Татуировщик

       Утро следующего дня было все столь же холодным и ветреным, порой сквозь серые, окутавшие город своим безликим куполом тучи пробивались редкие лучи восходящего солнца, будто незваные, нелепо пришедшие в разгар торжества гости. Это утро немногим отличалось от предыдущего, такого же угрюмого и печального, настраивающего на рассуждение о смысле жизни, о ее конце и начале, да просто на раздумья о тех самых вопросах, о вечном и нерешаемом. Это было то самое утро, в которое каждому хотелось укутаться в плед, заварить чашку немного горьковатого травяного чая и просто сидеть, смотря как ветер подгоняет хмурые тучи, как столь же быстро под этими тучами бегут люди, отчего-то особенно одинокие сегодня, слушая, как тихо за окном шелестят листья деревьев и как этот шелест сливается с шелестом страниц старой, потрепанной временем книги с сухими, пахнущими той самой древностью немного желтоватыми страницами. Это было то самое меланхоличное утро.        Однако, настроение и атмосфера этого прекрасного начала дня не передалась Чонгуку, сейчас сидящему в своем кабинете и напряженно о чем-то размышляющем. Его глаза цвета темного шоколада были прикрыты, губы — сложены в тонкую розоватую линию, подбородок, по его странной привычке, — напряжен. В его голове то и дело пробегали все возможные мысли и теори о странном поведении татуировщика, который так нагло спорил, так шумно говорил и так редко улыбался своей милой квадратной улыбкой, такой искренней, когда вспоминал о чем-то приятном, когда говорил о ком-то дорогом собственному сердцу. Их последний допрос был нелепым, глупым, бессмысленным, на самом деле, учитывая тот факт, что почти ни с кем связи он не поддерживал, а все доказательства этой самой связи разбивались о непреодолимые рамки времени. Последняя их фотография с Чимином была почти пятилетней давности, так что утверждать, что они и по сей день были отличными друзьями, безоговорочно доверяющими друг другу нельзя. Тот самый странный бизнесмен, который, кажется, был самому преступнику в некоторой степени противен и крайне неприятен, не раз приезжал к ним в участок, спрашивая, когда его парня уже освободят, потому что о его тайной профессии и знать не знал. Весь смысл расследования заходил в тупик, а мысли о том, что это все — одна большая продуманная игра, где сам полицейский оказался простой пешкой, стали посещать его все чаще. Мог ли сам Тэхен затеять все это? Возможно, он и сам был втянут в нее не по собственной воли, как и сам Чонгук? Правила этой игры придумал кто-то стоящий куда выше и знающий куда больше, кто-то, кто мог добыть любую информацию о ком угодно, кто умел шантажировать и манипулировать людьми без их на то ведома. За этой игрой определенно стоял их босс, только зачем все это было устроено, маленький темноволосый парнишка, сидящий в своем кабинете, понять так и не смог.        Волновали его не только эти вопросы, но и куда более личные, привязанные исключительно к нему и его родственной душе. Ким Тэхен был странным, необычным, до жути красивым и невероятно прекрасным, когда был одет в самую обычную, людскую одежду. Она, красиво смотрящаяся лишь на манекенах, будто сдавалась под натиском этой божественной ослепляющей власти татуировщика, безупречно подчеркивала все его достоинства, в особенности карамельную кожу, правильные черты лица и большие голубые глаза, в которых плескалась детская невинность и наивность, сменяющаяся в моменты особого напряжения невозмутимостью и решительностью. В глазах этого парня можно было утонуть, лишь раз в них заглянув, можно было навсегда пойти ко дну, не вернуться в страшную реальность, только самого Чонгука это почему-то не пугало. Он, словно одержимый, нырял в этот омут с головой, желая остаться там навечно. Однако допросы подходили к концу, а обладатель этих глаз скрывался за привычной и надоевшей уже дверью, в последнее время скрипящей. В такие моменты его сердце каждый раз болезненно ныло, а ноги переставали слушаться. Хотелось крикнуть, позвать, попросить остаться и протянуть руку, сказать, что ему можно доверять, что он не сделает ничего плохого, что вот она его родственная душа, которую ты сам когда-то поцеловал. Только каждый раз он беспомощно смотрел на изящную спину, на длинные пальцы, держащие ручку двери, и молчал. Ким Тэхен все еще был преступником. Жаль, глупое сердце этого не понимало.        В последнее время в глазах Чонгука поменялся не только Тэхен, но и его лучший, наверное, даже единственный друг. Юнги стал более закрытым, подолгу мог не выходить на связь, категорически отказывался обсуждать и анализировать всю информацию, полученную во время допросов, а еще зачастую стал наведываться в личную комнату Кима, о чем сам брюнет узнал совсем недавно. Возможно, дело было в том, что Мин просто не хотел впутывать своего товарища в такое запутанное и опасное дело, ведь он всегда оберегал его, как мать порой излишне оберегает собственного ребенка, так делал и блондин. Может, причина крылась в незамысловатом намеке о скорейшем увольнении, если тот снова посмеет спихнуть всю работу с преступником на Чона, как бывало довольно часто из-за нежелания Юнги общаться со странными и опасными людьми, порой кричащими и угрожающими, иногда невыносимо раздражающими и ужасающими. Но, скорее всего, дело было вовсе не в угрозе или заботе, а в каком-то личном и непонятном желании Мина, в его скрытом интересе к таким личностям и возможности узнать больше о тайнах этих самых татуировщиков. Говорят, что в прошлой жизни они слишком сильно любили своих родственных душ, но были убиты ими же, поэтому судьба и отгородила их от новых страданий в этой жизни. По крайней мере, в это верил Юнги. Сам Чонгук считал, что эти люди просто ошибка природы, неспособная даже на ту самую, чистую и искреннюю, о которой так много говорят и пишут сейчас. Ведь даже его сердце продолжало биться в том же ритме, что и сердце Ким Тэхена.        Дверь кабинета неожиданно открылась, впуская синеволосого молодого паренька с голубыми глазами и квадратной улыбкой, сиявшей на лице. Он был особенно прекрасен сейчас, стоящий на пороге в большой оранжевой толстовке, будто насмехающейся над его старой почти тюремной формой, и черных джинсах, так плотно облегающих красивые худые ноги. Он не был человеком, вызывающим страх, от него не исходила та самая аура величественности, но ноги Чона почему-то все равно предательски тряслись в первобытном желании преклонить колени перед красотой, руки его все равно дрожали, будто умоляя о легком и невесомом прикосновении, помогшем бы убедиться в том, что человек, стоящий сейчас перед ним был также сделан из обычной плоти и крови, а не спустился с небес, чтобы озарить мир своим сиянием. Ким Тэхен был по-настоящему дьявольски красив какой-то непорочной красотой, дергающей за ниточки душу любого увидевшего его, и, как не хотелось бы полицейскому это признавать, еще и мастерски руководил им самим, заставляя испытывать все новые и новые грани эмоций. В конце концов, они были родственными душами, а, значит, и сам Чон делал с юным татуировщиком тоже самое. — Доброе утро, господин «расскажите о вашей родственной душе вашей родственной душе». Я надеюсь, сегодня мы поговорим о чем-то более интересном, не так ли? Например, о том, что вы уже тридцать четыре секунды не моргаете и просто пялитесь на мои прекрасные ноги. Согласитесь, тема куда более интересная? — спросил Ким, отодвигая стул и присаживаясь напротив брюнета, заглядывая тому в глаза. Его сердце тоже сейчас стучало оглушительно громко, глаза тоже неотрывно следили за поведением полицейского, а губы не хотели произносить слова. Только ему была дана возможность знать о грандиозных планах главы полиции куда больше, а потому безразличная ухмылка покоилась на его лице, сопровождая напускную вежливость. Ему нужно было просто продержаться еще один допрос, ведь вечером начинается игра. И его ход в ней будет первым. — Доброе утро, мистер Ким. Позвольте заметить, что сегодня мы с вами просто поговорим по душам, чтобы повысить уровень доверия в наших отношениях. Более детальный и продуктивный допрос нас ожидает вечером в комнате для допросов соответственно. Надеюсь, что я ответил на все интересующие вас вопросы. На данный момент мы можем поговорить о вашей семье, к примеру. — Мы о ней уже разговаривали, господин родственная душа. Лучше обсудим вопрос моего скорейшего освобождения. У вас на меня никаких доказательств, лишь эфемерные вопросы и неподтвержденные теории с догадками. Объективно, я сижу под вашим контролем день и ночь, а дело мое так и стоит на месте. Я требую отпустить меня по причине отсутствия каких-либо доказательств в моей виновности. — Это вам следует обсуждать не со мной, а с главой полицейского участка, к которому, к сожалению, на прием попасть невыносимо сложно. Что касается доказательств — так мы вас ни в чем пока и не обвиняем толком, лишь пытаемся выйти на след татуировщика, коим, предположительно, вы и являетесь. Находитесь под нашим присмотром вы лишь в целях помощи следствия. Вам даже бояться нечего, пока вы живете здесь абсолютно невинный и чистый, словно ангел, судя по сказанному вами. — Только не говорите, что не считаете меня ангелочком во плоти, в жизни ведь не поверю, — обезоруживающе улыбнулся Тэхен, смотря за краснеющими ушами полицейского. Ему вовсе не нужны были слова, чтобы знать, что в этот момент сердце Чонгука сбилось с ритма. Потому что его собственное сделало тоже самое. //        Тем же утром верхушка одной из самых опасных мафиозных группировок Сеула сидела за черным матовым столом, напряженно вытянув спины и уперев глаза в пол. Во главе стола сидела невысокая девушка с собранными в идеальный пучок волосами. За ее спиной, скорее по привычке, нежели из-за реальной необходимости, стоял высокий молодой человек, невероятно серьезный сейчас, отчего подбородок его заметно вылез вперед, придавая образу некую гармоничность и законченность, убеждая окружающих в силе и власти, волнами исходящими от этой фигуры. Каждый, кто заглянул бы случайно в эту комнату, почувствовал бы то небывалое давление, появляющееся лишь в самых тяжелых и неприятных семейных разговорах, от которого обычно кровь в жилах стынет, а желание поскорее уйти увеличивается в геометрической прогрессии. Атмосфера, витающая здесь, заставляла мурашки бежать по коже, а слезы подбираться к глазам. За столом сидели самые опасные мафиози всего Сеула, сейчас напряженно думающие о причине внезапного собрания. Просто никто не знал, что один из них мог оказаться предателем. — Я думаю, все понимают, что мы пришли не просто поглазеть друг на друга и вспомнить былые времена. Поздравляю, в нашей организации появилась крыса, которую мы должны с вами вместе вычислить. Шучу, — холодно усмехнулась Джи, смотря на притихших парней. — Я уже ее вычислила, — от этих слов вздрогнул каждый сидевший за столом. Джин переживал за человека, так нелепо и быстро попавшемся, так мало прожившем и, вероятно, уже практически лежавшем в могиле. Он знал характер девушки, знал, что ожидало каждого предателя в их семье и понимал, что иначе они бы так долго вместе не продержались. Лишь мысль о том, что кто-то из тех, кого он в свое время учил держать в руках пистолет, стрелять и незаметно подсаживать на порошок, никак не укладывалась в его голове. Он помнил их совсем еще малышами, чьи глаза восторженно наблюдали за высоким и красивым парнем, рассказывающем о правильном способе побега от легавых, если те вдруг заметили. Он помнил, как, приходя после очередной перестрелки, те встречали их с уже готовыми бинтами и пластырями, как бережно они обрабатывали им раны и помогали отмыть чью-то кровь с лица. И Джин не представлял, как после всего этого кто-то из них мог так низко пасть, опустившись до предательства. И лишь в глубине души надеялся, что тем самым был не Хосок, чье имя неким клеймом красовалось у него под ключицей. — Босс, вы намекаете на то, что предателем был кто-то из нас? — поинтересовался Чимин, сейчас размышляющий о том, кто мог это сделать. Этим человеком точно не мог быть Намджун, что, словно верный пес, всегда следовал за девушкой, прикрывая ее спину, постоянно защищая и оберегая. Между этими людьми была своя нерушимая связь, невообразимо сильное доверие и любовь, сияющая в их глазах. Эмоции их были видны каждому, кто просто проходил мимо, восхищая и покоряя. Наверное, о таких чувствах в древности слагали легенды и писали песни. Возможно, они и правда любили друг друга сильнее, чем делали это некоторые родственные души. Не мог сделать этого и Хосок, который столько лет провел с ними всеми под одной крышей. Этот парень был преданным другом, готовым подставить плечо в трудную минуту, подарить улыбку в момент грусти или просто обнять, если тебе было больно. Тем более, сколько Чимин знал его, тот всегда отшивался где-то недалеко от Джи, незаметно поддерживая и молча убирая недоброжелателей. Он всегда шел с ними на перестрелки, зачастую сопровождал ее в деловых встречах, да и просто считал их всех одной большой семьей даже после своего ухода, а после и добровольного возвращения. Хосок всегда видел в юной девушке свою маленькую сестренку, пусть она и учила его почти всему. А за нее он был готов порвать глотку любому, как, впрочем, была готова сделать и она. Оставался только Джин, сейчас обводящий взглядом всю их маленькую компанию. Ведь Чимин этому парню никогда и не доверял. — Да, именно на это я и намекаю. Я думаю, что смысла скрываться больше нет, ведь так, Хосок? — приподняла бровь девушка, ожидая ответа от замершего от шока парня. — Я никогда в жизни бы тебя не предал, Джи, ты же это знаешь. Я докажу тебе это, хочешь? Я правда никогда бы не стал такого делать, тем более после всего, через что мы прошли. Да, может, я и ушел однажды, но никогда, слышишь, никогда не забывал о семье. Или ты мне больше не доверяешь? Что мне сделать, чтобы доказать тебе свою невиновность. Что? — закричал Хосок, практически плача от какой-то детской, разрывающей душу обиды. — А я и не говорила, что это сделал ты, заметь. Я хочу обсудить это с тобой наедине, а не при всех. Разговор не для лишних ушей, — после этой фразы все начали подниматься со своих стульев, с сожалением смотря на своего товарища, сейчас больше напоминающего маленького и беззащитного мышонка, попавшегося в ловушку. Глаза его смотрели на уходящих с тоской, с какой-то грустью и немым прощанием и осознанием того, что он может больше и не вернуться. И лишь Джин, оглянувшись у самой двери, резво развернулся, подходя к Джи и что-то шепча той на ухо, что-то, видимо, невообразимо смешное, отчего сердце Чона заныло с новой силой. В конце концов, именно имя Ким Сокджина было выведено каллиграфическим почерком судьбы прямо под его ключицей. — Вот мы и остались одни, Хося. Этот разговор и правда будет касаться лишь тебя и меня. У меня для тебя целых две новости: хорошая и плохая. С какой стоит начать? — С хорошей, вероятно. — Отлично, тогда я тебя поздравляю, ты — идиот, коих свет еще не видел. Признайся ты уже Джину, наконец, он ведь переживает за тебя, а еще искренне любит. На твой вопрос о том, почему я так в этом уверена, скажу сразу, что просто знаю. Вообще, он пьяным Джуну звонил и кричал о том, как сильно любит и как не повезло бедному ему, ведь чувства его оказались брошены в море невзаимной любви. Просто кое-кто мой номер по пьяни набрал, вместо необходимого. Так что, друг мой верный, действуй, я в тебя верю. А теперь к менее приятному и интересному, куда ж без этого. Как я уже сказала ранее, в нашей милой семье завелась крыса, и все улики, если так вообще можно сказать, указывают на тебя. Однако я знаю, что это сделал не ты. Итак, крыса — твоя сестра, и ты знаешь, что за наказание за этим последует. — Нет, Джи, пожалуйста, не убивай ее, я все, что захочешь для этого сделаю. Просто не трогай ее, прошу. — А кто сказал, что я ее убью? — усмехнулась девушка, смотря на шокированного такими новостями Хосока. В его глазах плескалось недоумение, а рот нелепо приоткрылся, в попытке выдавить хоть единое слово. — Но… наши законы… — лепетал он, смотря на улыбающуюся босса, сейчас вальяжно развалившуюся в кресле.  — Это сделаешь ты.