Татуировщик

       Пак Чимин, если быть до конца честными и откровенными, не мог похвастаться той самой «ангельской» репутацией, которую ему так часто присваивали за довольно невинный внешний вид: маленький, для мужчины, конечно, рост, милые глаза-щелочки, пухлые губы-пельмешки, привлекающие внимание, и, чего греха таить, нежный взгляд. И хотелось сказать, что он был таким далеко не всегда, что было время, когда он помогал мафии, были и перестрелки, и сговоры, и привлечение соратников. Хочется кричать о том, что он куда суровее и опаснее может быть, что может взять и убить, что может зарезать и испачкать руки в крови, что может вырезать сердце и продать на черном рынке. Ему хочется кричать, что он может. Но он этого упорно не делает: он улыбается и делает вид, что сам по себе сущий ангел, что ни капли крови не пролил, что с преступным миром не знаком. И у Чимина, сказал бы каждый, кто его знал, это довольно хорошо получается. Он уже три года служит в полиции, заваривает себе некрепкий зеленый чай с жасмином по утрам, помогает старушкам переходить через дорогу, а котят на улице еженедельно подкармливает. И даже сам Пак в это, казалось, уже поверил, уже сам забыл ощущение тяжелого оружие в руках, но вот сейчас прямо напротив него сидит живое напоминание о прошлых грехах, о всей той лжи и тайнах, сидит и нагло ухмыляется.        Когда-то давно, лет пять назад, Чимин ввязался в довольно веселую компанию: там была невысокая девчонка, хрупкая на вид, но довольно уверенная, со взглядом, наполненным силой; еще был высокий подкаченный парень довольно приятной наружности, с большими глазами и пухловатыми губами; вроде, был еще один, но того и запомнить было сложно — появлялся тот крайне редко, а если и появлялся, то что-то тихо говорил той девушке на ухо и быстро уходил. И, конечно, там была первая и безответная любовь Чимина — высокий, красивый парень по имени Чон Хосок. Он ввязался в эту компанию ради него, лишь бы быть ближе, лишь бы заметил, однако, игнорирование упорно продолжалось. Хосок, если верить рассказам той самой девушки, в компании крутился довольно давно, был заядлым любителем тусовок, а также настоящим солнышком во всей этой непроглядной наркотической дыре. Он делал всю работу чисто и аккуратно, убивал изящно, в отличии от того же неизвестного, о котором никто почти и не знал, а все места зачисток всегда оставлял убранными. Этот человек привлекал к себе внимание — он улыбался ярко, освещая этой самой улыбкой все вокруг, согревая и поддерживая. Говорят, такие люди обычно добрые и отзывчивые. Обычно. Этот самый Чон был довольно большим исключением из правил: он доверял паре-тройке людей, улыбку тренировал, как выяснилось, перед зеркалом, а родственную душу уже давным-давно нашел и состоял с ней в довольно крепких отношениях на протяжении трех лет — это была миловидная низенькая блондинка, с такими добрыми-добрыми и наивными-наивными глазами. Молодая она была, когда умерла. Чимин хорошо помнил тот день — солнечный, как ни странно. Она сбросилась с крыши и полетела вниз, а разбилась безумно красиво. Тогда ему было всего двадцать лет, а его первая и безответная любовь в свои двадцать два где-то напивалась в баре. Прошло два года, и Пак исчез, как и Хосок. Они хотели начать жизнь с чистого листа, искать их никто не стал, ведь каждый в той самой компании понимал, насколько сильно эти двое были сломлены во время своего ухода.        Прошло еще три года, и вот сейчас напротив Пак Чимина сидит тот самый Чон Хосок, улыбаясь той самой чертовой улыбкой и спокойно попивая чай, так любезно заваренный полицейским. Они сидят молча, изредка пересекаясь взглядами, выражающими так многое: и боль, от того, что все давно потеряно, и радость встречи, и вопросы, так и норовящие соскользнуть с языков, и просто банальную грусть. Глаза не зря называют зеркалом души, ведь именно в глазах молодые люди находят все те самые эмоции, копившиеся в них самих так долго. Между ними огромное количество недопонимания, раскаянья, ссор, криков и обид, которые так и остались где-то там, глубоко. Они оба помнят ту самую ночь, когда совершили роковую ошибку. Ночь, когда они покинули клан. — Знаешь, Чим-а, я долго прятался и скрывался, долго бегал от своего прошлого. Я делал это почти год, представляешь? Я пытался жить, будто бы и не было никогда босса, будто не было всей этой торговли и слежек, будто бы не я затягивал всех тех людей в наш клан, будто не я стоял по правую руку от босса в своё время. Я вот всегда стоял и видел, как на нее смотрит этот Неизвестный. Вот он стоял и смотрел, готовый жизнь за неё отдать, а я стоял и видел это. Они ж с Джином солумейты, вроде как. Ну или мне так говорили, а, впрочем, не так уж это и важно. Джин — славный малый, да и человек отличный, да только не для Неизвестного. Руки чистые слишком. Хотя, это вообще не то, о чем я сейчас должен говорить. Босс спрашивает, сможешь ли ты помочь нам в одном деле? — отрывает взгляд от столика Хосок, ставя кружку с громким грохотом. Чимин давиться воздухом, задыхается и абсолютно точно не знает, что можно сказать. Он лишь кивает головой и спрашивает о нужном деле. — Татуировщика поймали, если ты не знаешь. Ты и сам в этом заинтересован, мелкий. Нужен компромат, при этом любой. И да, — в этот момент дуло пистолета упирается полицейскому в лоб, заставляя гулко сглотнуть набежавшую от страха слюну, — одно слово своим коллегам — и ты труп. И помни, я никогда не шучу, — Чимин лишь кивнул головой, зная стальной характер молодого человека. Теперь у него не было выбора, теперь он вынужден был снова заглянуть в свое прошлое и вспомнить старые навыки. На лице его появилась ухмылка: он никогда их и не забывал. — А теперь, пока, Чим-а, — на лице Чона вновь расцвела солнечная улыбка. Пак вздохнул. Пришло время работать. //        Время близилось к вечеру, когда преступника, наконец, вновь оформили по всем правилам, нарядили в положенную ему оранжевую одежду и отправили в комнату для допросов, в этот раз увеличив количество времени на него. Комната была такой же мрачной и серой, хранящей в себе тысячи признаний и тысячи несказанных слов, миллиарды пролитых слез и такое же количество разбитых надежд. Серые стены не позволяли разгуляться фантазии, как и серый пол; стол, стоящий где-то в середине всего разнообразия оттенков, вызвал некое отвращение из-за пошарпанности, будто бы его просто где-то украли, чтобы не переплачивать; окон почти не было, а тикающие часы лишь раздражали своим особенно хорошо слышащимся в тишине звуком. Только сейчас Юнги вспомнил, почему он так сильно ненавидел эту комнату, только сейчас понял, что нужно было присылать сюда Чонгука, менее восприимчивого к некому хаосу вокруг. Но он не успел это сделать, а значит оставалось только ждать татуировщика, в надежде на то, что тот расскажет нужную информацию куда быстрее, нежели делал это с брюнетом. Вообще, Мин не то, чтобы этой встречи не ждал — он скорее не понимал собственных странных порывов и желаний, так резко возникших пару часов назад. Да, безусловно, пацан был красив и даже очень, но никогда у блондина не было внутри такого всепоглощающего жара, сметающего все на своем пути, никогда он не испытывал такого желания прикоснуться к человеку, ощутить своими губами вкус чужой кожи, просто взять человека за руки и держать рядом, лишь бы ближе, лишь бы навсегда. Юнги эти желания пугали, напрягали, заставляли их избегать, но при этом хотеть испытать все это еще раз. Он запутался, чего раньше с ним никогда не происходило. С ним вообще до встречи с этим синеволосым много чего не происходило.        Тэхен, собираясь на новый допрос, мог лишь гадать, с кем ему придется встретиться на этот раз — будет ли его допрашивать тот самый милый брюнет, так сильно напоминающий кролика, или это будет человек, которому по ошибке он набил татуировку? Ему было интересно, как его сила подействовала на блондина, совершенно случайно попавшего под её воздействие, было так странно понимать, что теперь, так или иначе, у него должен будет появиться соратник в этом самом участке. И не было понятно, насколько это хорошо или плохо. С одной стороны, безусловно, появлялись плюсы: у него становилось гораздо больше шансов на побег; с другой стороны — плохо: их обоих могут довольно быстро поймать и отправить далеко за пределы Сеула. Тэхён не хотел отправляться в тюрьму, не хотел рождаться с этой дурацкой способностью. Но он сидел здесь. И он уже давно бил татуировки ничего не подозревающим людям. Он давно был по локоть в крови. Но умел Ким не только это: его научили жить и рассуждать, радоваться каждому мгновению, но не терять от этой радости голову, доверять, при этом не единожды проверяя своих друзей, а еще использовать свою способность в собственных эгоистичных целях и желаниях. Синеволосый перед входом уже в знакомое помещение улыбнулся ярко и искренне, надеясь на свою кровь, наверное, первый раз в жизни. Его ждал интересный допрос.        В кресле сидел невозмутимый до открытия двери Мин Юнги. Он вообще, как ранее говорилось, не был человеком, открыто проявляющим чувства: иногда смеялся, иногда грустил, но только при самых близких друзьях. Таковых, конечно, было немного — пара человек, одним из которых был Чонгук, а другой жил на противоположном конце земного шара, а потому обо всех переживаниях блондина узнавал через социальные сети. И вот сейчас этот самый невозмутимый сидит и в восхищении смотрит на вошедшего парня: глаза у него таки большие и голубые, такие красивые, такие притягательные; улыбка у него квадратная, насмехающаяся над очарованным его внешним видом полицейским; кожа приятного карамельного цвета, а телосложение идеальное, правда, скрыто за почти тюремной формой. Мин, как он сам считал, был довольно хладнокровным, совсем не проявляющим нежность на людях, да и просто на работе, что уж греха таить. Но сейчас он с настоящими сердцами в глазах смотрит на незнакомого паренька, сидящего и нагло улыбающегося прямо напротив. Синеволосый был непозволительно красив в этой форме, настолько красив, что хотелось лишь целовать, обнимать, прижимать к себе. А еще сорвать эти тряпки, закинуть худые ноги к себе на плечи и предаться греховному, первобытному желанию. Хотелось до подрагивающих рук и горящих губ. Но он просто сидел. А Тэхён продолжал нагло улыбаться, привлекая все внимание блондина, продолжая завлекать его в свои сети. — Здравствуйте, господин Мин, — начал было Тэхён, как неожиданно был остановлен взмахом руки. Он удивленно посмотрел на встающего полицейского, все ближе и лиже подходящего к нему. В глазах его уже появился странный блеск, абсолютно точно не присущий нормальному человеку, руки его дрожали, как у наркомана, а лицо было покрыто неравномерными красными пятнами, больше походящим на лихорадку, со лба то и дело скатывались и падали на пол капли пота, а дыхание было тяжелым, постоянно сбивавшимся. Это заставило синеволосого замереть в ужасе, прижавшись к спинке стула и закрыв руками лицо в каком-то защитном жесте, будто бы создающим невидимую преграду. Но Мин подходил все ближе и ближе, заставляя бедного парня прижиматься к стулу еще сильнее, его сердце стучать быстрее, а холодный ужас сковать тело окончательно. Неожиданно блондин упал на пол и прижался к коленям сидящего преступника в неком благоговении, улыбнуться и спокойно вздохнуть. Полицейский развел эти самые колени, привстав и оторвав руки синеволосого от лица, он расцеловал их, продолжая греть ледяные ладони в своих непривычно теплых, устроился между разведенных ног ошарашенного преступника и с некой преданностью заглянул тому в глаза. Тэхен гулко сглотнул. Он знал, что означает этот взгляд.        Многие люди скажут, что если как следует сосредоточиться на определенном деле — получиться забыть все свои беды и проблемы, начать смеяться и улыбаться, жить дальше. Куда меньшее количество населяющих планету начнут уверять, что рано или поздно в твоей жизни произойдет четкое разделение на до и после, и каждый из них скажет, что этот момент есть момент встречи со своей родственной душой. И до сегодняшнего дня Мин Юнги был с этим самым утверждением согласен, ведь после встречи с Чимином он действительно стал куда спокойнее и нежнее, научился проявлять любовь, заботиться, показывать свои чувства в малейших прикосновениях и взглядах. Блондин радовался жизни, спокойно дышал и жил, немного обнимал своего предначертанного, иногда целовал и не хотел ничего большего. Юнги никогда не мог представить себя на коленях перед кем-то — он всегда был очень гордым, порой даже горделивым человеком, что, безусловно, многих отталкивало. А сейчас он сидел в ногах преступника, которого должен был расспрашивать, искать несоответствия в показаниях, вырывать из контекста нужную информацию. Но он просто сидел и ловил настоящий кайф от прикосновений губами к карамельной и безумно сладкой коже. И если бы Мин Юнги спросили, когда же жизнь делиться на до и после, он бы, не задумываясь, ответил:

Когда вы впервые видите Ким Тэхёна