Идеология поглощения

Очередной трактир… Все они были на один фасад. Усталые путники, пьяные проходимцы, мужчины, ищущие утехи, и женщины, их продающие. Шум, гам, суета, вонь, холодные постели и еда разной степени паршивости. Место, где можно отыскать убежище на одну ночь, вновь ощутить себя человеком. Но для таких, как он, это было нечто большее. Охотничьи угодья, где хищники, сами того не подозревая, становились дичью. — Ну привет, золотце! Смотрю, ты весь вечер взгляда от меня не отрываешь! Ну-ну, не стоит тупить взор: я ведь чувствую, меж нами проскочила искра! Обыкновенно Колину ничего и делать не надо было. Просто приходить, сидеть и ужинать в своё удовольствие, покуда очередная рыбка не клюнет на приманку. Все они были одинаковы: самопровозглашённые недообольстители, думающие, что нашли лёгкую добычу. И забывающие, что всегда найдётся рыба покрупнее. Этот ничем не отличался. Излишне громкий и бахвалистый с сальной, неуютной ухмылкой, не сходящей с губ, хотя и одетый куда лучше здешних завсегдатаев. Лица его, конечно, Колин не видел, но вот его нутро отдавало желчью и тухлым смрадом. С тех пор, как на него снизошло благословение Мирвалы и он стал видеть мир так, прошло уже почти десять лет. И жрец многое успел понять. Научился читать с одного взора что потаённые эмоции людей, что их натуру. Полезный инструмент для выживания в мире лицемерия и лжи. И он стоил своей цены. Пусть даже ею были жуткие образы, ночные кошмары и тоска по настоящим человеческим лицам… — Как твоё имя, душенька? — подсевший к нему бард, что ещё какую-то минуту назад бренчал на сцене какую-то незамысловатую мелодию, ухмыльнулся ему нагло и бесцеремонно. — Признаться, никогда ещё не видел мужчин столь дивной наружности! Ты будто снегопад в ненастную, зимнюю ночь! — Я… Колин, господин. — Колин! Какое прекрасное имя! Утончённое… Как, видно, и твой слух! Тебя ведь завлёк мой перформанс, не так ли? Что же, неудивительно, — мужчина довольно рассмеялся, деловито закинув ногу на ногу. — Недаром ведь меня прозвали Оливером Сладкоголосым! Ты, наверное, слышал обо мне? Боюсь, что я, что мой талант так часто становимся предметом сплетен, что даже неловко! Эй, трактирщик, налей-ка нам с моим добрым другом ещё вина! — крикливо распорядился он, после чего сбавил тон. — Он прямо умолял меня играть сегодня в зале, представляешь? Разумеется, мои услуги недёшевы, но, как ты мог слышать — стоят каждой монеты. И оттого могу себе позволить угостить такого очаровательного юношу! — О, благодарю вас, господин! Вы так любезны! — нефилим картинно засмущался, хлопнув длинными ресницами. — Ваша музыка и впрямь чудесна! Никогда не слышал, чтобы кто-то колдовал над лютней столь же искусно! Скорее уж, издевался. И впрямь, какой выискался талант! Исключительным в этом барде было только эго — так сильно то жаждало внимания, что впитывало в себя любую несусветную глупость! Насколько же надо быть уверенным в собственной исключительности? Колину ведь даже и делать ничего не приходилось, только поддакивать, да глядеть, как строит этот тип из ничего воздушные замки. Хи-хи, ну и пусть. Так даже лучше, в самом деле. И куда забавнее. Разговор шёл как-то сам по себе: Оливер всё болтал и болтал, то и дело прикладываясь к кружке. Колин же пил мало, с долей отвращения косясь на местные кислые помои. Только и делал, что улыбался и кивал, покуда с хищнической расчётливостью продумывал, что будет после. Оценивал каждую побрякушку, что свисала у барда с пояса. За каких-то жалких десять лет он превратился из невинного мальчишки, кривящего душой от необходимости брать чужое, в беспринципного ворюгу. Прожженного циника без крупицы сомнения и жалости за душой. Это ведь должно было когда-нибудь произойти. В конце концов, с вышины уже прожитых годов Колин понял, что Йевена была права. По-другому им в мире просто не выжить. И надо быть сильнее и хитрее других, чтобы урвать своё место под солнцем. Но всё же у юноши были принципы. Никаких женщин, детей и стариков — хотя и среди последних порой встречались люди чёрствые и сварливые. Нет, Колин обирал только мужчин, да и то исключительно негодяев. Помогала в этом его способность чувствовать искры человеческой сути. А ещё простая наблюдательность. И определённая толика удачи. Иногда он выслеживал добычу долго, а иногда это происходило спонтанно. Как вот сейчас, например: этот мужлан производил на него крайне гадкое впечатление. Наглый, льстивый, охамевший настолько, что уже успел прилипнуть ко всем женщинам в трактире, но притом такой жалкий, что даже шлюхи над ним посмеивались. Отчего б не попытать счастья? Тем паче, он сам пришёл к нему в руки, практически умолял усыпить себя с помощью магии да забрать все ценности! — Поч-чему бы нам не пойти наверх, м-м-м? — промурчал Оливер ему на ухо, уже еле ворочая языком. — Я бы сейчас не отказался… ну ты понимаешь! Чтоб кто-нибудь поднастроил мой инструмент, хе-хе… Неясно отчего Колина передёрнуло больше: от столь пошлой, банальной метафоры или от потной ладони, устроившейся у него на пояснице. И всё же нашёл в себе силы томно вздохнуть, пьяненько закатив глаза. Пускай думает, что он уже навеселе и совсем беспомощен — тем эффектнее будет сюрприз. Наверх он поднимался медленно, со стоическим терпением выдерживая висящую на себе пьяную тушу и её распутные ручонки, так и норовящие ухватить за что поунизительней. Картина, где собственные пальцы втыкали по игле барду под ногти за каждое совершённое им посягательство, вставала перед взглядом всё отчётливее и отчётливее. Комната Оливера встретила их смрадом спирта и протухшего семени, тишиной и неприятной полутьмой. И, не успел юноша даже попытаться взять ситуацию в свои руки, с самого порога оказался отпихнут в сторону кровати одним выверенным ударом, неловко плюхнувшись на засаленную перину. — Так… подож-жди… Надо отлить. Только чур не убегать никуда! Ладненько?.. — уже плохо ворочавший языком бард, постарался выдавить из себя лыбу. Колин кивнул, так и продолжив растягивать губы в самой глупой и сладострастной ухмылке, на которую только был способен. Разумеется, как только закрылась дверь, и следа от неё не осталось. Он поднялся с кровати, начав оглядывать покои взглядом хищной птицы. Признаться, здесь было пустовато. Сиротливо сжавшаяся в углу запасная лютня, грязные простыни, раскиданные бутылки и заваленный скомканной бумагой стол… Совсем это не подходило к шитому золотыми нитями атласному пиджаку, золотому кольцу с гранатом и кожаным сапожкам на высоком каблуке, коими Оливер козырял при каждой возможности. Сразу видно, бард — сверкающая, начищенная наружность, а за душой — ничего. Пара неказистых строф, дыра в кармане да вылизанная досуха бутылка. Жалкое зрелище. Но ведь что-то да можно с него взять, так ведь? Помимо одёжки и колечка? Колин кружил по комнате, бегло осматривая каждый укромный уголок. Пыль, мышиные испражнения, грязные женские панталоны, припрятанные, точно охотничий трофей… Ничего интересного. Взгляд сам собой опустился на стол, а глаза заскользили по дряхлому пергаменту. А после — впились в него ржавым гвоздём, впиваясь в каждую строку со всё пущим остервенением. Так он женат… Проклятье! Это понимание изменило всё на корню. Колин надеялся быстро сделать своё дело, забрать пару побрякушек и исчезнуть в густом тумане улиц, мечтая смыть следы чужих ладоней на коже. Притвориться, точно бы этого вечера и не было вовсе. Но намёк на азарт сменился острой, всепоглощающей злостью. Обидой за женщину, кою он и не видел вовсе. И клубящимся на самых задворках разума экстазом. Необъяснимым. Пугающим. Но… привычным. Накатывающим, словно волна, приносящим с собой одновременно насыщение и голод. Петли скрипнули резко, точно перерезанная струна. Оливер сделал пару шагов внутрь, уставившись на опустелую кровать с тупой растерянностью. — Ты долго. Я скучал. Громко хлопнула дверь. Колин возник перед ним, будто призрак из пугающей темноты. Даже не сдерживая улыбки хищнической. Опасной, точно лезвие, приставленное к горлу. Бард ругнулся с перепугу, но тут же залился неловким хохотом. — Фу-у-ух! Ах ты, маленький… Напугал меня! А ты любишь устраивать сюрпризы, д-да? Пусть даже он смеялся, а спирт затуманивал его взгляд, жрец отчётливо видел это. Страх, проклюнувшийся сквозь густую, алкогольную пелену. И, право, он распалял. Опьянял куда сильнее здешнего пойла. — О, это точно… — Колин опустил глаза с ангельской невинностью, но улыбка тут же заиграла нахальством. Щёлкнул дверным засовом и сделал шаг, ограждая Оливера от двери. Бежать было некуда. — На самом деле даже очень… Хочешь, покажу кое-что? Глаза мужчины зажглись похотью. Естественно, он хотел. Пусть даже он был куда выше, одного толчка хватило, чтобы пьяное тело беспомощно распласталось на кровати. Колин оседлал его, прижав к кровати бёдрами, навис над ним зловещим силуэтом. Глаза обоих лучились предвкушением, но если Оливер предвкушал удовольствие плотское, то Колин — вожделел чего-то совершенно иного. Он скинул с головы капюшон, позволив волосам рассыпаться водопадом до самых плеч. Узелок за узелком развязал перевязки плаща, позволив ему просто скатиться по спине. Игриво пробежался пальцами по пуговицам жилета, но с дальнейшими действиями не торопился, подождав, пока голодное нетерпение в глазах Оливера вспыхнет неконтролируемым пожаром. — Закрой глаза… — мурлыкнул он, сладострастно прикусывая губу. — Только чур не подглядывать! Мужчина тяжко и шумно выдохнул и послушно зажмурился в улыбке предвкушающей. До глупого радостной. Что же… у Колина и впрямь был для него сюрприз. Вместо обещанной пуговицы пальцы потянулись к позолоченной брошке, сидящей на груди. «Подарок» от одного из таких ухажёров. Изящный мотылёк с глазами-жемчужинами. Дивное создание, тянущееся к свету… Колин находил их столь же восхитительными, сколь и далёкими. Во всех смыслах другими. Ибо пока они тянулись к солнцу, он предпочитал прятаться в тенях. Пока порхали над полями, питаясь нектаром — охотился на живых, оплетал и увлекал в свои сети. Не насекомое… Паук. Игла с лёгкостью вышла из плотной ткани. Острие блеснуло в робком мерцании свечи. Прежде чем впиться под кожу. Войти в мышцы. Пронзить тело болью и излиться из колотой раны сочной каплей крови. Алая, точно рубин, она полнела и расцветала, покуда не обратилась струёй. Порочным следом, стекающим вниз по запястью на белоснежный рукав рубашки. Яд и благословение, смешанные воедино. Панацея и самая смертоносная чума. И лишь сдавленный, сорвавшийся с губ всхлип стал свидетельством их высвобождения. Больно. Грязно. Но таково было его бремя. И оно стоило своей цены. Веки Оливера дрогнули, но глаза так и не открылись. Дыхание ослабело, кожа сделалась бледной. Он погрузился глубокую летаргию — недолгую, но болезненную. Дал Колину как раз достаточно для того, чтобы забрать всё, что только приглянется его душе, и отправиться на все четыре стороны. И нефилим, безусловно, так бы и сделал… если бы не жгучая ненависть, вставшая в горле. Едкая, клокочущая обида. А ещё острая жажда. Практически необходимость. И почти невозможно сказать, в чём именно. Очнувшегося от тяжёлой дрёмы барда Колин встретил с улыбкой холодной, почти издевательской. Ему ещё никогда не доводилось видеть, как они отходят от его чар. Такие потерянные, такие беспомощные… В глубине души ему, пожалуй, было даже их жаль. Но чувство это быстро притуплялось о воспоминания, полные неуместных прикосновений и сальных взглядов, глаз, что видели в нём только кусок доступной плоти. — Ну здравствуй, Оливер Сладкоголосый, — прошептал он, колко провертев на языке его имя. — Сколь всё-таки громкое, нелепое прозвище… Не настолько уж ты, видно, и хорош. Иначе тебе не платили бы одними только медяками… Готов поспорить, даже твои колечки краденые, правда же? Никогда не поверю, что кто-то в здравом рассудке мог заплатить столь дорогой вещью за такой ущербный перформанс! Мужчина с трудом поднял голову. Тупая сонливость в его глазах сменилась вспышкой — гнев и страх, смешанные в одном хрупком флаконе. — Ах ты, мелкий… Какого… — Ну-ну. Не делай вид, что удивлён. Неужто ты правда думал, что кто-то польстится на такого… уникума? И нет, дело тут не в твоей внешности, достатке или полном отсутствии таланта. Нет, дело в твоей натуре. Прогорклой, тухлой, как падаль, — Колин скривил губы. — Какая досада, что твоя жена не углядела в тебе этого раньше. Мне действительно её жаль… Зубы Оливера стиснулись. Он резко дёрнулся в попутке вскочить на ноги, но только беспомощно скрючился. Привязанный к кровати, скованный по рукам и ногам — у него не было ни единого шанса. — Чёрт! А ну развяжи меня немедленно! Колин покачал головой, не обратив и толики внимания на его мытарства. — А ведь она не просто терпит тебя. Любит и ждёт из твоих странствий… Каждое слово так и сквозит заботой. Даже удивительно, чем ты заслужил такое. Видно, я ошибся в твоём таланте. Маски ты и впрямь меняешь отменно… — он бросил последний взгляд на сухой пергамент, отложив его в сторону. Всякая меланхолия испарилась из его голоса, уступив место прежнему колючему морозцу. — Неужто тебя не гложет вина? Даже совсем немного, в самых недрах души? Когда ты наконец вернёшься домой… неужели сможешь спокойно смотреть ей в глаза? После того, как ударялся в распутство? Возлегал с незнакомцами без всякой задней мысли? Неужели ты настолько жесток? Его искренний вопрос так и повис в тишине в тягостном ожидании ответа. Но им стал лишь смех. Жёсткий и безмилостный, как удар в крышку гроба. — Жесток? Твою мать, да что ты вообще такое несёшь?! Я просто мужчина! А это — моё заслуженное право! Хочу трахаюсь, хочу — нет, дело моё! Тебя это вообще колыхать не должно! — Хоть кого-то должно. И раз уж тебе всё равно, предпочту взять эту роль на себя. — И какое только тебе дело?! Можно подумать, ты имеешь право меня судить! Будто бы сам святоша! Очередная шлюха, грош тебе цена! Небось членов перевидал больше, чем звёзд есть на небе!.. Речь, сплюнутая, точно проклятье, оборвалась на полуслове, обернувшись сдавленным шипением. Пощёчина была столь сильной, что на перчатке осталась кровь, а кисть обожгло болью. Но Колин почти что не ощущал её. Только калёную, пульсирующую злобу. Оливер только зло ухмыльнулся. Задел. Стыд скользкой змеёй прокатился по позвоночнику. Так позорно — не суметь сохранить хладнокровие пред лицом этого ничтожного грешника! И как только мог он позволить такому слизняку подточить гордость неприступного жреца Мирвалы? — О, всё просто, — Колин усмирил внутреннюю бурю, вновь заговорив так сладко, что кровь стыла в жилах. — Видишь ли, я убеждён, что у каждого деяния в этом мире есть последствия. Добродетель притягивает благо… А за грехи воздаётся по заслугам. Ничто не остаётся без внимания богов. Но ежели они хранят молчание… кто-то должен исполнять их волю. Кто-то, кому не всё равно, что таким ублюдкам по-прежнему дозволено ходить по земле, — глаза его вдруг маниакально распахнулись. — Но знаешь, ты кое в чём прав. Многие, многие мужчины уже пытались ткнуть мне в лицо своим членом. Хочешь знать, сколько из них ещё при нём, хи-хи?.. Бард не успел даже опешить, как жрец вдруг заткнул его рот импровизированным кляпом из пододеяльника. Сдёрнул полы рубашки, обнажив худой, усыпанный волосами живот и пробежался оценивающим взглядом. Да, достаточно близко. Игла от броши вновь прошила уже было зажившую ладонь, заставив плоть кровоточить. От открывшегося ему вида бард в ужасе завозился и мученически замычал. Испугался… и правильно. Искра азарта в глазах Колина обратилась в целое пламя. А как только первая капля упала на светлую кожу мужчины то захватило его целиком. Кровь всё текла и текла, расплывалась и искажалась, точно змея. Везде, где она проходила, кожа болезненно бледнела и покрывалась испариной, сосуды принимались темнеть и выбухать сквозь стенку живота. Ощутив всё губительное действие, Оливер беспомощно завился в постели, завыв и застонав, точно вьюга беспросветной зимней ночью. Но Колин не остановил своих чар. До тех пор, пока кожа не принялась покрываться уродливыми струпьями. Пока прямо над лобком не проявилась кровоточащим, гнилостным шрамом говорящая надпись. «ИЗМЕНЩИК». Глаза Оливера закатились — кажется, он начал терять сознание от подступившей лихорадки. Похоже, на этом хватит. Оставалось надеяться, что он усвоит урок. Колин слизал с запястья кровавый потёк, будто невозмутимая кошка, чувствуя, как оседает вкус ржавчины на языке. Бегло оглядел результаты своих трудов, оставшись весьма довольным. — Понадейся, чтобы тебя нашли побыстрее. Коли поторопишься, церковники остановят инфекцию. До гниения, может, и не дойдёт… Но с мужской силой теперь могут быть проблемы. О былых подвигах можешь и не мечтать. Может, хотя бы жене ты сдашься? — он игриво склонил голову вбок, пробежавшись кончиком пальца по уродливой, гнилостной надписи. — Хотя, с учётом всего… Хи-хи, молись за её милосердие. Он даже не был уверен, что Оливер его услышал — тот так и продолжил бессвязно стонать, страдальчески закатив глаза, и пускать слюни на простыню. Оценив его состояние, Колин всё же чуть ослабил его путы и вытащил кляп. А вдруг его так и не найдут? Не хватало, чтобы он ещё и умер здесь вот так просто. Нет-нет, это было совсем не то, чего он добивался. Разве был смысл в бесполезном смертоубийстве? А вот в душе, силком поставленной на путь бесконечного искупления, его было предостаточно. — Думаю, за твоё колечко немало смогу выручить, — хмыкнул Колин себе под нос. — А ещё твои сапожки уж больно мне приглянулись… и как ты только всунул свои лапищи в такую прелесть? — он приосанился, оглядывая свои ступни с недюжинным довольством. — Как влитые на мне… Всегда о таких мечтал. Может, это судьба, м-м… Трактир он покинул бледной тенью, слившись с уличной темнотой. И только стук новых каблучков извещал о его приближении. Ночного хищника, что некогда сам едва не стал жертвой. Того, что имел силу, чтобы брать своё. Власть карать и миловать по воле Госпожи, когда-то смилостивившейся и над ним. И всё же сегодняшним вечером Колин отчего-то ощущал себя… неуверенно? Неуютно. Что-то в оскорблениях этого наглого грешника задело его. Куда сильнее, чем он даже мог допустить. И сердце, что никак не желало сбавить свой темп было тому доказательством. Оттого привычный акт поиска наживы не принёс облегчения. Вместо того Колин чувствовал себя опороченным. Грязным.

***

— Ты что… плачешь? От, казалось бы, такого невинного вопроса, Логрок дёрнулся, точно ошпаренный. — Чего? Пф, ну скажешь тоже! — он наспех потёр глаза. — Так… соринка попала. Колин едва заметно вздёрнул бровь, но решил промолчать. Он и сам чувствовал, как внутри всё клокотало от тягостной тревоги. Едва ли Логроку сейчас было лучше. Тот затянулся в очередной раз сигарой, выдохнув облако густого дыма. После чего вдруг выудил ещё одну из-за пазухи и протянул ему: — Будешь? Я ж вижу, тоже сам не свой… В иных обстоятельствах Колин бы в жизни не согласился, но голова сейчас и впрямь была забита не тем. Может, и впрямь полегчает? Он нерешительно принял её, всунув меж губ. Меж пальцами орка мигнул магический огонёк, вспыхнув прямо перед лицом. Один вдох — и лёгкие тут же обожгло прогорклым дымом. — Кх… И как только ты это куришь? — Колин закашлялся, возвращая мужчине сигару. Тот только ухмыльнулся: — Первый раз, да? Всегда так. Потом не успеешь оглянуться, как воздух станет слишком пресным. Ладно, давай уж, не буду тебя травить. Молодой ты ещё. Это мне уже всё равно, чем себя губить… — Будто бы ты старый… — Старше, чем выгляжу. Сколько вот бы ты мне дал? — Ещё бы я мог тебя видеть… — Колин хмыкнул. — Сорок? Пятьдесят? Мне правда трудно понять. Но вот энергетика твоя очень уж… истомлённая. Логрок сделал затяжку, невесело ухмыльнувшись: — Истомлённая, да… Хорошо сказано. Вновь пространство заполнила тяжёлая тишина. Только ветер шелестел кронами деревьев, да вороны каркали где-то в вышине. Сколько уже прошло с тех пор, как Лиз с Джошем скрылись за воротами? Полчаса? Час? Время точно замерло, точно стылая вода, покрылось коркой изморози. Солнце поднялось ввысь и начало припекать макушку. Ослик повесил уши, от скуки начав жевать траву. А в замке, что они неотрывно созерцали, не менялось абсолютно ничего. Всё та же безмолвная, жуткая крепость, неотрывно пялящаяся на незваных гостей чёрными окнами. Навевавшая предчувствие чего-то недоброго. И с каждой минутой ощущение это только усиливалось. — Как думаешь, — осознав, что если немедленно не прервёт это гнетущее безмолвие, то точно сойдёт с ума, Колин неуверенно подал голос, — у ребят там… всё в порядке? — Бес его знает, — Логрок мрачно вздохнул, стиснув острые зубы. — Но если этот старикан Лиззи хоть пальцем тронет — оторву ему яйца и сожрать заставлю! Жрец невольно улыбнулся его решимости: — Могу засунуть их в глотку, если ты его подержишь. Сперва орк, кажется, опешил. Но как только до него дошло, раскатисто рассмеялся: — Добро! Знал, что могу на тебя рассчитывать! Надеюсь, и Фанштайн присоединится! Не стоит ему пропускать такое веселье! Хотя, зная его… Надо будет спросить. Всего краешком глаза Колин вдруг уцепил знакомый силуэт. Морозец пробежал по коже, а едва появившийся намёк на улыбку испарился без следа. — Кажется, тебе вот-вот представится шанс… — А? — заметив, куда направлен его взгляд, Логрок обернулся. — Ну ничего себе… Ещё живёхонький! Ошибки быть не могло — из-за ворот появился Джош. Да ещё и не один: всего через минуту за ним выскочила и Лиз. Что же… видно, всё прошло не так уж и плохо, коли они возвращались в добром здравии? Однако судить было пока что рано. Ибо так и сквозили движения некроманта какой-то рассеянностью. — Ну? Ну? — начал допрос Логрок, как только ребята приблизились. — Как оно? Что там было? — Ничего не было, — Джош понуро отвёл глаза. — Ихариус отлучился в Сенессей. И пробудет там по крайней мере ещё два дня. — Так ведь это же хорошо! Разве нет? Джош неодобрительно нахмурился: — Ой ли? Я ведь и правда… надеялся сегодня уже покончить со всем этим. Поставить уже во всей этой истории точку! Разобраться наконец в его мотивах, покончить с чёртовой женитьбой! А вместо того опять вынужден выжидать, маринуясь в собственных страхах и домыслах! И что же, скажи на милость, в этом хорошего? — То, что я проживу ещё целых два дня! По мне так, новость отличная! — буркнула Лиз, показательно надувшись. — Ладно… Именно эта новость и впрямь хороша, — граф примирительно кивнул, смиряя внутреннюю бурю. — Вот и я о том же! Видишь, Фанштайн? Во всём есть светлая сторона! Выдохни пока спокойно — успеешь ведь ещё намучиться! — Я знаю! Знаю! Но… Будь у меня только мой камень-телепорт! Может, я бы смог… — Джош… — Колин положил ладонь ему на плечо, заставив обратить на себя внимание. — Эй, послушай меня. Нет ведь ничего, что бы ты мог с этим сделать, правильно ведь? — на его вопрос Фанштайн скованно кивнул. — Вот видишь? Значит переживать попросту нет смысла. Позволим судьбе идти своим чередом. А от переживаний и дум «а что если» никому легче не станет. Особенно тебе. Встретившись с его проницательным, ласковым взглядом, Джош смягчился и вздохнул. Тяжело, горестно, но всё-таки смиренно. — Я… я понимаю. Наверное, вы правы… спасибо. Он улыбнулся ему одними лишь глазами. И едва Колин успел просмаковать невероятное, тёплое чувство, поднявшееся вмиг из недр души всепоглощающей волной, как их маленькую идиллию прервал Логрок — тот так сильно похлопал некроманта по плечу, что он аж зашатался. — Ну конечно же, правы! Разве могло оно быть по-другому? Ну так это… что теперь делать-то будем? Целых два дня ещё впереди, а мы уже в пункте назначения! По мне так, это успех! Как насчёт отпраздновать? — О, я только за! — глаза Лиз загорелись. — Как никогда сейчас хочу объесться и напиться, как в последний раз! Тем паче, повод есть! — Ну вот, двое уже есть! Ребятки? — орк перевёл выжидательный взгляд на Джоша с Колином. Нефилим одобрительно улыбнулся его предложению. — Да, думаю, это хорошая идея… После всего что было, нам не помешало бы отвести душу. И развеять скопившиеся на душе горести. — В таком случае, я угощаю, — некромант согласно кивнул. — От наших горестей мы дёшево точно не откупимся. — Наш граф-скряга угощает! Да-а, и правда необычный сегодня денёк! Но мне нравится твой настрой! — Логрок довольно загоготал, после чего сгрёб всю троицу в охапку, одним жестом здоровенных ручищ. — Что ж, держись, столица! Мы идём развлекаться! Ох, и не завидую же я тем, кто окажется на пути нашего кутежа, хе-хе-хе! — П-пусти! Задушишь! — просипел Джош, изо всех сил стараясь скинуть лапищу орка со своей шеи. Лиз же довольно завизжала, едва не прыгая от волнительного предвкушения. Даже Колин был по-своему доволен. Гнетущая тоска осталась где-то позади, мерцая на границе сознания почти что незримым призраком. А от улыбок друзей, от осознания, что он и сам ныне может причаститься к их радости, на душу нисходило приятное тепло. Неужто это… счастье?

***

На город спустилась темнота. Не такая одинокая, тоскливая и беспросветная, какой Колин знал её до этого. Нет, в столице она горела многочисленными огнями, яркими, будто полчище светлячков. Пахла озёрной свежестью, влажной, но не затхлой, как дома. Разливалась в воздухе людскими голосами и задорным смехом вместо кваканья жаб и жуткого уханья сов. Даже ночью Виерра пылала жизнью, смягчая неприветливую темноту, обращая её в нечто тёплое, душевное и прекрасное. За день они успели много где побывать. Обошли столичный рынок, не увидев и половины здешних диковин, заглянули в пару удивительных лавчонок, что были одни такие на всём белом свете. Посетили виеррский питомник, где были собраны самые экзотичные существа со всей Нерании. Забрались на величавый Мемориальный холм, с которого открывался вид на весь город — бесконечный, уходящий куда-то далеко за горизонт высокими стенами и разношёрстыми домами. Как на ладони был цветастый квартал торговцев, башни именитых волшебников, рассекавшие небеса своими вершинами, столичная Академия, где училась добрая часть дворянских отпрысков, глядящая на город огромными волшебными часами. Гавань пестрила белыми парусами судов и изящными лодочками, на которых неспешно прогуливались аристократы. Квартал знати утопал в зелёных террасах, усыпанных цветами аллеях и богатых, белокаменных поместьях. Чуть дальше был Серебряный собор, величаво сверкавший шпилями, среди огромного сада белоснежных яблонь. И конечно же, королевский дворец. Роскошный, ало-золотой, одним своим видом воплощавший благородство и неумеренность. От вида буквально захватывало дух. Колину ещё не доводилось видеть настолько больших городов. А уж ощущать в них что-то помимо настороженности и подозрительности ко всему и вся — тем паче. Но здесь и сейчас… всё отчего-то было иначе. Может, потому что он был не один. С людьми, которым доверял, а те — доверяли ему в ответ. Как же всё-таки странно это было. Непривычно… но право, новизна эта ему нравилась. Ближе к сумеркам они вернулись обратно в пригород, осев в таверне, которую Джош рекомендовал. «Пороховая бочка» находилась близ дороги, у самого берега озера. Было людно, но большая часть зевак сидела у столов снаружи, празднуя становление тёплых летних ночей. Свечи мерцали во тьме десятками тёплых светлячков, барды играли задорные мелодии, народ смеялся и веселился, танцуя и брызгаясь на мелководье, точно малые дети. Пускай, утомлённая сегодняшней прогулкой, их маленькая компания и решила сперва отсидеться в сторонке, надолго их всё же не хватило. Не прошло и получаса, как Логрок уже состязался в силище с какими-то добродушными мужиками, а Лиз радостно хохотала, его подбадривая, уже, правда, еле-еле стоя на ногах. Вечер был спокойным, уютным и радостным. И право, как же приятно было ощущать себя его частью! — Не скучаешь тут? — пока Колин витал в своих думах, поглядывая на веселье из своего уголка, Джош успел принести на их столик ещё больше всяческой снеди. И как же нефилим был ему за это признателен: сидр, что он тихонько потягивал в течение всего вечера, аппетит только раззадоривал. — Заскучаешь с вами, — Колин хмыкнул, удовлетворённо прикладываясь к возникшему на столе яблочному пирогу. — В конце концов, я пока не настолько пьян, чтоб состязаться с Логроком в борьбе на руках… Нет, правда, если мне пару кружек спустя придёт это в голову — останови меня. Мне дороги мои пальцы! — А мне-то как они дороги… Джош заливисто рассмеялся, поглядывая на него глазами горящими и бесстыжими. Вроде бы не брал в рот ни капли, а так разомлел… Или дух здешнего спиртного был столь едким, что дурманил разум? — Ты вроде бы не пил. Но что-то уж больно наглый! Будто бы в подтверждение его слов, ухмылка некроманта стала только нахальнее: — О, хм-м… Я определённо опьянён. Вот только далеко не алкоголем… Не успел Колин даже уловить нужную мысль для ответа, как вдруг ощутил что-то. Прикосновение лёгкое, почти что неосязаемое, пробрало тело мелкой дрожью. Одним выверенным движением Джош прошёлся подушечкой пальца по его щеке. И столько было трепета и жажды в его глазах, что жреца бросило в инфернальный жар. — У тебя варенье на щеке, замарашка. Видишь? — граф улыбнулся как ни в чём не бывало, ловко обтерев палец столовой салфеткой. Колину потребовалось несколько долгих секунд, чтобы хоть как-то осмыслить произошедшее. Такой ненавязчивый знак заботы казался отчего-то невероятно интимным. И оттого унизительным. И оттого взывающим к чувству чего-то запретного. Будоражащим ещё больше… Мысли загорелись мириадами хаотичных всполохов в голове. В реальности же Колин, спешно прикрыв белёсые глаза, только неровно улыбнулся: — Да… спасибо. Джош был вполне доволен его реакцией. И не успел жрец попытаться скрыть стыд за кружкой пенного сидра, продолжил как-то совершенно естественно: — Кстати говоря… у меня для тебя кое-что есть, — он изящно вытянул из-за пазухи конверт, протянув его Колину. — Письмо. От тайного поклонника. Колин непонимающе вскинул брови: — Не припомню у себя таковых. Есть один… Но такой ли уж он и тайный? — Давай всего на пару минут притворимся, что да. Нефилиму не совсем было ясно, к чему был этот фарс. Но нежный взгляд Фанштайна наряду с кокетливым подмигиванием определённо подкупали. Он подыграет ему — право, будто большое дело! Конверт был выполнен из очень дорогой бумаги, отдавал запахом сладким, но не приторным. Чем-то напоминало ваниль, но будто гораздо-гораздо чувственней… Колин сломал печать несколько неловким жестом — пальцы чуть подрагивали. Внутри и правда было письмо. Исписанное почерком аккуратным, почти что каллиграфическим. «Дорогой Колин! Поскольку вчера ты так любезно принял моё предложение о свидании, приглашаю тебя совершить со мной променад по самым дорогим моему сердцу местам столицы! Если у тебя вдруг нет планов на завтрашний день, заеду за тобой в полдень. Будем только мы вдвоём. Жду не дождусь нашей встречи! Очень надеюсь, что смогу удивить тебя и осчастливить! Твой…» Вместо подписи на пергаменте отчего-то красовалось чернильное сердце, изящно выведенное перьевой ручкой. Колин поднял глаза от написанного, посмотрев на Джоша с растерянностью и волнением: — Как официально… Господин «Тайный поклонник» мог бы просто обратиться ко мне лично. — Мог бы. Но ему показалось, что так будет правильнее. А ещё романтичнее… — Дворяне всегда перебарщивают со светскими любезностями. Так что не уверен насчёт правильности… — Колин вдруг осознал, что в попытках скрыть собственное смущение, слишком уж прицепился к мелочам. Невежливо это было: что, если Джоша это обидит? Или он примет его слова как отказ? И хоть граф не выказывал пока никаких признаков разочарования, жрец поспешил оговориться. — Но это и правда… Я хочу сказать, в этом что-то есть. Так что, разумеется, я завтра свободен и… тоже жду нашей встречи, — он спрятал взгляд под ресницы, улыбнувшись одними только уголками губ. — Надеюсь, мой «сердечный» аноним будет рад это слышать… Лицо Джоша озарилось счастьем. Искренней, неподдельной благодарностью. Но прежде чем он успел даже открыть рот, Колин колко стрельнул в него глазами: — Хотя его подход всё же отдаёт дешёвыми бульварными романами. Уж без обид. От неожиданности некромант рассмеялся, заявив с самым что ни на есть авторитетным видом: — Ты очень уж предвзят. И среди них встречаются настоящие неогранённые алмазы… — Так значит, я угадал? — нефилим и сам прыснул от неожиданности. — Что же… надо отдать моему загадочному поклоннику должное — он и правда умеет удивлять! Какое чудо — найти что-то годное среди гор этой жалостливой, любовной беллетристики! Или его вкусы просто столь искушены? Что его в этом, интересно, так привлекает? — О, уверен, он поведает тебе об этом при встрече. Как и многом другом. Расскажет о себе всё, что только пожелаешь знать. Колин удовлетворённо улыбнулся, возвращая Джошу нежный взгляд сторицей. Правда, едва было вернулся обратно к пирогу, тот вдруг встрепенулся: — Только… Всего пара небольших вопросов, если позволишь. Мне… вернее, ему бы хотелось знать кое-что наверняка. Чтобы свидание уж точно прошло идеально. — Что же… давай. Едва было Колин кивнул, как тут же едва не открыл от удивления рот: в руках Джоша сам собой возник целый листок, ломящийся от расписанных в ряд строк. Ничего себе, пара вопросов! — Какие твои любимые цветы? — не проявив и толики беспокойства при отразившейся на его лице оторопи, Джош внимательно заглянул ему в глаза, приготовившись начать что-то чиркать в своих заметках. — Я… не знаю, — даже от такой банальности юноша совершенно потерялся. — Не то чтобы я их много видел. От большей части у меня и вовсе слезятся глаза… Розы неплохие, я полагаю? — Хм… ладно. А любимый цвет? «Красный». — Белый! — на этот вопрос он ответил с большей уверенностью. «Воплощённая чистота… на его фоне алый смотрится особенно грешно. До чего восхитительно…» Внезапный образ прорезал поток мыслей, словно ножницы полотно, и Колин поспешил закопать его обратно. Не нужно Джошу было знать, что в глубине души он восхищается подобными вещами. Меньше всего хотелось демонстрировать свою пугающую хищническую натуру. Не здесь. Не сейчас. Не с ним. — Ещё мне нравится синий. Такой… спокойный. Умиротворяющий. А ещё в последнее время начинает нравиться чёрный, — жрец кокетливо прикусил губу. — Вот уж не знаю, почему… — Хм? — заминка Джоша обратилась довольной ухмылкой. — И правда… загадка. Отвлёкшись от витания в облаках, он быстро сделал отметки у себя на листке. Видно, он всё-таки серьёзно… Что за мужчина! Обстоятельный, ответственный, но порой слишком уж волнующийся о мелочах. — Знаешь, Джош… тебе ведь не обязательно так стараться. — Не обязательно. Но я правда хочу, чтобы всё прошло идеально. — Но разве не в этом ли вся прелесть? В толике… непредсказуемости? Джош поднял глаза от бумаги, глянув на него поверх очков как-то уж совсем оробело. — Думаешь?.. — Конечно же, — Колин ласково ему улыбнулся. Вытащил из оцепеневших пальцев перо, отложив его куда подальше. А вместо этого сдвинул его руку с края стола, перехватив уже глубоко под ним. В уголке тёмном и укромном, где их запретной связи не увидит никто. — Знаешь, что надо устроить, чтобы подарить мне идеальное свидание? Просто прийти. Всё остальное уже где-то совершенно за гранью фантазий… Ведь каждая твоя попытка приятна. Удачная она или нет, я… не из тех, кто склонен цепляться к деталям. Куда важнее само твоё старание. Потому что… никто никогда не делал такого для меня. И мне правда хотелось бы не спешить. Делать всё постепенно… Оттого — в бездну твой список. Ты больше и слова из меня не вытянешь! Глядя, как чуткость нефилима одномоментно сменяется задорным огоньком, Джош и сам не выдержал и рассмеялся. — Я знал, что ты жесток, но чтоб настолько! Я ведь из лучших побуждений… — Знаю. Но в этом нет нужды. И к слову… я очень люблю сюрпризы. «А ещё не понимаю, зачем кому-то делать для меня так много…» Последнюю мысль Колин, конечно же, не озвучил, но она так и напрашивалась. Само существование Джоша уже походило на несбыточную фантазию, но всё это: его обходительность, забота… Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он ведь не привык к такому. Не привык к доброте, что кто-то видит в нём что-то кроме куска доступной плоти. Кроме кровяного мешка. Кроме жреца Мирвалы, в конце концов… Смотрит иначе, гораздо, гораздо глубже. В бездну, в коей Колин и сам не знал, что сокрыто. Это обезоруживало. Пугало. Но одновременно притягивало, с силой невероятной, почти что неземной. И до чего же было страшно всё испортить…