две стороны луны

Всю ночь Бэкхён и глазу не сомкнул. Новая картина не хотела проявлять то, что он в неё заложил. Сочетание цветов не вызывало в его душе трепета, не было чувства удовлетворения. Чувства вовсе отсутствовали. Вечный спор художника со своим произведением. Падали краски, мольберт, рвались бумага и холсты. Он заморозил всё вокруг себя от злости. Когда понял, что всё испортил, а легче ему не стало, он сел на ледяной пол и запачканными краской руками разрыхлил волосы в отчаянии. Раз ему было уже не заняться делом, художник решил немного успокоиться. В последние два дня он нашёл очень эффективный способ это сделать. Растворившись в воздухе, он проник в комнату этажом ниже, к Женевьев. В первую ночь он пришёл к ней, чтоб выполнить свой долг, во второй раз он пришёл, потому что ему понравилось то, что он разузнал в первый. Рыжица, которая также страдала бессонницей, ощутила наплыв туманного беспокойства. Отвернувшись от окна, у которого наслаждалась лунным светом, она начала побаиваться, не чудится ли ей всякое. — Бён Бэкхён, это ты? Ты в моей комнате? — Спрашивая лишь шёпотом, она не осмеливалась более двинуться. Без ответа перед ней предстал холод — немного грустный, весь измазанный такими же мягкими, но отдалёнными красками, как и он сам. Это появление не нуждалось в объяснениях. Не было нужды спрашивать, что случилось, почему он здесь, почему не спит. Для них всё было как на ладони, поэтому Жени ничего и не сказала. А ему было достаточно того, как она на него взглянула. В этом взгляде было множество неуловимых слов. Сообщение, которое проникло под кожу и прожгло сердце, которое он тщательно прятал в своих картинах. Думая о них же, Женевьев обратила внимание на одну из них, на ту, которая висела под часами. Подошла и сняла её. Бэкхён следил за всеми её движениями. И, наконец, посмотрел на своё творение. — Тебе понравилось? — Мне понравилось то, что она со мной сделала: я плакала. — Моё безобразие не достойно твоих слёз. Твоя стихия не море. Тебе же свойственна сушь, я вижу это по твоим краскам. У тебя кристально чистые глаза, хоть и карие. Твои глаза — затихший огонь. — Не говори так. Не делай мне комплиментов. Не льсти мне. Мне это не нравится. Он наклонил голову и ещё раз проникся взглядом в её глаза. Свет покраснел. Протянув правую руку, он нежно коснулся горящих щёчек девушки, которая действовала на него, как на младенца действует голос матери, поющей колыбельную. Жени вздрогнула и зажмурилась. — Холодно, — заметила она, слегка улыбнувшись. В ответ его смех прозвучал так же звонко и пронзительно как всё, что было с ним связано. Бэкхён был поистине благодарен француженке за то, что она так внезапно обрушилась на него, как снег на голову. Как только они перестали смеяться, он поменялся в лице. Серьёзность всех его эмоциональных побуждений стала ясной, сверкала как лёд на солнце. Спичка подожгла глетчер. Он двинулся, растворился и обнял её. Вода вышла из берегов. — Что ты делаешь, Бэкхён. — Не обращай внимания, я тебя не заморожу. Давай просто так постоим. — Ты пообещаешь, если я попрошу? — Что тебе пообещать? — Ты не забудешь меня, после того как я завтра уеду. — Ты, Рыжица, завтра никуда не поедешь. Я буду держать тебя так же крепко как сейчас. Я хочу, чтобы твои куропаткины глазки привыкли к моей сущности и наполнили её смыслом. Я вижу, что и ты этого хочешь, я чувствую ритм твоего сердца. Всё это говорилось в полном спокойствии, без раздражительного волнения, без лишних эмоций. Да, они знали друг друга всего несколько часов. Но что такое время для тех, кто чувствуют душевную связь? Ничего, ничего это смертное время не значит. Картины пали. Синие краски растворились. В коридоре на деревянном комоде зазвенел старый телефон. Это был профессор Кильен. Вовсе не до него было молодым людям. Они уже давно забылись в одиночестве друг друга, отвернувшись от всего земного, погрузившись в вечность в сиреневых тонах. Через некоторое время звон утих и на другом конце сел озлобленный профессор и начал собирать чемодан, потому что узнал о человеке, в доме которого жила его подопечная, больше, чем ему было дозволено.