Татуировщик

       Любой человек, прогуливающийся вечером по парку близ переулка, где когда-то по слухам располагалась самая настоящая база сеульской мафии, в тот вечер определенно бы испугался крика, разрушившего мнимую тишину еще не ожившего района. Это был истошный крик, наполненный страхом, от которого мерзкие мурашки расползаются по телу, а такое же липкое чувство поселяется в душе. Хочется крикнуть точно также сильно, громко, надрывно, лишь бы кто-то прибежал и спас. Однако, дурная слава районо спасла огромное количество людей от беспочвенного страха, ведь в такое время никто мимо переулка мафии не проходил. — Нет, Чимин-а, я не понимаю, зачем так истошно вопить, будто тебя режут, — покачала головой Джи, убирая руку с плеча паренька, который сейчас был готов в обморок упасть от облегчения, которое принесло присутствие девушки и ее первого помощника, сейчас спокойно стоящего буквально на шаг позади нее. — Или ты считаешь, что маникюр так плох? Да, немного не корейский стиль, но симпатичный нет? — усмехнулась глава мафии, осматривая сидящего на тротуаре полицейского с неким презрением, присущем только ей. — А теперь по делу. Где документы? — со сталью в голосе проговорила она, протягивая недавно убранную ладонь, на которую через секунду опустилась увесистая папка с листами, в которых, может, заключена вся жизнь некоего Мин Юнги или Чон Чонгука. Джи внимательно осмотрела все листы, чтобы убедиться в наличии абсолютно каждого. — Видимо, в тебе еще осталась капля благородства. Идем, хён, — сказала девушка, разворачиваясь в своих тяжелых черных ботинках и показывая противнику спину. Пак усмехнулся, потянувшись было за спрятанным оружием, но никак не обнаруживая его. — Если ты думал, — послышался стальной женский голос с конца переулка, — что ради твоего предначертанного я рискну своим братом, то ты крупно ошибался. Ты жалок в своих попытках защитить того самого, единственного. Я учила тебя не этому, — в этот момент голос девушки надорвался, показывая ее истинные эмоции, захлестывающие сейчас с головой. — Да, ты учила не этому, но и я уже не маленький мальчик, который в рот тебе всегда смотрел, — усмехнулся Чимин. — Ты учила меня быть преданным семье и принципам, а моя семья — это Юнги! — крикнул Пак, хватая так глупо повернувшуюся девушку, начиная душить её. Джи даже не пыталась вырваться, приказывая жестом руки своей правой руки оставаться на месте. Поймав на себе недоумевающий взгляд, девушка потеряла сознание в попытке поймать такой необходимый глоток воздуха. — Джи! Джи! Давай же! Очнись! — в панике кричал полицейский, положив голову мафиози себе на колени, планомерно немного ударяя по щекам в надежде, что это хоть немного поможет. Слезы катились по пухлым щекам, падая на лицо бессознательного человека, а самого парня все больше и больше захватывала паника вперемешку со злостью на самого себя. — Босс! Если вместе, то до самого конца! — крикнул он, склоняясь над юной главе и притрагиваясь лбом ко лбу. Такой старый, уже позабытый давно жест.        Это был его последний день в клане, который когда-то заменил ему и дом, и семью. Он надеялся, что в один день сможет прийти в этот кабинет и рассказать боссу обо всех своих достижениях. Он обязательно бы поступил на факультет при первом отделении полиции, а потом бы стал защищать босса перед лицом закона. Чимин правда любил юную девушку, старше его буквально на пару месяцев, но уже заменившую ему старшую сестру, научившую жертвовать всем, лишь бы остальному клану было хорошо. Она учила не бояться вылазок, всегда стойко держаться до самого конца и радоваться малейшей победе. С каждым днем их клан становился все сильнее. Но Пак понимал, что всю свою жизнь провести так, прячась и скрываясь, не сможет. Он хотел идти дальше, вперед. — Я понимаю тебя, Чимин-а, — грустно улыбнулась Джи, сейчас только вернувшаяся с очередной зачистки, вымотавшаяся и уставшая, с растрепанными волосами и ссадинами, сейчас расположившимися не только на незащищенных вечно руках, но и на щеке. Та самая, самая большая ссадина на той самой мягкой щеке была аккуратно и любовно кем-то заклеена пластырем с изображением спящей коалы. Другая же, не менее большая, была заботлива заклеена пластырем с альпакой, улыбающейся своей милой, добродушной улыбкой. И думать не надо было, что одну из ран заклеил Неизвестный, а вторую — Сокджин. Они были не только самыми приближенными к боссу людьми, но и ее самыми верными и преданными друзьями, знающими куда больше остальных. — Помни, что если вместе, то до самого конца, — улыбнулась девушка, убирая волосы со лба и прикасаясь к чужому, потираясь и отпуская. Это был их маленький жест доверия и любви. Они тоже были своеобразной семьей.        Намджун стоял над невысоким пареньком, на чьем колене расположилась голова молодой девушки, за жизнь которой сейчас даже не стоило волноваться: её грудная клетка спокойно поднималась и опускалась, а значит, дыхание приходило в норму. Ким солжет, если скажет, что не хотел схватить сейчас Чимина за волосы и хорошенько приложить о колено — они с Джи были невозможно близки, пожалуй, даже так, как он сам не был близок даже с Сокджином. Татуировка под сердцем немного заколола, посылая по телу приятные мурашки. Он улыбнулся своим мыслям, слыша на заднем фоне кряхтение и кашель, который он смог бы узнать из тысячи других. — Чимин-а, отпусти, сейчас точно задушишь, — попеременно покашливая, отмахивалась от радостного полицейского девушка, немного приподнимаясь на тротуаре. — Сколько я провалялась без сознания? — Секунд сорок, не больше, босс, — металлически проговорил Намджун, подавая руку, чтобы помочь Джи встать с холодного асфальта. Она, кряхтя, поднялась, отряхая свои брюки от пыли, так присущей Сеулу. Несмотря на отличную погоду в самом начале их встречи, сейчас громоздкие тучи сгущались высоко в небе. — Ты стал тем, кем хотел, Чимин-а. Я горжусь тобой, — проговорила девушка, разворачиваясь и уже окончательно уходя подальше от злополучного переулка, где сегодня вечером она окончательно отпустила полицейского на все четыре стороны. Пак был именно таким, каким она себе его когда-то представляла: невысоким, сильным и умеющим постоять за себя. Он все еще помнил их маленький жест и такой же маленький секрет, предназначенный лишь для них. Они все еще были своеобразной маленькой семьей. Она уходила в темноту, не видя, как под погасшим фонарем сидит разрушенный изнутри полицейский, а рядом с ним лежит уже не такая необходимая папка с документами. По щекам Пак Чимина, не переставая, катились слезы. //        Мин Юнги не то, чтобы мог рассказать про себя что-то плохое, тем более компрометирующее, но даже его жизнь не была столь милой и чудесной. Нет, он не торговал наркотиками, сам на них не сидел, но в подростковом возрасте не раз попадался на мелких кражах. Спасибо, что попадался только продавцам тех небольших магазинчиков, в котором он решился на воровство. В один день его поймал за делом невысокий пожилой мужчина, с тонкими, седыми волосами, искренней, пусть и почти беззубой улыбкой и большими, добрыми глазами, кажущиеся еще больше из-за толстой оправы очков, необходимых для зрения. Тогда Юнги стал работать в этом же магазинчике, а зарплату получал не только деньгами, но и едой. Это была его самая первая работа, которой он гордился, в отличие от работающих в таких же магазинчиках одноклассников. Приблизительно в пятнадцать лет карьера Мин Шуги в виде бандита закончилась, вместо нее началась карьера Мин Юнги, мечтающего поступить в хороший институт, найти престижную работу, желательно, конечно, стать полицейским, а потом завести семью. И все шло хорошо, пока на стол в один день к нему не попало дело, о котором так восторженно трещал Чонгук, за которое была назначена огромная премия, которое уже почти было закрыто.        Юнги не часто гулял по ночам, особенно, в одиночку. Но сейчас нестерпимо сильно хотелось подышать свежим воздухом, подумать обо всем произошедшем, может даже разложить все свои мысли и переживания по полочкам. Был ли он единственным человеком, так нелепо поддавшимся чувствам и эмоциям на рабочем месте? Заметил ли кто-нибудь в отделении странности в его поведении и несвойственный ему блеск в глазах? Что бы сказал Чимин, если бы узнал обо всем произошедшем, о нелепой татуировке, красующейся на руке? Он бы, наверное, накричал, побил посуду, а потом, может, ударил и его самого своим маленьким кулачком, не причиняя боли. Может, он бы обиделся, отвернулся и ушел, оставляя Юнги на растерзание собственной совести, а может, спокойно высказал все, что накипело в его душе и тихонько прикрыл дверь ванной, где бы расплакался. Несмотря на профессию, Пак оставался до ужаса чутким человеком, все еще боящимся крови и громких выстрелов. Или так думал Мин Юнги.        Ноги несли молодого полицейского куда глаза глядят: вот он проходит мимо небольшого ресторанчика, о котором ему казалось еще утром рассказывала его родственная душа; вот перед ним мелькает вывеска кинотеатра, куда позавчера так пытался затянуть его Чонгук, а вот висит красивая табличка, повествующая о самых лучших и качественных продуктах в магазине, рядом с котором она и была расположена. Все это мелькало у него перед глазами, не цепляя, не привлекая. Здесь он когда-то упал с велосипеда, пытаясь догнать своего папу. Это была все та же трещинка в асфальте, и казалось, что он вернулся в прошлое. Как вчера видит он счастливого отца, тогда еще такого веселого, бодрого, выходящего в парк, чтобы научить своего маленького сына всему, что знал сам, а вот видит он их маленькую квартиру с голубыми обоями по всем стенам и немного пошарпанной мебелью, с самым удобным в мире креслом и стареньким, почти не работающим телевизором. Он помнит, как смеялся, как улыбался без причины, просто потому что был причиной. Казалось, все это было так давно, уже позабылось несколько раз, но вот сейчас Мин стоит перед той самой трещинкой в асфальте и глупо улыбается, не замечая, как по щеке его скатилась одинокая слеза.        Тучи над Сеулом становились все гуще, а холодный, пробирающий до самых глубин души ветер немного щекотал и без того озябшее тело замеревшего в неком трансе Юнги. Он хотел улыбаться, но съедающие раздумья не давали и шанса на спокойный настрой. Вообще, в последние дни он стал слишком редко находится в полнейшем душевным равновесии: то рейд, на котором пришлось подставить собственную шкуру под эксперимент того странного татуировщика, то неожиданный вызов в разгар рабочего дня, где на глаза снова попался тот мастер, а после и допрос, вымолвить слово на котором было невозможно от всепоглощающей нежности, какого-то иррационального умиления и невыносимого счастья, появившегося благодаря присутствию все того же татуировщика. В последнее время он стал все больше думать ою этом самом Ким Тэхене. Это было несвойственно для Мина, а нереальная тоска, разъедающая душу с того самого момента, когда дверь захлопнулась после его ухода из кабинета допросов, не покидала его до сих пор. Он привык решать свои проблемы куда проще. Дверь круглосуточного магазина приветливо открыла перед ним двери.        После второй бутылки соджу Юнги уже почти не контролировал свой непрекращающийся поток слов и мыслей, терпеть которые было невозможно. Несмотря на выработанный годами образ неприступного почти алкоголика, полицейский не пил в повседневной жизни, предпочитая держать себя в руках. А последний раз, когда он напивался до такой же степени, был еще в подростковом возрасте. Он помнит, что тогда ему было лет семнадцать, а его позвали на дискотеку к сыну министра, что ли, там был весь город, и он сам тоже был. Он помнит, что выпил порядка трех бутылок виски, одного из самых дорогих в мире, между прочим. А дальше он уже ничего не помнит. Вроде, он начал танцевать, кричать и рассказывать о своей тяжелой судьбе; потом, вроде, стал плакаться в жилетку какому-то Сокджину, принесшему на ту тусовку травку, уже уходившему, но задержанному цепкой хваткой Юнги; потом он, кажется, вырубился на полу, наконец-то отпустив штанину своей невольной жертвы. Это все было так давно, но так резко всплыло в пьяной голове Мина, что чувство дежавю неожиданно посетило его. Это все было так давно.        Ночной город можно было бы назвать романтичным, ночной парк — тем более, только не чувствовал всего этого молодой блондин, бредущий сейчас в известную только ему одному сторону. Ноги его почти не слушались, голова не соображала, а рвотные позывы появлялись все чаще и чаще. Хотелось бы проснуться и представить, что вся эта ситуация с Тэхёном лишь один нелепый кошмар, а рядом лежит Чимин, от вида которого сердце все еще стучит столь же быстро, а душу затапливает нежность и то самое чувство эйфории. Но этого не было: да, стучало оно быстрее, но руки не тянулись обнять, прижать, защитить от остальных, в конце концов. Парк был преодолен, а впереди виднелось отделение полиции. Потом Юнги будто провалился в какой-то транс, а очнулся уже у знакомой потертой временем и кучей преступников двери, на пороге которой мялся высокий синеволосый сонный паренек. Мин Юнги абсолютно точно не помнит, что нашло на него в тот момент. Но он навсегда запомнит вкус губ Ким Тэхёна