что нельзя подавить… В конце концов он выдохнул — робко, почти что обречённо: — Ты ведь не стал бы… давать мне надежду зазря? Правда? — Конечно, нет! Клянусь, я говорю от чистого сердца. И от слов своих никогда не откажусь. Обещаю тебе. Он говорил так проникновенно и искренне. Любой другой бы уже давно отбросил бы всякие сомнения, но Колин… нет, он до последнего не верил. Разве могут столь дивные слова быть обращены к нему? Разве мог Джош, такой чудесный и совершенный, выбрать именно его? Нет, это звучало, как сон. Красочный, волшебный спектакль, концовка которого сулила лишь разочарование и крах. Но всё же его слов хватило, чтобы перевязать сомнения тугим узлом. Пускай непрочно и ненадолго, но всё-таки заткнуть их хоть на одну единственную секунду. — Обещаниями сыт не будешь, знаешь?.. — он растянул губы в лисьей ухмылке, взглянув на графа из-под опущенных ресниц. — Много лично ты знаешь людей, что их держат? — Не слишком. Но мне ничто не мешает быть первым. И как только Джошу всегда удаётся с такой лёгкостью парировать его колкости? Ещё и с такой уверенностью? Просто немыслимо! А ведь он уже был первым. И тем, кто зашёл настолько далеко, и тем, кому удалось привести Колина в такое исступление… Это восхищало, но одновременно и жутко бесило. Каков же всё-таки нахал! — И всё же… пока это только слова. — И правда, — некромант заговорщически улыбнулся. — Но кто сказал, что я собираюсь останавливаться на этом? Между прочим, я долгое время лелеял… определённые надежды. И намерен привести свои планы в исполнение, как только мне представится такой шанс. — О чём ты? — его загадочные речи заставили Колина непонимающе хлопнуть глазами. — О, ни о чём таком. Просто подумал, что, коли учесть нашу с тобой историю, у нас почти что не было времени познакомиться поближе. Провести время в атмосфере спокойной и располагающей к романтике. Я мог бы вывести тебя в свет, показать столицу… Что скажешь? Окажешь мне честь? Признаться, в тот самый миг Колин совершенно опешил. Это что… приглашение на свидание? — Ох… так ты всё-таки вспомнил, что задолжал мне завтрак? — он постарался скрыть оторопь за лукавой ухмылкой. — А я уже было утратил всякую надежду! — О нет, я об этом помню. И не только об этом, — загадочно добавил Джош, так и продолжив сиять уверенностью. — Так что же? Он ведь не отстанет так просто, да? В самом деле, какая-то особенно наивная половина Колина прямо сейчас прыгала от счастья. Вторая же — терзалась сомнениями, будучи в ужасе от перспектив. Это всё было слишком уж быстро, слишком внезапно… Он совершенно растерялся и не знал, что делать. Ему приходилось соглашаться на всяческие предложения мужчин, а после — показывать истинное нутро, использовать их в своих эгоистичных целях. Но впервые он лицом к лицу столкнулся с тем, кто искренне хотел его порадовать. И впервые ощутил такое желание сам. Оттого ощущение собственной неправильности и недостойности стало только острее. — Я… не знаю, — с искренней нерешительностью выдохнул он, потупив глаза. — Я, наверное, не самый лучший спутник для выхода в свет… Ты так не думаешь? — Почему же? — чутко спросил некромант. — Будто бы мало причин… Гордый представитель знатного рода на свидании с другим мужчиной? Стоит кому узнать, боюсь даже представить, как это отразится на твоей репутации… — Но мы ведь не дадим повод никому помыслить ни о чём таком. Мы просто два близких приятеля, наслаждающихся обществом друг друга, ничего более, — Джош сказал это таким будничным тоном, что Колин и сам ненадолго засомневался. Однако хитрая искра в глазах всё-таки выдала Фанштайна с потрохами. — Не волнуйся. Знаешь, сколько лордов целовали своих фаворитов прилюдно и выходили сухими из воды? Могу лишь сказать, что их достаточно. Но, так или иначе, я ни в коем случае не буду ставить тебя в неудобное положение. И никому не позволю помыслить лишнего, даю тебе слово. Признаться, Колин волновался скорее за Джоша, чем за себя. К чему вообще ему печься о своей шкуре? Он ведь никто и звать его никак, чужак без имени, да и только. А вот Джош… если бы из-за него у того были бы неприятности, Колин бы никогда себе не простил. — Ты… точно уверен, что хочешь этого? Провести время не с какой-нибудь очаровательной девушкой, а… со мной? — он произнёс это так, будто бы сам не верил в то, что говорит. В самом деле, это и впрямь казалось вымыслом. Далёкой, точно звёзды, мечтой, которая вдруг стала реальностью. — Конечно! Что заставляет тебя сомневаться? Нефилим долгое время молчал, не зная, стоит ли озвучивать гадкую, уничижительную мысль, что никак не прекращала крутиться у него в голове. Но в конце концов под пытливым взглядом Джоша сдался, заговорив, правда, как-то совсем тихо: — То, что я недостаточно хорош для тебя… От столь неожиданного заявления граф откровенно опешил. — Колин! Конечно же, нет! Как ты можешь так говорить? Юноша досадливо фыркнул: — Хочешь сказать, будто это неправда? — Разумеется, это неправда! — выдохнул Джош в сердцах. Улыбка его сделалась невероятно ласковой, и он зашептал так чутко, что сердце невольно пропустило удар. — Не понимаю, как ты мог даже помыслить о таком… Ты ведь такой чудесный! Милый, добрый… И потрясающе красивый, к тому же. Слова его заставляли сердце таять, а мозги — плавиться. И всё же гложущие душу сомнения так просто не сдаваться не собирались. — Очень сомневаюсь. Особенно насчёт последнего. — И очень зря. Уверен, если бы ты мог видеть себя в зеркало, то не раздумывая со мной согласился бы… — Оу? Неужели? — признаться, слова его Колина заинтриговали. Оттого, нахально улыбнувшись, он навострил уши. — В таком случае, отчего бы тебе не побыть моим зеркалом? Расскажи, что видишь, и, если твоя лесть придётся мне по душе, может, и соглашусь. — Лесть? Ах, милый мой, как же сильно ты недооцениваешь, что искренность моих чувств, что свою красоту! — буквально всё естество Джоша залучилось азартом. Предложение явно пришлось ему по душе. — Что же, давай попробуем. Некромант склонился к нему в предвкушении с выражением даже малость хищническим. Последний раз, когда они были друг к другу так близко, случился их первый поцелуй. Оттого Колин невольно замер с волнительной надеждой в глазах. Озабоченно прикусив губу, Джош скользил хитрым взглядом по его лицу, вглядываясь в каждую мелкую деталь. И от увиденного, кажется, у него захватывало дух. — Хм, с чего бы начать… — пробормотал он почти что одними губами, после чего выразительно стрельнул в него глазами. — У тебя очень правильная, нежная форма лица. В основном за счёт мягких щёчек. — То есть я щекастый? — Колин посмурнел, недовольно изогнув бровь. — Ты прелестный! — некромант не выдержал и расхохотался от того, как смешно жрец надулся. — У тебя красивое, здоровое личико. — Здоровое, значит? — нефилим насупился ещё больше, забавно поморщив нос. — Что же тогда не «широкое» или «отъетое»?.. — Такое, какое и должно быть. Потому что твоё. А значит — самое красивое, — прошептал Фанштайн, игриво пробежавшись пальчиком от скулы до края челюсти, едва дразня нежную кожу. Удовлетворённый формулировкой Колин тут же подтаял, перестав корчить обиду. — Такое же, как и глаза… — Вот как? Многие с тобой поспорили бы. Один тип как-то сказал, что они у меня, как у дохлой рыбы. Тогда я выколол его глаза, чтобы мой неприглядный вид более не тяготил его взор, — Колин маниакально распахнул очи и жутковато ухмыльнулся. Углядев на себе неверящий взгляд Джоша, однако, заулыбался, как и прежде, мягко. — Шучу. Даже не напугался! И как ты только меня раскусил? На самом деле, я зло посмотрел ему вслед. Это будет ему уроком! — Ты почти что провёл меня. Почти, — Джош не смог сдержать нахальной улыбки не то от осознания, что старые приёмчики нефилима перестали на него работать, не то от того, каким в самом деле милым он был под всей этой маской напускной жути. Впрочем, как клещ, уцепился за возможность и дальше поворковать над ним, рассматривая поближе, оттого не дал жрецу вставить и слова. — Но продолжим! У нас ещё много работы! — Я весь внимание… — У тебя очень аккуратные, красивые брови. И, что удивительно, не седые, в отличие от волос. — Какое преступление! Зовите городскую стражу! — И ресницы тоже. Чёрные-пречёрные. И очень пушистые. Это… невероятно красиво, — Джош на миг замер, заглянув Колину прямо в глаза, после чего принялся спускаться ниже. — Очень милый, курносый носик, который ты так любишь забавно морщить. Аккуратные губы, совсем чуть-чуть розоватые. Вообще ты довольно бледненький, знаешь? Тебе бы кушать лучше да почаще на свежем воздухе бывать… — Кушаю я и так отлично, спасибо. Да и со свежим воздухом, в свете последних обстоятельств, ни на секунду не расстаюсь, — проворчал Колин, буквально вспыхнув от смущения. — Так на чём мы там остановились? — На моих комплиментах, на которые ты, как ясно дал понять, совершенно не падок, — счастливо заулыбался граф, с огромным удовольствием продолжив свои любования. — И твоих милых ушках. Светлых ровных зубах. Чарующей улыбке… И симпатичных ямочках на щеках. — Пф. Вовсе у меня нет ямочек… — Есть. Когда широко улыбаешься. Или смеёшься, — Джош вздохнул восхищённо и крайне мечтательно. — Линия челюсти очень нежная. Кожа гладкая, словно шёлк, без всяких рубцов, почти что фарфоровая. Разве что нос веснушками немного усыпан, но это так мило… Волосы чудесно обрамляют лицо… Колин, ты… безумно красив. Теперь готов мне поверить? — Даже если и так… тут нет ни капли моей заслуги! Это всё проклятое нефилимское наследие… — начал было язвить юноша, но пересёкшись с Джошем взглядом совершенно потерялся, неверяще и заворожённо утопая его глазах. — Нет. Просто это ты. Такой, какой есть. Самый хороший, чудный… и мой. Последнее слово он едва ли не промурчал, приятно щекотя горячим дыханием ухо. После чего притянул к себе, удобно обхватив руками его поясницу. Колин аж потерялся, не зная, возмутиться такой наглости, или же просто поддаться искушению, позволив себе утонуть в его объятьях. — Не припомню, чтобы становился «твоим»… — проворчал он, однако даже и не подумал скинуть чужие руки. — Я даже на свидание с тобой ещё не соглашался, а ты… Наглец! Знал бы я раньше, что ты такой бесстыжий, никогда бы не… — Я так соскучился по тебе… — прошептал вдруг Джош. Так неожиданно чувственно и интимно, будто бы и не замечая ничего, кроме него. Погрузившись в ощущения с головой. — Видеть тебя, но не иметь возможности прикоснуться… просто невыносимо. Все эти дни с момента нашего поцелуя, я просто… мечтал тебя обнять. И рассчитываю впредь делать это каждый день. — Вот об этом я и говорю! Не слишком ли многого ты хочешь? Что дальше? Будем ходить, держась за руки? Придумывать друг другу милые прозвища? Возмутительно! — Ты так категоричен! Я бы даже расстроился… если бы не знал, что уже завлёк тебя. — Какое смелое заявление! — Колин наигранно ахнул. — И что же натолкнуло тебя на такую вопиюще абсурдную мысль? — Совершенно точно не твой лёгкий румянец. И не быстро бьющееся сердечко. И разумеется, не тот скромный факт, что ты, кажется, совершенно не против моих возмутительных объятий. Жрец, только было устроившийся поудобнее, уткнувшись щекой в его плечо, показательно фыркнул: — Вовсе это ничего не значит. Просто… прохладно. — Да. Так прохладно, что даже вода не успела остыть… — Тс-с-с. Ни слова больше, и я согласен подумать. — И-и? Колин встрепенулся, подняв на некроманта глаза. Настолько тот был сейчас вопиюще нахальным, что невольно хотелось дать ему затрещину… после чего влюбиться по уши. Снова. — И я пойду с тобой на свидание! Если это правда то, чего ты хочешь… — Ты лучший! — не успел нефилим даже договорить, как был вновь стиснут в объятьях, да с такой силой, что едва сумел сделать вдох. Ещё и легонько поцелован в седую макушку, вынужденный окончательно потерять дар речи. — Спасибо тебе! Не знаю, как сложатся обстоятельства, но как только у меня выдастся свободный вечер… Клянусь, я сделаю всё, чтобы он был незабываемым! Спасибо?.. Колин про себя горько усмехнулся. Уж кому, а Джошу точно не стоит его благодарить… Нет, это ему впору было ползать у него в ногах, вымаливая на коленях любой жест внимания. Вся эта показная гордость… к чему она, если сам для себя он уже всё решил? Но Колин не умел по-другому. Ибо, казалось, стоит ему дать слабину, позволить маске попросту треснуть, и дороги назад уже не будет. А он так и останется с сердцем нараспашку. Хрупкий. Уязвимый. Глупый. И хватит одного лишь удара, чтобы переломить его пополам. Уничтожить.