две стороны луны

На кухне было очень тихо. Никто не произнёс ни слова, пока чайник, поставленный ранее, не завыл. Бэкхён, чья рука снова растворилась в воздухе и показалась в своей ледяной форме около чайника, поставил его на стол. Чёлка всё ещё скрывала его глаза. Женевьев отвернулась и молча краснела. Да, было очень холодно, но её сердце, покрытое ализариновым, билось так часто и чувственно, что ей казалось, будто в ушах шумят волны Северного моря. Вдруг перед ней появляются два глаза и губы. Губы улыбавшегося призрака. Она хотела вскрикнуть, но лишь успел испуг завладеть ею, как она услышала звонкий смех старушки. — Видишь! Я же говорила, что он у меня забавный! Думаю, вы поладите. Кончики рта Жени слегка приподнялись, но она по рефлексу держала глаза закрытыми. — Можешь открыть глаза, я ж не собираюсь тебя убивать. Я так шучу. Привыкнешь. Его голос, тот голос, который она до сих пор слышала лишь краем уха, этот голос звучал ясно, радужно, непринуждённо и немного по-детски. Бэкхён вернулся в свою человеческую форму и сел, скрестив ноги, на табурет напротив окна, начал пристально смотреть на Жени, которая наконец открыла глаза, но не смела посмотреть на то, что казалось ей неприкосновенным. — Что ж ты даже не представился, Бэкхён? Ей богу, как маленький. Скажи же что-нибудь нашей гостье. Ох, дитя моё, он, клянусь, вскоре перестанет себя так странно вести. От глаз рыжей француженки было скрыто, как тётя Бён ударила внука локтем прямо в рёбра, которые сразу же превратились в воздух. — Щекотно же! Тут девушка не выдержала. Любопытная, какой она являлась, она посмотрела на парня, чей смех оказался сильнее ветра и отдавался светлым звуком колокольчиков. Первое, что она заметила — его нос. Нельзя сказать, что он произвёл на неё приятное впечатление сразу, потому что не был самым миловидным. Когда она внимательно просмотрела все черты его лица, она поняла, что в этом лице нет ничего красивого, если смотреть по частям. Но как только посмотреть на картину полностью, как только понять, что она писана небесным и сизым, именно в этот момент ни одно лицо мира уже не сможет показаться более обонятельным и красивым, чем это. И тут что-то лопнуло в ней и она поняла, что потеряна в нём, в этом наплыве холодной лазурной силы. Это начало конца. — Не смотри так, а то скоро заплачешь. Не порть себе карие глазки, рыжица. Нельзя держать их против ветра так долго, не моргая. Внучок хозяйки взял в руки хворост и начал уплетать сладкое. Не прожевав, он предлжил ей кусочек, но она, не в силах что-либо сказать, всё ещё глазела на него. Старушка поднялась и, пожелав молодёжи спокойной и сладкой, тёплой (тут она нарочито посмотрела на сидящего напротив окна) ночи, ушла к себе. Посидев мирно кушая печёное, они привыкали друг к другу примерно четверть часа. Тишина прошла фазы неловкости, интереса, появился даже росток радости в обоих незнакомцах. Бэкхён решил завести разговор. — Извини, что не представился, как следует. Меня зовут Бён Бэкхён, мне через три года стукнет тридцать. Я с семи лет живу с бабушкой и помогаю ей с «Небом», хотя я очень ленивый, что касается хозяйства. Интересней всего этого для меня, конечно же, искусство. Художник по натуре и на деле, я надеюсь, ты видела. Ещё прости за то, что я уже всё о тебе знаю. Знать всё обо всех посетителях этого заведения — моя обязанность. — Я не понимаю, о чём ты. Её голос был тише обычного. Несмотря на то, что ей понравилось его слушать, она не могла скрыть своего стеснения. Он же задумался и не хотел обращать внимания на то, как ведёт себя французская девушка. Он приподнял бровь, подставил руку под подбородок и посмотрел вверх, будто ответ написан где-то на потолке. — Сложно объяснить, почему моя жизнь такова… Наверное, будет достаточно, если я скажу, что я необычный и у меня есть задание, которое определило ход моей жизни уже до моего рождения. Сначала я был удручён, но сейчас я даже рад. Я привык к своей участи и уже не считаю её таковой. — Всё-таки странно, что ты — холод. Я не знала, что холод может стать человеком. Или наоборот. — А я и не подозревал, что пунцовый так хорошо сочетается с апельсином. Жени вопросительно взглянула на него. С детской усмешкой черноволосый ответил: — Я о тебе. Мне нравится, что в тебе связка этих оттенков. Ты красивая. Пауза. Поняв, что он сказал, Бэкхён встал и хотел было уйти от разговора и из кухни. — Ты правда считаешь, что такую как я можно считать красивой? Вопрос прозвучал сыро. На улице снег начал валиться хлопьями с ноготь. Не успела Женевьев моргнуть, как он исчез. «Опять растворился», — подумала она и не была неправа. За окном завыл ветер, чай остыл и хвороста почти не осталось. Она опустила голову и зарылась в локти. Самооценка упала в погреб и чужестранке тоже захотелось исчезнуть. Резкий толчок ледяного порыва пробудил её. — Ты очень красивая, рыжица. Она понимала, что это Бэкхён и он сейчас поглаживает её по голове. Ещё никогда в жизни Жени не любила. Каждый раз представляя себе, каким это чувство должно быть, она видела перед собой именно спектр тех эмоций, которые сейчас выходили из берегов её сердца.

Но смогут ли Куропаткины глаза влиться в лазурь, не теряя при этом своей яркости?