Переправа

Свечи в библиотеке уже отбросили свои длинные тени, когда он пришёл туда, чудовищно трезвый и отчасти сонный, чтобы потеряться по чужим жизням и эпохам на разворотах страниц. Ровные ряды шкафов пахли деревом и бумагой. Кёраку Шунсуй неспешно и тихо, со звуком первого снега, прошёлся вдоль них, не заостряя внимания ни на чём, кроме тишины. Иногда ему нравилась тишина. На природе, например. Особенно, в компании Джуширо. Но тот в последнее время так сильно кашлял, что они сочли неразумным устраивать пикники в конце октября, когда уже почти облетели листья, но землю ещё не сковало морозом. И хотя Укитаке, улыбаясь, говорил, что лёгкая простуда поверх его вечной проблемы вряд ли убьёт его, Шунсуй всё равно не стал тревожить своего друга. Ещё ему нравилась тишина библиотеки; конкретно этой, если быть точнее, наполненной литературой из-за моря, куда доступ не то, что шинигами, а и простым смертным оставался закрыт. Драгоценные манускрипты, написанные горизонтальными строчками, будили в Шунсуе что-то похожее на робость и очарование — что-то из детства. Он чувствовал себя маленьким наивным мальчиком с большими невинными глазами на пороге какой-то большой тайны или на пороге комнаты с сокровищами. Ему нравилось это чувство; поэтому он периодически посещал библиотеку даже если не почитать (могло ещё не быть переводов), то хотя бы посидеть, тихо побродить или выкурить трубку на террасе. В поздний час в «западной» библиотеке, отведённой для иностранных книг, обычно никого не было. Но не в этот раз. Между ровных рядов шкафов он увидел чью-то тёмную фигуру, сидящую за столом. Женскую фигуру. Пока Шунсуй тихо подходил к единственному занятому столу, он узнал читательницу, так загадочно и ненарочно нарушившую его рутину. Фудзибара Таяки, с волосами цвета благородной лаванды, собранными в пучок, сосредоточенно читала некий текст и параллельно что-то писала на чистых листах бумаги. Фудзибару нельзя было описать как парадоксально красивую женщину. Её черты лица были слишком острыми для азиатских женщин, а глаза — слишком большими и ясными. Её губы, мягкие и естественно розовые, не нуждались в красной помаде, и в ней не было ни послушания, ни японской кротости. Она ходила уверенно и тихо, широкими шагами, во время разговоров смотрела в лицо собеседнику и не стеснялась говорить то, что думает. Она избегала неприятных ей людей и общалась почти панибратски с теми, к кому благоволила. И всё равно оставалась некая загадка во всём, что она делала, было в этом что-то неподвластное привычной японской логике. Иностранность Фудзибары проявлялась во всём, даже в питании, и она этого не стеснялась, но и не слишком гордилась своей эксцентричностью, поэтому пространство вокруг неё казалось не слишком привычным, но новым и по-своему приятным, как смена сезонов года. — Работаете, Фудзибара-сан? Она полуобернулась на него. Её фиалковые глаза блеснули в полумраке, словно глаза кошки. — Скорее развлекаюсь, капитан Кёраку. Он подошёл ближе и заглянул немного за её спину. — Должно быть, тяжело заниматься переводом в такой темноте. Фудзибара пожала плечами. — Мне скучно. — Размяла немного шею, медленно мотнув головой. Что-то легонько хрустнуло. — Но всяко лучше, чем пить одной в своих бараках. — Понимаю, — он не сдержал лёгкой улыбки. — Но порой одиночество скрашивает хорошая компания. Она фыркнула. — Часть моей компании потеряна для этого мира. А я не спешу заводить новых друзей, беспорядочно пытаясь спасти себя от тишины. Перед Кёраку всплыло лицо Лизы Ядомару, и в горле встал предательский ком. Фудзибара отвернулась от него, дав понять, что больше не заинтересована в разговоре. Ни один Третий офицер не позволил бы себе этого; но она ведь отличалась от остальных. Её голос вырвал Кёраку из собственных мыслей: — Она на вас не сердится. — Вот как? Он позволил себе сесть рядом на один из многочисленных пустых стульев. Легонько побарабанил пальцами по столу. Прошло уже почти десять лет с того… Инцидента. Первые года три он провёл в запое, потом ещё два — в депрессии. Винил себя, и винил, и винил. Тосковал. Годы дружбы и привязанности к стольким людям коту под хвост, из-за того, что не рискнул пойти против системы, в создании которой отчасти участвовал. Это безусловно давило. Систему надо менять, говорил он себе. Если она несправедлива, нужны изменения. Но Кёраку одновременно понимал, нутром чувствовал, что время перемен ещё не пришло. Нужно было ждать и выжидать, готовиться, но не действовать. — Как она? — вырвалось у него. Фудзибара отвлеклась от своих текстов, взглянув на капитана исподлобья: — Довольно хорошо, — затем добавила, — не голодает. Они все… работают над своим диагнозом. В большинстве своём успешно. Им горько, разумеется, но не падают духом. — Откинулась на спинку стула и устало потёрла виски. — Чёрт, очень хочу курить. — Разделите со мной трубку? Она помотала головой, и Кёраку постарался не показать своё разочарование на лице. — Нет, спасибо. Но если вы поделитесь со мной табаком, можно было бы выйти на террасу. Ах да. Она предпочитала табачные самокрутки. Даже в этом проявлялась её «иностранность»; девушки, особенно в борделях, предпочитали тонкие длинные трубки. И опиум, разумеется. Хотя, насколько он помнил, лейтенант Мацумото тоже под влиянием подруги стала крутить табак. По её словам, потому что так хоть какие-то мужчины отворачиваются от прелестей женского тела, находя подобное курение неизящным. Но Кёраку привык к обществу женщин сильных характером, способных быть наравне с противоположным полом. Наверное, именно поэтому Исе Нанао так хорошо прижилась на новом месте. Хотя, справедливости ради, не только поэтому. Уже стоя на террасе, Шунсуй угостил Фудзибару табаком. Ловкими движениями, выработанными практикой, она свернула себе самокрутку из бумаги и чего-то, напоминающего вату. Зажгла толстый кончик искрой карманного огнива. Затянулась и замерла, вглядываясь в опустившиеся синие сумерки. Кёраку молча набил трубку и тоже закурил. Силуэт Фудзибары сливался с мраком, словно сливовое дерево — тонкое, тёмное, простое в своей грации, но с глубоко пущенными корнями. — Над каким переводом вы сейчас трудитесь? — разорвал он тишину. — Мифы Древней Греции, — легко ответила Фудзибара. — Оторибаши-сан перевёл их с голландского на французский, видимо, затем собираясь с французского перевести на японский. Но не успел. Я просто заканчиваю начатое. — У Роджуро осталось много незавершенных проектов, — с сожалением покачал головой Кёраку. Бывший капитан Третьего отряда всегда благоволил к искусству. Главный меценат «западной» библиотеки, глава поэтического клуба и дирижёр оркестра Готея-13 — Сейрейтей потерял многое с его вынужденным уходом. — Как и у каждого из них, — не без потаённой горечи отозвалась Фудзибара. — Не сердитесь на меня, — устало попросил он. Она удивлённо обернулась на него. — Я сержусь не на вас, капитан Кёраку. Ему показалось, что это был первый раз за вечер, когда она действительно на него посмотрела. Зажав в губах самокрутку, Фудзибара устало потёрла лицо. Ответила после паузы: — Всё это очень нелегко, и сложно, и… и опасно. Я сержусь из-за несправедливости, потому что пострадали не то, что невинные, но точно невиновные люди. Хорошие люди. И сама опасность осталась. Она как тень в углах, как паук в паутине. Словно ходишь по острию ножа. Кёраку потёр подбородок: — Значит, вы считаете, это повторится? — Безусловно. Ведь то, что с ними произошло — ненатурально. Их отравили или нарочно заразили, как это часто бывает в высших аристократических кругах. Но зачем? Чтобы ослабить Готей? Возможно. Но баланс восстановится лет через пятьдесят-шестьдесят. И что дальше? То же самое? Он сам думал об этом между алкоголем, похмельем и одиночеством в своих покоях. Почему Совет Сорока Шести, не подводивший раньше, так сильно сдал? Почему расследование закончилось с побегом заключенных, хотя даже трава ещё не успела вырасти на могилах Шибы Кайена и его жены? Насколько глубоко должен находиться враг внутри системы, чтобы обернуть её против себя самой? Фудзибара щёлкнула дотлевшую сигарету в траву и сложила руки за спиной, как строгий и внимательный наблюдатель. — Именно поэтому вы и решили перевестись во Второй? — полюбопытствовал Кёраку. — Чтобы поймать змею раньше, чем она сделает бросок? Вздох. — И это тоже. Мне, — она нервно облизнула губы. — Мне бы хотелось изменить хоть что-нибудь в сложившейся ситуации. И если всё, что я могу, это просто не пустить всё на самотёк или спасти несколько жизней, то весьма неплохо. У меня иногда получается. И было что-то в этих фиалковых глазах, какая-то чарующая и искренняя сила, озаряющая её лицо с не по-азиатскими острыми чертами, которая давала надежду. Крохотную, словно пламя свечи, но яркую и отважную, бросающую вызов темноте вокруг. Кёраку почувствовал восхищение к этой миниатюрной, но сильной женщине, и подумал, что мог бы научиться у неё не дрожать на ветру перемен, как листья осины. Любое плодотворное общение — это обучение, перенятие или разделение мыслей, нахождение взаимопонимания и точек соприкосновения. Его ещё не влекло к ней как к женщине, но влекло как к личности. И в этом крылась личная опасность. Кёраку довольно давно не влюблялся и так же давно не вёл долгих романтических отношений. Хотя, с другой стороны, Фудзибара-сан всегда могла ему отказать, и он бы не стал обижаться. У неё был на то внутренний стержень. И сам Шунсуй слышал, как она прогоняла поклонников. — Вам не нужно бороться с этим одной, — тихо произнёс он. Фудзибара глянула в его сторону и поймала на чужом лице серьёзность вперемешку с понимающим мягким взглядом. Она открыла рот, хотев что-то сказать, но потом передумала. Отвернулась. — Доверие, как и мост, строится долго. Кёраку улыбнулся. — Время для такого старика как я — точно не проблема. Вы будете здесь на следующей неделе в четверг вечером?