Татуировщик

       Тэхену весь побег казался глупой, странной затеей, а еще более глупым ему казалось полагаться на полицейского, вроде как, очарованного самим Кимом, но такого непредсказуемого порой, гордого, странного, а главное — такого же живого, каким был в свое время Сохен. Они ведь и правда были в чем-то схожи, в крайнем случае, так казалось синеволосому пареньку. На самом деле, в них не было ничего общего: один — выходец из богатой семьи, бизнесмен, имеющий довольно большое влияние в пределах Сеула; другой — просто обычный полицейский, работающий на благо собственной страны, ненавидящий допросы и шум. Однако был в них что-то, что делало их невыносимо похожими, что-то незаметное, но столь существенное. Например, татуировка от Ким Тэхена на их телах, например, обжигающая страсть при виде татуировщика и всепоглощающая, сжирающая все на своем пути, какая-то больная потребность видеть его всегда, постоянно касаться, просто любоваться и восхищаться, как произведением искусства, может, даже позволять себе рисовать его в попытке передать ту красоту, которой он обладал. Наверное, эти двое были больными людьми. Впрочем, как и каждый человек, когда-то получивший поддельную татуировку. Этих людей, не по своей воле влюбленных, Тэхену было искренне жаль, особенно сейчас, когда он прижимался своим телом к телу полицейского, замершего, покоренного, одержимого лишь одним желанием, продиктованным буквами, выведенными на его руке. Интересно, мог ли этот мужчина когда-то представить себя безвольной марионеткой, любящей и видящей лишь своего кукловода? Нет, конечно. Червячок совести сжирал синеволосого, понимающего, что выбыть из этой огромной ловушки можно лишь одним путем — принять правила этой странной игры на выживание. И ему предстояло сделать в ней первый ход.        Самого Мина сейчас такие мысли не волновали: он просто наслаждался редкими минутами спокойствия, когда он может просто сидеть также, как сидит сейчас, и молчать, позволяя Киму думать о своем. Сам Юнги в такие моменты мог лишь думать о причинах собственных поступков, порой абсурдных и странных. Он просто не мог отказать, когда смотрел в эти голубые глаза, в которых хотелось лишь утонуть, забыв о всех проблемах где-то там, вне этой маленькой комнаты. Эти глаза очаровывали, пленяли и более не выпускали из своих пут. Они будто обволакивали все вокруг голубоватой дымкой, порой стелящейся над океаном в пасмурную погоду, и не позволяли отвлекаться на что-то другое. Вообще, сам Тэхен тоже чем-то напоминал этот океан: порой бушующий, порой спокойный, непредсказуемый и завораживающий. Он весь будто был соткан из соленых волн, красивых, но не менее сильных. Этот человек был необычным, непосредственным, живущим в своем маленьком мирке, неизвестном самому Мину. Юнги не пытался понять татуировщика — он просто наслаждался теми редкими минутами, в которые Ким мог обнять его в ответ, просто поцеловать в щеку или взять за руку. Юнги порой казалось, что этот парень имеет над ним излишне большую власть, но от каждой его радостной улыбки сердце замирало, а после пускалось вскачь, словно сумасшедшее. И было так хорошо-хорошо на душе, что блондин просто отметал все эти мысли в сторону. Даже когда Тэхен попросил помочь в побеге, но перед этим так сладко, так идеально поцеловал, то Мин просто не смог сказать нет. И не потому что Ким попросил его сделать это: просто полицейский понимал, что не может позволить никому, даже своему лучшему другу, причинить вред этому комочку счастья, сплошь сотканного из морских волн и солнца. Пусть он больше никогда не сможет увидеть никого, как-либо связанного с его собственной жизнью, зато он сможет каждый день видеть сонную мордашку татуировщика. Возможно, Мин Юнги и сам не заметил, как надпись на руке сделала его одержимым. Только его самого это не так уж и сильно волновало.        В этот вечер в участке было парадоксально спокойно, никто никуда не спешил: все просто чинно проходили мимо кабинетов, в которых то проводились допросы, то подписывались важные контракты на поставку оружия, то просто разбирали неинтересные и неопасные дела, например, простые карманные кражи, которые, наверное, и расследовать никогда не станут. Это был тихий летний вечер, лишь гром за окном нарушал воцарившуюся тишину, непривычную для такого места. Даже преступники были странно спокойны: тихо что-то обсуждали со следователями, порой переговаривались между собой о чем-то своем, кто-то просто пил чай, сидя в своей комнате, размышляя о собственном будущем. В это же время внутри Тэхена бушевал настоящий ураган, рвущий его на части — он понимал, что сейчас придется взять себя в руки, надеть маску хладнокровного человека и дать понять, что он не ценит ничего больше, чем доверие, которое ему дарят люди. Хотя, о каком спокойствии в такой момент могла идти речь, когда руки дрожали и потели, а сердце глухо стучало где-то в груди, пока он сам стоял напротив этой чертовой двери и просто не мог выйти из собственной комнаты и пойти туда, где уже сидит полицейский Чон, перелистывая страницы дела и делая на них какие-то пометки. Гораздо спокойнее выглядел Юнги, сидящий в своем кабинете, рассматривающий находящихся сейчас в руках пистолет, полностью заряженный. Было ли ему страшно? Нет, ведь в глубине души он понимал, что это единственный путь быть рядом со своим наваждением, последняя возможность его оправдать и вытащить из этого места. Возможно, это понимал и сам Тэхен.        Чонгуку было странно сидеть в этом кресле второй раз за день, хотя раньше такое происходило почти постоянно. Однако, с появлением татуировщика в участке что-то изменилось: Юнги стал куда ответственнее относиться к работе, забрал себе большую часть допросов, на все вопросы об усталости, не только физической, но и моральной, отнекивался. Эти изменения не могли ускользнуть от взора его лучшего друга, но Чон сваливал все на появившуюся у него родственную душу в лице Чимина, который, наоборот, стал уделять своим обязанностям куда меньше времени, постоянно куда-то убегал, говоря что-то о срочных делах, не касающихся никого из работников и знакомых. Кто-то говорил, что он связался с мафией и задолжал ей немалую сумму; кто-то утверждал, что он просто нуждается в небольшом отпуске, ссылаясь на постоянные синяки под глазами, появившимися будто из воздуха. Сам Чонгук тоже как-то невесомо изменился, стал более чутким, спокойным и уравновешенным, мог без страха смотреть в глаза опасным преступникам, тушуясь лишь под взором собственной родственной души, заставляющей сердце трепетать, а руки — дрожать. Было в нем что-то завораживающее и привлекающее внимание. В конце концов, он и правда был красивым, а это могло подкупить любого человека. А тем более, собственного предначертанного.        Дверь кабинета приоткрылась, привлекая внимание расслабившегося в своем кресле полицейского. Парень с синими волосами сейчас стоял на пороге кабинете, с усмешкой на лице рассматривая растерянного таким поведением брюнета. От преступника будто исходила неведомая никому раньше сила, подправленная безразличием и уверенностью, сейчас сиявшими на лице. Тэхену казалось, что он сейчас просто упадет, его ноги были такими слабыми, неспособными больше удерживать его тело, единственное, что он смог сделать — это пройти и вальяжно развалиться в кресле, а после глянуть на сидевшего напротив брюнета, показывая свое незримое превосходство. Это был нелепый, глупый театр одного актера, который играл столь убедительно, заставляя окружающих подыгрывать, делая все еще абсурднее. Сердце татуировщика все также сильно стучало в груди, не давая ему покоя в душе, то и дело прогоняя кровь по заученному кругу, от чего пот выделялся интенсивнее, а дыхание учащалось. Он сидел напротив своего предначертанного и не мог, не знал, как заставить того поверить во все происходящее, как удивить и выбить из колеи. В его голове то и дело всплывали воспоминания, какие-то глупые моменты и мгновения, проведенные вместе, от которых становилось так тепло и спокойно на душе, особенно по вечерам. Сам Чонгук делал тоже самое, смотря на маленького мальчика, сидящего перед ним. Их связывало нечто большее, чем простая связь душ, нечто куда более глубокое и искреннее, нечто появившееся в один прекрасный день. На их телах красовались имена друг друга. Ни один из них не мог признать, что татуировка на лодыжке была не единственной.        Юнги, ворвавшийся в кабинет, как показалось на тот момент Чонгуку, выглядел спокойным и уверенным в собственных действиях. Он смотрел только на сидящего перед ним синеволосого парня, игнорируя внешние раздражители. Взгляд его был пугающим, неестественным и каким-то невыносимо болезненным, возможно, жалким в некоторой степени. В его глазах светилось обожание, поклонение и полное отсутствие осознания происходящего вокруг, будто все это было лишь дополнением к татуировщику, на которого Мин и смотрел. Его лицо было бледным, осунувшимся, из-за чего он больше напоминал психически больного человека, только сбежавшего из собственной палаты. Мин не казался более тем статным и серьезным мужчиной, которым он всегда был в глазах Чонгука. Сейчас перед ним стоял одержимый преступником человек, держащий пистолет, чье дуло было направлено на сидящего в кресле брюнета, ошарашенно наблюдающего за разворачивающейся на его глазах картиной. — Господин Чон, хотя нет, просто Гуки. Ты же не думал, что я смирюсь со своим положением, да? Конечно, ты так не думал, ты же у нас умный полицейский, верно? Предлагаю нам разойтись мирно, не применять оружие, просто забыть о существовании друг друга. Хорошая идея, не так ли? Не утруждай себя ответом — мне он и не нужен. У тебя же не осталось выбора, Гуки. Я же знаю, что за свою жизнь ты не переживаешь, рискуешь ей постоянно, не думая о чувствах своих родных и близких. Но, боже мой, как же ты привязан к своему лучшему другу. А ему не жалко своей жизни ради меня, так ведь, милый? — очаровательно улыбнулся Тэхен, смотря на кивающего Юнги. На него смотрел и Чонгук, видя в глазах Мина бессознательное обожание, нежность и неподдельную любовь, ради которой он мог бы и убить себя, о чем ясно говорил пистолет, который тот, не думая даже, приставил к виску. Сейчас Чону предстояло сделать, наверное, самый сложный выбор в его жизни, от которого зависело слишком многое. Наверное, татуировщик впервые в жизни был прав, говоря о том, что у него не было выбора. Поэтому он лишь кивнул, рухнул в свое кресло и устало, нет, обреченно поднял взгляд на преступника, за правым плечом которого стоял Юнги. — А теперь обсудим детали этого маленького побега. Вы не говорите ничего окружающим, на все вопросы мотаете головой и пожимаете плечами, словно и не видели мое прекрасное лицо никогда в своей жизни. Документы держи при себе, никому в руки не давай, кроме одного человека, но ты поймешь, кроме кого. Надеюсь, я все предельно ясно объяснил? Или нужно повторить, вдруг вы, господин Чон, что-то не расслышали и не поняли? Все ясно? Это хорошо. Думаю, эта встреча была нашей последней. Прощай, родственная душенька, нас более ничего не связывает, — сказал Ким, небрежно махнув рукой на прощание. И лишь когда его рука уже коснулась ручки двери, Чон смог отмереть и подать голос, задавая лишь один интересующий его вопрос. — Что ты сделал с Юнги? — с каким-то отчаяньем утопающего спросил Чонгук, тут же опустив взгляд, будто ему и самому было стыдно за такой странный порыв, будто он задал какой-то глупый вопрос, ответ на который был известен и маленькому ребенку, еще особо ничего не знающему. Полицейский чувствовал себя столь некомфортно, смотря на своего лучшего друга, не видящего, казалось, ничего вокруг себя. — Я же говорил, что обычно меня любят, — еще шире улыбнулся синеволосый, уходя и оставляя о себе лишь горстку воспоминаний. Никто в участке в тот день так и не заметил беглеца. А Чонгуку оставалось лишь рассеяно отвечать на вопросы, прокручивая в голове момент прощания с Кимом, так странно и уверенно о чем-то понятном лишь ему говорящим. Это лицо, скрытое маской равнодушия, будто застыло у него под веками, отпечаталось там и не собиралось уходить. Ким Тэхен будоражил его сознание даже после такого побега, даже после того, как тот увел у него его лучшего друга, заставив встать на сторону преступника. Наверное, ради свободы Чонгук сделал бы тоже самое. Ведь они определенно были родственными душами. И это точно была не их последняя встреча. По крайней мере, так думал он сам.        Тэхен же четко осознавал, что это все было просто необходимо сказать и сделать, несмотря на голос, который в любой момент мог задрожать, на трясущиеся колени, на которые и смотреть в происходящей суматохе никто не стал, и на сердце, буквально вопящее о неправильности его поступка. Да, он понимал, что сам разрубил красную нить, связавшую их души, пусть и не на для себя самого, но для полицейского уж точно. Он понимал, что игра уже началась, что пути назад уже нет, но как же хотелось ему вернуться в тот кабинет и прижаться своей холодной от переживаний щекой к теплой и мускулистой груди брюнета, просто постоять в этих объятьях и насладиться сладостными мгновениями их маленького счастья. Но он не мог себе это позволить, не мог подвергнуть своего предначертанного еще большей опасности, что и так нависла над ними всеми. Ким просто не мог сейчас резко сдать назад и отмотать время. Тем более, что с каждым шагом это становилось сделать все сложнее и сложнее. Он отходил от участка, мысленно прося прощения у Чонгука и предначертанного Юнги, сейчас вышагивающего рядом. Мин держал его за руку, из-за чего Тэхен и не чувствовал себя столь одиноким в этом мире, смотря на темнеющий небосклон и размышляя о будущем, о всех вариантах развития событий, представляя себе все то кровавое месиво, что могло ждать их уже завтра. Но сейчас, чувствуя теплую ладонь, будто согревающую его, придающую сил и уверенности в себе, Ким понимал, что иного пути никогда и не существовало, что ни один из них не смог бы изменить все эти встречи и события, что это вся эта цепь бесконечных скитаний все равно бы привела к тому, что он имел сейчас. Наверное, так было правильно — вот так шагать, пытаясь заполнить пустоту одиночества, которая захватила его с головой и не собиралась отпускать. Только вот от теплой руки на душе становилось немного легче. Пусть сейчас он побудет эгоистом. Хотя бы один раз в этой гребаной жизни. Поэтому Тэхен лишь сильнее сжал руку Юнги, будто прося того встать чуть ближе к нему, подарить ощущение заботы, защищенности и тепла, так не хватавшего татуировщику в последнее время. Они шли под ночным небом, каждый думая о чем-то своем, но незаметно поддерживая другого, не давая тому с головой погрузиться в отчаянье. А над Сеулом ясно виднелась Луна