Позволишь мне?

Мы стояли на выходе из деревушки коренного народа Конго. В деревянном павильоне, укрытом иссушенными пальмовыми листьями, был сувенирный магазинчик. Я пытался на пальцах объяснить высоченному мужику в цветастом ожерелье и не менее цветастой юбке, что десять долларов за двухдюймовую фигурку слона из дерева — это грабёж. Он смотрел на меня сверху вниз как на смешного таракана, решившего вдруг не сгинуть под подошвой, как весь его род, а дать отпор. Его чёрное лицо было немногим подвижнее кирпича, но я не отчаивался. Нико стоял тут же, в тени пальмового навеса, спиной к продавцу и отпивал из бутылки воды; его виски блестели от пота, а волосы на загривке были заметно влажными. У меня самого футболка начала прилипать к лопаткам. Жара в этой Африке была невыносимая, несмотря на то что вроде как сейчас здесь стояла середина зимы. Всё дело в глобальном потеплении, подсказывал мне голос Гроувера на задворках сознания. Прохладнее от осознания не становилось. Если под навесом было более-менее терпимо, то при взгляде на открытые изжёлта-белые от солнца окрестности делалось дурно. — Оставь мне глоток, — попросил я, сделав перерыв в сольном номере театра рук. Нико глянул на меня, и я понял, что в конкретно этот момент тысячи лет эволюции для него ничего не значили. Если я не ускорюсь, то мы будем драться за воду. Я сжал челюсти. Продавец, видимо, решил, что я сдался, и потянулся за моей последней наличкой, которая продолжала лежать на столе и на которой я наглядно показывал, сколько я готов дать за этого несчастного слона. Несчастный слон стоял у одной из мятых купюр. Я уже подумал, что он не стоит не только десяти долларов, но и смерти от обезвоживания. А потом вспомнил, как сверкнули глаза Нико, когда он заметил его на прилавке. — Нет, мы с тобой ещё не закончили, — прорычал я, тыча в продавца пальцем и зная, что он всё равно ничего не поймёт. Спустя три минуты и одно моё охрипшее от сухого и раскалённого воздуха горло мы поковыляли к опушке леса. Говорить не было никаких сил. Нико понимающе протянул мне бутылку, на дне которой оставалось не больше двух глотков, но и этого было достаточно для того, чтобы почувствовать себя живым. — В следующий раз я выбираю город, — констатировал он тихо и сипло, с лёгким недовольством между строк; нам стоило подлатать эмоциональные раны, нанесённые моим выбором Конго, так что я не возражал. До крупной и тёмной тени раскидистого дерева оставалось всего пара-тройка ярдов, когда на периферии зрения я уловил какой-то искусственный отблеск зелёного. Я повернулся к Нико. Тот не смотрел на меня, уверенно, но устало шагая вперёд. Плеер в кармане его джинсов почему-то мигал зелёным светом. Казалось, это были руны, нанесённые на корпус, но я ещё ни разу не видел, чтобы они делали подобное. — Почему твой плеер мне подмигивает? — неуверенно пошутил я. Нико остановился как вкопанный. Склонив голову, уставился на мигающие руны. Потом поднял на меня глаза, в которых читались тревога, растерянность и какое-то глухое раздражение, будто произошло то, что он изо всех сил надеялся никогда не произойдёт. — Пошли, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — Я верну тебя в лагерь. Я запихнул фигурку слона в карман бермуд и по наитию мотнул головой из стороны в сторону. Вокруг нас были только гигантские деревья и трава, только где-то позади оставалась этническая африканская деревня с прожжённым капиталистом в цветастой юбке. — Что стряслось? — Я не знаю. — Куда ты собираешься? — Я не знаю, — повторил он, и в его голосе слышалось отчаяние. — Я могу помочь тебе? Судя по напряжению в его чертах, Нико хотел повторить фразу в третий раз, но в последний момент осёкся. Его губы на мгновение сжались в нить. — Тебе не понравится то, что ты увидишь, — наконец констатировал он. «Если бы каждый раз, когда мне предстояло увидеть что-то, что могло мне не понравиться, меня бы предупреждали, жизнь перестала бы играть красками», — подумал я. — «А если бы мне ещё и каждый раз давали выбор: увидеть это или нет, то я стал бы самым счастливым человеком с самой здоровой психикой на планете». — Ох, ну теперь-то я просто обязан это увидеть! — усмехнулся я в надежде приободрить его, хотя самому не было ни капли не смешно. Нико долго и неотрывно посмотрел на меня, будто решая, соглашаться на моё предложение или нет. Тем временем руны замигали чаще, что, очевидно, и подстегнуло его к решению. — Хорошо, — выпалил он и схватил меня за руку, торопливо ведя к ближайшей тени. — Скорее! Тени подскажут. Мы почти влетели в тень. После африканской жары она ощущалась как арктический мороз — я покрылся мурашками с головы до ног. Тени дрожали от напряжения. Нико, словно подгоняемый каким-то внутренним чутьём опасности, едва ли не срывался на бег. Его тормозила лишь необходимость держать мою ладонь. Смятение Нико перекинулось на меня, и я побежал. Тени разразились облегчённым вздохом, так похожим на вздох Нико, — и вот мы уже вместе неслись по абсолютной темноте, которой не было видно ни конца ни края. Мы бежали и бежали. Впереди не было и намёка на просвет. Нико держал мою ладонь с крепостью клещей. Кровь стучала в висках как отбойный молоток, а прошивающая все мышцы нервозность нарастала в геометрической прогрессии. И вдруг — солнечный свет ослепил глаза. Когда зрение вернулось ко мне, выяснилось, что мы оказались в городе. Нико отпустил мою руку и быстрым, но бесшумным шагом подошёл к краю здания, из тени которого мы вышли. Здание было деревянным, с рассохшимся горизонтальным рядом блёклых досок. Дом. Это был чей-то дом, который выглядел так, словно его забросили ещё лет пятьдесят назад. Стёкла в окнах были мутными от пыли, а за ними виднелись разодранный кружевной тюль и ломаные очертания мебели, старой и неухоженной. Нехорошее предчувствие впилось в затылок. Трапециевидные мышцы, выглядывающие из-под майки Нико, были заметно напряжены, но сам он замер, как садовая скульптура, у края дома; плеер перестал пульсировать в его кармане. Я подошёл к нему и осторожно выглянул из-за его спины. Точно, это был город. Город-призрак. Точь-в-точь в таких Голливуд снимает свои фильмы про постапокалипсис или про зомби. Ещё с десяток знакомых дощатых двухэтажных домов стояло по обоим краям от пошедшего трещинами светло-серого асфальта. Трава между ними была дикой, изжёлто-зелёной и смешанной с песком. Вдалеке виднелось ржаво-кирпичное здание полиции и пожарной станции. Бурой точкой на горизонте — водонапорная деревянная башня на стальных ногах; её более современные аналоги стояли на каждом третьем доме в Нью-Йорке. Прямо на дороге бесновался мой старый дружище Минотавр (к счастью, без двулезвийного топора и, к ещё большему счастью, в набедренной повязке) и щедро добавлял асфальту новых трещин. Неподалёку от него стоял парень. Долговязый, худой, примерно моего возраста. Его зелёные глаза пылали каким-то неестественным светом и ненавистью, а обе руки сжимали меч из имперского золота. На одежде, включая чёрный бронежилет, светились салатовые руны. Такие же, как на плеере Нико. Полукровка, решил я. Скорее всего, сын Гекаты. Минотавр злобно мотал хвостом, полукровку заметно потрясывало. На асфальте между ними алели пятна свежей крови. Сложно было сказать, кому она принадлежала: грудь Минотавра была оцарапана, а бронежилет полукровки на правом плече вспорот и окровавлен. То, с каким страхом Нико смотрел на этого парня, расставило всё по местам. Я положил ему руку на плечо — он вздрогнул — и, чуть сжав пальцы в ободряющем жесте, шепнул: — Помоги ему, я беру бифштекс на себя. Нико резко повернул головой. По его лицу скользнуло упрямое возражение, похожее на судорогу, но затем он сдался: заглянув в глаза, коротко кивнул. Я отточенным годами движением достал ручку, превратил её в меч и выбежал на дорогу, оказавшись прямо за спиной Минотавра. Он не повёл и ухом, будто прикованный к полукровке. Я знал, что он не столько ориентируется на зрение и слух, сколько на нюх. Однако такое тотальное игнорирование было чем-то неожиданным — если не сказать оскорбительным. Он должен был озвереть от запаха трёх полукровок, закрутиться как волчок, не зная на кого напасть первым. Но он будто бы чувствовал лишь запах сына Гекаты. На периферии зрения я заметил тень, скользнувшую у фасада дома по направлению к сыну Гекаты, — и начал действовать. — Эй, бифштекс-переросток! — закричал я, и вот только тогда Минотавр грузно затопал копытами, разворачиваясь ко мне. Несмотря на общую неповоротливость, он сделал это достаточно шустро. Наверняка мой голос пробудил в нём тёплые воспоминания. — Помнишь меня? Или твои мозги настолько крохотные, что мне нужно держать твой рог в руке, чтобы ты вспомнил? Из окольцованных медью ноздрей Минотавра повалил дым. Его чёрные навыкате глаза лихорадочно заблестели, а правое копыто с грохочущим скрежетом принялось рыть асфальт. Я рассмеялся. — Скучал по мне, а? Ему не нужно было повторять дважды — он сразу же ломанулся обнимать меня своими отросшими и острыми, как шипы, рогами. В момент, когда он сделал рывок, я заметил, что Нико уже стоял рядом с сыном Гекаты, одними губами говоря ему что-то. Я мог больше не переживать о них. Едва Минотавр оказался на расстоянии вытянутой руки, как я рванул в сторону и побежал. Минотавр увязался за мной — его громкая звонкая поступь раздавалась на расстоянии нескольких футов. Мы пробежали так с десяток ярдов. И вдруг я понял, что его шаги становятся всё тише и спокойнее, будто он перестал меня преследовать. Будто он начал от меня удаляться. Странно. Немного сбавив темп, я оглянулся: Минотавр застыл на месте позади меня. Его ноздри сжимались и разжимались в попытке уловить запах. Это было реально странно. Я был здесь. Он гнался за мной. Я был к нему ближе, чем Нико и сын Гекаты, что ещё ему надо было? — Да что за дела, чувак?.. — буркнул я себе под нос и остановился. Минотавр не обратил на меня ни малейшего внимания — вместо этого он медленно повернулся ко мне спиной. Тогда я заметил, что сын Гекаты едва стоял на ногах, повиснув на плече Нико. В таких обстоятельствах Нико не смог бы быстро дойти до ближайшей тени. И маловероятно, что смог бы переправиться по теням, потому что это могло бы ухудшить и без того неважное состояние полукровки. Нико что-то неслышно говорил ему, придерживая за бок и делая осторожные шаги по направлению к дому. В этот же момент Минотавр сорвался к ним навстречу. Сердце рухнуло в пятки. — Нико! В последний момент он вскинул голову и, двинув свободной рукой вниз, заставил асфальт провалиться под копытами Минотавра. Это не заставило того очутиться в прямом рейсе до центра Земли — лишь замедлило его на несколько секунд, порядком разозлив. Стуча копытами, он выбрался из ямы. Я сам не заметил, как оказался за его спиной. — Кретин, смотри на меня, когда я пытаюсь тут, типа, драться с тобой! — прикрикнул я и ткнул его под лопатку. Минотавр взвыл; на шкуре проступили тёмные капли. Нико и сын Гекаты, спешно прихрамывая, скрылись за ближайшим домом. Я должен был отвлечь его ещё немного. Если Нико не может перенести сына Гекаты по теням, то ему надо найти место, где он мог бы его укрыть. Резко развернувшись, Минотавр схватил клинок Анаклузмоса большущей ладонью. Я перехватил меч двумя руками и сжал рукоять что есть мочи — Минотавр не хотел отпускать, кровь лилась по клинку, по рукояти, пачкая мои пальцы в горячем чёрно-алом и кропя асфальт. Он нависал надо мной. Вены на его морде вздулись, взбугрив блестящую от пота шкуру на лбу, а белки глаз покраснели от лопнувших капилляров. Я дёрнул меч на себя. Минотавр торжествующе, насмешливо фыркнул, приблизив свою морду — меня окатило волной помоев — и сжал клинок ещё сильнее. Его ладонь держала меч крепче слесарных тисков. Я сглотнул горькую вязкую слюну и не отвёл взгляд. Изо всех сил дёрнул меч ещё раз — кровь залила все руки по локоть. Минотавр скривился от боли. Не тратя время на раздумья, я порвался вытащить клинок, но в этот же момент Минотавр дёрнул рукой на себя. Рукоять выскользнула из моих окровавленных ладоней, как мыло в душе. Внутри всё заледенело. Минотавр развернулся корпусом и, замахнувшись будто игрок в футбол, бросил Анаклузмос в сторону домов. Тот блеснул, как падающая звезда, прежде чем исчезнуть где-то на другом конце города. Минотавр, ощутив своё превосходство, не спешил поворачиваться ко мне мордой. Я сделал шаг назад. Надо было давать дёру. Надо было давать дёру, ещё когда он только замахнулся, а не стоять истуканом. Мы встретились взглядами — и я побежал. Ноги несли меня вперёд. Дома смазывались в коричнево-серое пятно по бокам дороги. У меня не было ни меча, ни плана, Минотавр был быстрее меня, он был быстрее меня по прямой, и моей единственной возможностью спастись было спрятаться за одним из домов: перевести дух, решить, что делать без меча, без воды, без Нико. Где-то здесь, за одним из домов, были Нико и сын Гекаты. Чёрт! Я не мог вывести его прямо к ним. «Вода, вода, — лихорадочно билась мысль. — Я мог бы задержать его, я мог бы раздавить его в лепёшку, если бы здесь было море, или река, или озеро, или...» Подземное течение. Я постарался сконцентрироваться, ища под растрескавшимся асфальтом, под иссохшей землёй крупные скопления влаги. Что-то должно быть, что-то всегда должно быть. Ноги бежали, как отделённые от тела. Грудь и горло жгло раскалённым воздухом. Ветер холодил плёнку крови на моих руках. Нащупав какую-то водную прослойку под землёй в двадцати ярдах на северо-восток, я замедлился. Там, за домом, росли высокие раскидистые деревья. Если бы я мог выжать из них весь сок... Едва я об этом подумал, как передо мной рухнула деревянная балка, тотчас расщепившись на несколько крупных кусков и тысячу щепок. Несколько из них устремились в икры и колени, но проклятие Ахилла уберегло меня от участи дикообраза. Я крутанулся на месте. В ярдах десяти стоял Минотавр и сжимал в кулак раненую ладонь. Его копыта стояли на позиции высокого старта. Балка была отвлекающим манёвром: он хотел, разбежавшись, нанизать меня на рога, как матадора на корриде. В тот же миг, когда я это понял, его копыта сорвались с места. Времени искать источник воды или другой инструмент защиты не было. В глаза бросилась лестница, ведущая на крышу одного из домов. Рванув, я взобрался по ней и оказался на скрипучей деревянной крыше. — Эй, бифштекс, как насчёт салочек? — И безрадостно добавил уже тише: — Кого запятнали, тот и мёртв. Я побежал по крыше к следующему дому. Перепрыгнул через один, второй, третий. Проносясь тараном, Минотавр разломал дома с лёгкостью ребёнка, рушащего карточные домики. Наконец я оказался на прямой крыше каменного здания; здесь всё было в песке и иссушенных листьях. Минотавр поднял на меня морду и дёрнул ухом, будто спрашивая: «Ты это что, серьёзно?» «Ты ведь не станешь сносить собой бетон, верно? Ты ведь не станешь. Не сможешь», — ответил я про себя. И тогда Минотавр разбежался и понёсся прямо в стену. Он снёс здание с неотвратимостью и неукротимостью тайфуна. На дрожащих, рушащихся перекрытиях стопы потеряли точку опоры. Было некуда отпрыгнуть, негде спрятаться, потому что прыгало тут всё. Секунда — и я полетел вниз. Я повалился и, сделав непроизвольный перекат со спины на живот, жалко застонал. Проклятие Ахилла, хоть и поднимало болевой порог до запредельных значений, не могло избавить от боли полностью. Особенно если прикинуть, что, сорвавшись с такой высоты и так неосторожно приземлившись, простой человек должен оказаться в полужидком агрегатном состоянии. Закашлявшись от тупой боли в рёбрах, я приподнялся на ладонях. Перед глазами на мгновение поплыло. В кожу врезалась острая асфальтовая крошка. Минотавр был по плечи погружён в бетонное крошево. Он топал копытами и напрягал мышцы, пытаясь освободиться из плена шлакоблочных стен. Его грузный топот с звонкими призвуками от соприкосновения одного копыта с асфальтом отдавался в ушах чем-то средним между школьным звонком и отбойным молотком. В воздухе стояла удушливая серая пыль. Что-то шло не так. Например, всё. Всё шло не так. Минотавр стал остервенело зол и силён. По какой-то причине он преследовал сына Гекаты так, будто тот был лужайкой свежайшей альпийской травы — или же ему просто приказали покончить с ним. Чёрт подери, кому это понадобилось? Смотря на застрявшего Минотавра, я заставил себя подняться. Уловил движение на периферии зрения и повернул головой назад. Нико появился из тени и с беспокойством в глазах оглядел меня. Я хотел успокоить его: улыбнуться краем губ и сказать, что дело бывало и хуже, потому что и вправду бывало куда, куда хуже. Но только я собрался с силами, как Нико метнул взгляд в Минотавра позади меня. Двинул рукой в знакомом жесте снизу-вверх. А после, посмотрев на меня с тревогой на грани испуга, спешно прикрикнул: — Перси! Лови! — и бросил мне вытянутый сгусток теней. Я поймал его, и он тотчас сформировался в меч, лизнув ладонь подземным холодом. Меч Нико лежал в руке совершенно иначе, чем Анаклузмос. Центр тяжести у него был смещён к острию, а потому он ощущался как топор: рубящие удары всегда были его сильной стороной. Это был не первый раз, когда я его держал, но первый раз, когда мне пришлось использовать его в настоящем бою. Нико растворился в той же тени, из которой и вышел. За спиной слышалось клацанье костей и раздражённое фырчанье вперемешку с топотом. Я развернулся и увидел пять скелетов, которые исполняли роль надоедливых муравьёв, пытающихся забраться на спину и руки Минотавра и кусающих его, и присвистнул. Все они замерли, воззрившись на меня. — Только не говори, что думал, что я вышел из игры! — ухмыльнулся я, сжав покрепче рукоять. — Ну что, готов ко второму раунду? Минотавр со злости раскидал скелетов по сторонам. Те, ударившись о землю или дома, рассыпались на составляющие. Минотавр стал надвигаться на меня без всякой торопливости, то ли от усталости, то ли от уверенности в собственных силах. Я оставался на месте, занимая стойку. Пальцы подрагивали от напряжения, а в горле стоял тугой ком. Все рецепторы сконцентрировались на нужном моменте. Я поднял меч выше, на уровень его груди, и когда он уже потянулся, чтобы вновь выхватить меч или же просто-напросто сломать руку, я со всей силы рубанул чуть выше правого колена. Лезвие, кажется, дошло до кости. Минотавр взревел — схватившись двумя руками, я вытащил меч и с силой ударил по кровоточащей ране подошвой кед. Минотавр издал звук, похожий на всхлип, и рухнул на колени. Тогда же он ударил по земле кулаком перед собой, и я подпрыгнул на разбитом куске асфальта. Паршивое положение: его руки были здоровыми и могли переломать мои ноги как спички. Я несильно резанул Минотавра по предплечью и, когда он инстинктивно потянулся, чтобы закрыть рану ладонью, оказался за его спиной, занеся меч над буграми мышц. И так и замер. Сентиментально, но я не хотел наносить ему решающий удар в спину. Не хотел и истерзать его до тех пор, пока он не умрёт от кровопотери. Несмотря на всё, через что нам прошлось с ним пройти, я не мог заставить себя просто опустить меч. Оглядевшись, я увидел водонапорную пожарную башню всего через два дома от нас. Устремив все свои мысли к ней, обнаружил, что она была почти полностью наполнена. Это стало решением. Водонапорная пожарная башня взорвалась как банка с испорченными закрутками. Вода ринулась к нам, и я чувствовал её течение каждой клеточкой организма, точно она была частью меня самого. Почуяв неладное, Минотавр дёрнул ухом. Пройдя через меня, волна воды опрокинула его на асфальт, звучно приложив головой. Я надавил ему ногой на живот, опираясь, Минотавр фырчал, выпрыскивая воду, часто моргал. Взгляд его был осоловелым и будто бы безропотным. Я посмотрел на его оцарапанную, запылённую бетоном грудь, потом на меч и вновь на грудь. — Будет время — заскочу в Подземное царство, скину в Тартар красную тряпку и колокольчик. Не скучай, дружище, — прохрипел я, посмотрев ему в глаза. И, схватившись двумя руками за рукоять меча, вогнал его в солнечное сплетение. Минотавр засиял, а после рассыпался золотистым серным прахом, который вмиг потянулся к лезвию. Я вылупился как идиот. Из башки совершенно вылетело, что это не мой меч и что оружие из стигийской стали способно поглощать души убитых монстров, замедляя их возрождение. Я поклялся себе взять Нико и вместе почтить память Минотавра чикенбургером и картошкой фри в первом попавшемся «Макдональдсе» (не потому, что именно в этот момент заурчал живот, а потому, что Минотавр был моим старым другом, потеря которого даже на пару-тройку лет введёт меня в глубокую депрессию). Меч, напитавшись, выскользнул из ладони: превратился в чёрный дым, что полетел в направлении Нико, но почти тут же растворился в воздухе. Я глянул на Нико и спасённого полукровку: они сидели на деревянных ступеньках дома и о чём-то негромко переговаривались, пока Нико накладывал повязку из ниоткуда взявшегося бинта на чужое раненое плечо. Кровь в висках перестала стучать так яростно, и я смог расслышать их голоса, но не слова. Я поплёлся к ним. — А он кто, твой дружок? — первое, что я услышал от полукровки, когда уже почти встал напротив. Его голос был сиплым и слабым, но тон рассерженным и обвиняющим. Я тоже решил не размениваться на любезности и наехал на него в ответ: — А ты сам-то кто? Он повернул голову в мою сторону, тряхнув неровными коричневыми волосами. Веснушки на его щеках напоминали брызги забуревшей крови. Его салатового цвета, как и руны, сотворённые им, глаза нечеловечески блеснули чем-то, что я бы расценивал как предупреждение. Нико, закреплявший повязку узлом, замер, как перед ударом. — Я Алебастр Торрингтон, сын Гекаты. Я сражался на стороне Кроноса в последней войне. «Что ж, Нико был прав: мне и впрямь это не понравилось». — Здорово, — выдал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и незаинтересованно. — Впиши в этот список «спустя три года был спасён теми, кто сражался на стороне богов, и был за это невероятно благодарен». Нико слабо поморщился, как будто я допустил ошибку, но рук от повязки не оторвал, хотя та, на мой взгляд, уже была идеальной. Алебастр злобно ухмыльнулся. — Я вас не просил. Тогда я понял, в чём была моя ошибка. Я не учёл, что кто-то ещё на этом свете может быть таким же упёртым бараном, как Нико в детстве. Здесь стоит уточнить, что у меня не было претензий к тому, что Нико не сообщил о том, что мы собираемся спасти кого-то из стана врага. Даже если бы он сказал, что это так, то я бы всё равно без колебаний согласился помочь ему. Дело было не в прошлом. Дело было в настоящем, а именно в том, что Алебастр вёл себя как придурок, не сумев отпустить события прошлых лет. Мне кажется, я даже слышал, как однажды Лу Эллен шепталась со своими братьями и сёстрами о нём. Наверное, он покинул лагерь вместе с Лукой, незамеченный потому, что жил в переполненном домике Гермеса, а после, когда война была окончена, был изгнан. Или же сам не пожелал вернуться. Не то чтобы его ждал тёплый приём, если бы он вдруг захотел пожить в домике Гекаты, но со временем, — если бы он не был полным козлом, — его бы приняли: как и всех, кто решил вернуться, осознав, что идеи Кроноса, может быть, и имев разумное зерно поначалу, в конце оказались не чем иным, как демагогией ради геноцида. — Ты можешь думать, что хочешь, но я такой же полукровка, как и ты. Мы просто оказались по разные стороны баррикад. — Алебастр... — на грани слышимости позвал его Нико, что в равной степени было близко к разочарованному вздоху и предупреждающему шипению, но Алебастр не отреагировал: всё его внимание было приковано ко мне. — Я знаю, кто ты и кто я. И я знаю, кто подорвал «Принцессу Андромеду», потому что видел это собственными глазами. Ты лишил меня всего, что у меня было, Перси Джексон, и ты обязан получить по заслугам! Нико, наконец, оторвал руки от повязки и перевёл ставшим непроницаемым взгляд на меня. Кончики его пальцев были в крови. Я постарался сильно не отвлекаться на него, потому что боялся, что у меня закоротит мозг, и я начну вытряхивать из него ответы на вопросы по типу «Ты серьёзно дружишь с парнем, который хочет прикончить меня?» прямо перед парнем, который, по всей видимости, хочет прикончить меня. — И что ты хочешь? Убить меня? — взъелся я. — Тебе реально полегчает, если ты это сделаешь: больше никаких монстров, никаких проблем? Всё встанет на круги своя и засияет радугой? И что ты будешь делать тогда, а? Искать себе нового врага, чтобы ненавидеть его за то, что он спас мир от полного уничтожения? Очнись, твои друзья и родственники или уже вернулись в лагерь, или переродились, и все они начали новую жизнь! Чёрт возьми, даже Лука сказал, что сделает всё, чтобы попасть на Острова Блаженных, а ты сидишь тут и хочешь надавать мне по прошлым заслугам, вместо того чтобы просто сказать «спасибо» за то, что мы только что спасли тебя. За то, что Нико не оставил тебя одного. Когда я упомянул имя Нико, Алебастр поменялся в лице. Пылающая ненависть в его глазах сменилась удивлением на грани озарения. Похоже, это было его больной мозолью. Я решил, что это хороший знак, и посмотрел на Нико, чтобы он надавил на него. На миг мы пересеклись взглядом, а затем он отвернулся от меня и спокойно, но решительно сказал то, что ну никак не вписывалось в мой план: — Позволь мне поговорить с доктором Клеймором. Когда Алебастр повернулся лицом к Нико, его взгляд неожиданно потеплел, наполнился какой-то светлой грустью, тоской. Алебастр кивнул, и Нико встал, чтобы уйти за дом. Внезапно мне почудилось движение в воздухе, словно Нико следовал за кем-то, но это могло быть и простым обманом зрения, вызванным усталостью и нарастающим голодом. Я проводил Нико взглядом и, когда повернул голову к Алебастру, понял, что он сделал то же самое. Мы остались с Алебастром один на один. Его меч из имперского золота упирался в простенькую лестничную балюстраду со стороны левой руки. Хоть его правая рука была ранена, и повязка слегка отдавала розовым, я понимал, что ему ничего не стоит взять меч в левую руку и наставить его на меня. Я полез в карман, надеясь найти там Анаклузмос, но не нашёл его. Вместо этого я наткнулся на кусочек амброзии, свёрнутый в фольгу, который я, как и каждый полукровка, носил с собой на всякий случай. Первой моей мыслью было съесть его, потому что ни вкусная еда, ни тёплая кровать в скором времени меня очевидно не ждали. Второй моей мыслью было отдать его Алебастру, потому что ему было нужнее. Я смиренно выдохнул и протянул свёрток Алебастру. Он перевёл недоверчивый и вопрошающий взгляд с амброзии на меня. Шло время. Только я подумал, что он откажется, отвернувшись и горделиво вздёрнув носом, как он осторожно потянулся за свёртком. Взяв его, он подвинулся вбок, давая возможность свободно сесть, и зашуршал фольгой, не смотря на меня. По достоинству оценив наш бартер, я упал рядом, туда, где пару минут назад сидел Нико. Моё тело заныло от удовольствия наконец опереться о что-то; я расставил ноги, не беспокоясь о приличиях, и откинулся рёбрами верхнюю ступеньку. Алебастр тем временем ел амброзию так, будто ему приходилось каждый раз одёргивать себя, чтобы не проглотить её целиком, и, если бы меня здесь не было, он наверняка даже бы не потрудился её прожевать. Мне стало его жаль. Он выглядел утомлённым, голодным и одиноким, как следствие, — обозлённым на жизнь. Что с ним происходило последние три года? Я мог только гадать, но всё равно эти догадки были сплошь безрадостными. Может, он походил на Нико в детстве даже больше, чем показалось на первый взгляд. Иногда вспоминать о том, каким был он, — какими были мы все, — было забавно, по-ностальгичному тепло. Сейчас же, при взгляде на Алебастра, мне стало тоскливо до тошноты. Без дома, без семьи, без будущего — только страх и ненависть заставляли жить его дальше. Заставляли не только его когда-то. Точно прочитав мои мысли, Алебастр обронил: — Он тебя ненавидел. Я вынырнул из вязкого омута мыслей. Он всё так же не смотрел на меня, упёршись взглядом в собственные руки, лежащие на коленях. Его пальцы с обломанными ногтями мелко дрожали. — Я и сам себя ненавидел, — тихо признался я, ощущая себя так, будто с каждым произнесённым словом я становился всё слабее, разбитее. — И сейчас ненавижу. Если бы я мог, я бы вернулся в прошлое и всё исправил. Но я не могу: никто не может. Поэтому мне не остаётся ничего, кроме как идти дальше. И, чёрт, я знаю, как это непросто, но Нико дал мне второй шанс, и я не мог его подвести, понимаешь? — Ты жив лишь потому, что я не хочу потерять его. «Очень мило. Спасибо. Я рад, что ты пропустил мимо ушей всё, что я тебе говорил, зафиксировавшись Нико», — подумал я мрачно. — Ну это примерно то, к чему я веду, — сдался я. — Кажется. Мы замолчали, и я рассчитывал, что разговор на этом будет окончен. Город-призрак поскрипывал вместе с шелестящими листьями на ветру. Едва различимо слышался ровный голос Нико за домом. Кто этот доктор Клеймор? Личный призрак-психотерапевт Алебастра? Если так, то он должен вернуть мне деньги за сегодняшний сеанс. — Я всегда думал, что ты особенный. Что в тебе есть что-то, раз ты повёл за собой полубогов и без колебаний перечил богам, — словно сам себе, с разочарованием констатировал Алебастр. — На деле ты обычный человек. Такой же, как и все. Честно говоря, я подумал, что ослышался. Особенный? Я всё детство провёл в убеждении, что я особенный: особенный придурок, идиот, неудачник и далее по списку. Я был проблемным. Можно ли сказать, что это значило «особенный» в том самом ключе, который имел в виду Алебастр? Совсем нет. Пришлось пройти через многое, чтобы понять, что особенным меня заставило себя почувствовать моё окружение: люди, которые верили в меня, даже когда я сам в себя не верил. Моя семья, мои друзья. Всё в моей жизни всегда сводилось к ним. Аннабет и... Нико заставили меня чувствовать особенным даже тогда, когда мне казалось, что я не заслуживаю этого. Просто потому, что смотрели на меня так, будто я значил для них чуть больше, чем всё остальное в этом мире. Мог ли понять это Алебастр?.. — Ну... да? — неуверенно произнёс я. — В этом и суть. Все мы обычные до тех пор, пока кто-то нам важный не сочтёт нас особенными. Алебастр медленно поднял на меня глаза, и в них отразилось что-то похожее на надежду. Спустя пару минут к нам вернулся Нико и, сложив руки на груди, встал напротив Алебастра. Он выглядел так, словно пытался скрыть своё раздражение и обеспокоенность за фасадом из спокойствия и рациональности, и это получалось у него из рук вон плохо. — Минотавр был лишь верхушкой айсберга, — хмыкнул он. — Почему ты не сообщил? — Я не хотел тебе мешать, — к удивлению, без упрёка ответил Алебастр. Я думал, что Нико ответит что-то вроде «Ты никогда бы мне не помешал», как обычно это бывает в жизни: соврёт, чтобы сохранить лицо, а в лучшем случае — обмануть и себя, и Алебастра. Но Нико молчал. Мне показалось, что я совершенно тут не к месту, но двигаться лишний раз было выше моих сил, поэтому я решил подождать. — Я помню, что мы это уже однажды обсуждали, но... Ты мог бы отправиться к Оливии. Она бы приняла тебя. Теперь мне бы хватило сил навещать тебя столько, сколько потребуется. Прошу тебя, Алебастр, — вкрадчиво произнёс Нико, опустив руки. — Тебе стоит отдохнуть. — Мне нужно время, чтобы обдумать это. — Я перенесу тебя в безопасное место. — Ты и так слишком много для меня сделал, Нико. Я доберусь сам. В нескольких милях отсюда должно быть поселение. — Может, позвать Миссис О'Лири? — вклинился я в их назревающий спор. Они с таким удивлением повернули головы ко мне, что я понял, что зря чувствовал себя третьим лишним. Я им не то что не мешал — они вовсе забыли про меня. — Разве у тебя есть ещё один стигийский свисток? — спросил Нико. — Вообще-то нет, но у меня есть идея. — Кто или что есть Миссис О'Лири? — процедил Алебастр; судя по тону, ему не нравилось чего-то не знать. — Моя собака. — Его адская гончая, — уточнил Нико. — Я рассказывал тебе однажды. Алебастр скривился, как от зубной боли. — Почему у отпрысков Посейдона в питомцах адские гончие? — Долгая история, — отмахнулся я. — Если тебе не нравится, можешь считать, что это и собака Нико тоже. — Что ты предлагаешь? — Ты откроешь свой теневой портал, я свистну, скажу пару ласковых и пообещаю достать ей лучшую косточку на всём правом побережье. Если ты был прав, и её связь с тенями настолько прочна, что ощущается даже вне теней, то она придёт. Только вы должны пообещать мне одну вещь. Вы сделаете всё, я повторяю, всё, чтобы не дать меня обслюнявить. Ну, за дело. Я стукнул ладонями по ступеньками, как бы ставя в этом вопросе точку, и, поднявшись, неохотно зашагал в сторону домов. — Он всегда такой? — тихо поинтересовался Алебастр за моей спиной. — Да. Почти, — так же тихо ответил Нико. — Я всё слышу! — отозвался я не оборачиваясь. — Если на меня упадёт хоть капля слюны, я припомню вам это. Я вышел на пустырь между домами, прикинув, поместится ли здесь адская гончая. Потом выбрал дом, на чьём крыльце скопилась самая тёмная тень. И подошёл туда, чтобы что есть мочи свистнуть в эту темноту, наверняка перепугав бедные тени. — Миссис О'Лири, малышка, у меня для тебя есть прекрасная косточка динозавра. Сделаешь для меня одно пустячковое дельце — и она твоя. Из чернеющей глубины донёсся гул. — Поиграем во фрисби? «Отдай мою игрушку»? — с надеждой попросил я, зная, что стянуть игрушку из её зубов я смог бы только при помощи всего домика Ареса. Бесшумно встав рядом, Нико негромко — так, чтобы Алебастр в ярдах семи от нас не услышал, — отметил: — Ты разбалуешь её. — Я? Разбалую? А кто призвал для неё целый «Парк Юрского периода»? — возмутился я громким шёпотом. — Мелового периода, если быть точным, — снисходительно заметил он. Я вылупился на него. Что-то в его важном тоне и виде было насквозь фальшивым. — Ты издеваешься? — Изо всех сил, — с самодовольной ухмылкой признал он, дёрнув бровью. А после, подумав, тише добавил: — Я не разбираюсь в костях динозавров. Я нахмурился. Темнота гудела, но не двигалась и не отзывалась лаем. — Есть какие-то предложения? — Нет. Если исключить возможность обслюнявить нас, ты уже предложил ей всё, что могло бы её заинтересовать. — Будь хорошей девочкой, — отчаянно взмолился я. И тут меня озарило: — Где же наша хорошая девочка? Где же наша лучшая адская гончая на свете? Где же наша самая любимая крошка, которая никогда не оставляла нас в беде? Услышав в темноте стремительное движение наперебой с весёлым лаем, я крикнул: — А вот она! — и прижался к стене, чтобы она не снесла меня; Нико сделал то же самое. Земля на мгновение затряслась — из тени выскочила чёрная помесь мастифа и «Хаммера», где в наследство от «Хаммера» были получены военная мощность и внушительный размер. Миссис О'Лири оказалась к нам спиной; тени, осевшие на её шерсти, извивались как флажки, прежде чем исчезнуть. Потопталась на месте, — её хвост живо прыгал из стороны в сторону, — подняла нос кверху, принюхалась и торопливо, чуть ли не в прыжке развернулась к нам. Её красно-коричневые глаза счастливо заблестели, а розовый шершавый язык высунулся из пасти при виде нас обоих. — Помнишь своё обещание? — Я не клялся на Стикс. — Выходит, ты будешь против, если однажды я предложу вылизать тебя с ног до головы? — просто спросил я, не отрывая внимательного взгляда от Миссис О'Лири, потому что знал, что больше чем доисторические косточки, она любит только устраивать сюрпризы. — Это дру... — Вспыхнув, Нико повернул ко мне головой и выставил указательный палец, чтобы начать горячечно втолковывать, насколько это разные вещи. В этот же момент Миссис О'Лири набросилась на него, за один раз облизав его выставленную руку, плечо и щёку, — ...гое. Его взгляд надо было видеть. Миссис О'Лири счастливо, гулко гавкнула и дёрнула ушами. Я похлопал Нико по чистому плечу, чувствуя, как он прожигает меня взглядом. — Знал, что на тебя можно положиться, чувак. Алебастр тем временем не спешил вставать с крыльца, сжимая в левой руке меч. Боязливость и недоверие отражались в каждой его черте. С одной стороны, это было понятно: само название «адская гончая» не вызывает восторга. С другой стороны, эта адская гончая была милейшим созданием и прямо сейчас валялась на дороге и беззаботно мотала слюнявым языком, пока Нико трепал её по громадному мохнатому животу. Я подошёл к Алебастру, чтобы помочь подняться или успокоить, но он, вонзив в меня взгляд, прошипел: — Если ты думаешь, что я боюсь, то ты ошибаешься. Я справлюсь сам, — и не особо стойко поднялся со ступенек, опираясь на меч, как на трость. «С чего ты вообще решил, что я хочу тебе помогать?» — с уязвлённой гордостью подумал я, так и застыв на месте. — «Упрямый придурок». Алебастр неспешно подошёл к Нико. Тот шепнул пару слов Миссис О'Лири — она гавкнула и с готовностью перевернулась на живот, чтобы на неё можно было без проблем залезть. Нико погладил её по спине, отряхивая от охряного песка. Потом, придержав, помог Алебастру забраться, хотя, определённо, тот справился бы сам. Наконец Нико отдал меч из имперского золота Алебастру, и я позволил себе встать рядом. — Это ничем не отличается от перехода по теням со мной. Назови место, в которое хочешь попасть, и она доставит тебя туда. — Представь, что это пегас, и держись крепче, — добавил я, чтобы не выдать, что слова Алебастра хоть сколько-нибудь меня задели. Но не смог удержаться от понятной лишь нам двоим шпильки: — Не бойся, она умная девочка — скидывать не станет. Алебастр сощурился, глядя на меня, а после перевёл вмиг смягчившийся взгляд на Нико. Приходилось слегка задирать головы, чтобы не разрывать с ним зрительного контакта, и это было неуютно. Я не привык видеть на Миссис О'Лири никого, кроме Нико. Миссис О'Лири тем временем внимательно нюхала землю перед своим носом, точно под ней могло скрываться что-то интересное (например, обещанная кость динозавра). — Спасибо за помощь, Нико, — искренне поблагодарил Алебастр и, сосредоточенно посмотрев на меня и долго подумав, слабее добавил: — И тебе, Перси. Не то чтобы я этого ожидал, но всё равно не показал виду, что удивлён. Возможно, не все ещё было потеряно. Как минимум у него был потенциал вырасти из упрямого придурка в простого придурка. — Buona fortuna, — пожелал удачи Нико. — Береги себя. Алебастр кивнул, вцепившись пальцами в мех на загривке. Я махнул ему на прощанье, и Миссис О'Лири, поняв, что мы закончили, осторожно поднявшись, тронулась в путь. Довольно скоро та вместе со сгорбившимся Алебастром превратились в чёрную-пречёрную пушистую кляксу на фоне леса и дороги, уходящей куда-то в жёлтые поля. — Я его единственный друг, — обронил Нико, смотря вслед Алебастру. — Ему повезло. Нико перевёл внимательный, но подёрнутый усталостью взгляд на меня. — Ты в порядке? — Да, — соврал я по привычке. Потом подумал, что у меня наверняка на лице написано, что это не так, и исправился: — Устал, готов съесть весь ассортимент «Макдака», кроме тех блюд, что включают в себя говядину. Ты? Нико смешливо фыркнул. На миг посмотрел в сторону Миссис О'Лири и Алебастра. Я решил, он опять скажет, что ничего не случилось и всё в порядке, но он сказал совершенно иное: — Этот день отнял у меня больше сил, чем я рассчитывал. Наверное, это можно было считать успехом. — Вернёмся в лагерь, и я совершу вооружённый налёт на столовку для тебя, — игриво пообещал я, ступая по направлению к ближайшему дому; Нико подхватил мой шаг. — Какие будут пожелания? Шеф-вор исполнит для вас любой каприз. — Горячий душ. Желательно вместе с шефом, — серьёзно произнёс он, а после, блеснув глазами, уточнил: — Это есть в меню? — Обычно нет, но сегодня особенный день, поэтому... шеф обязательно рассмотрит вашу просьбу. В этот же миг дорога под ногами у меня превратилась в желе, а потом и вовсе ухнула глубоко-глубоко вниз. Я почувствовал, как падаю, но ухватиться мне было совершенно не за что. Последнее, что я увидел, — это лицо Нико, и на нём не было ни капли тревоги. Это было лицо, как бы говорившее: «О, ты проваливаешься в ад?.. Жаль, придётся отменить наши планы, но ничего не поделаешь. Передавай привет чертям». — Постарайся расслабиться! — в довершение крикнул Нико вместо того, чтобы попытаться помочь. И я провалился под землю.

***

Я очнулся среди мягких подушек. Своды уходили куда-то в чёрно-сизый туман, повисший как раз в том месте, где должен был быть потолок. Я медленно покрутил головой, чувствуя, что ещё не до конца проснулся. Заправленная чёрным постельным бельём кровать, на которой я находился, была гигантской. Я лежал на краю, сбоку пространства было ещё на четверых как по вертикали, так и по горизонтали. Пытаясь вспомнить, как меня сюда занесло, я помотал головой, как собака, вылезшая из воды. Потёр лицо ладонями. Поморгал. Изголовье кровати представляло собой ряд из трёх полок. На первой, самой нижней, стояла свинцовая статуэтка Аида из «Мифомагии». Я знал её, потому что это была та самая статуэтка, которую Бьянка завещала мне отдать Нико. На ней висел кожаный шнурок с голубоватой бусиной из лагеря. Битва Манхэттена. Я вспомнил. Должно быть, я провалился прямиком в Царство мёртвых. Здорово. Прямо как в старые-добрые. Из нового лишь то, что очевидно это была комната Нико. Я спустил ноги на пол. Точнее, на громадную шкуру льва с мордой и когтями. (Нико не был похож на охотника или коллекционера чучел. Я решил, что эта шкура была здесь и до его появления.) Сама комната была, может, размером с мою квартиру. Без окон, разграничена высокими чёрными стеллажами, заполненными потрёпанными книгами и свитками. Стеллажи тоже подсвечивались снизу и сверху — казалось, что они парили. Кроме подсветки, других источников света не было, но всё равно я не чувствовал себя под землёй. Интерьер создавал впечатление, будто ты находишься в затухающем камине: закопчённые каменные стены; тепло от пламени, лениво покусывающего угли; случайные блики цвета то тут, то там. Я встал и обернулся. С одной стороны, стоило найти выход. С другой стороны, это была комната Нико, которая, в отличие от домика в лагере, служила ему несколько лет. Что я мог здесь увидеть? Представилась бы мне подобная возможность в будущем? Я решил не спешить. У изножья кровати стоял крепкий сундук, как из музея средневековья. В дальнем углу приютился большой глобус с тёплой подсветкой; его материки и воды населяли красные крестики. В ближайшем углу — какое-то растение с раскидистыми крепкими стеблями в расписанном лутфоре. В проёме между двух стеллажей виднелась спинка большого кремового дивана — в той части комнаты, наверное, должен был находиться выход. У параллельной кровати стены стоял рабочий стол в тон стеллажам. На нём возвышалась лампа, лежали древнегреческие свитки, записная книжка, «Фауст», одна из страниц которого была заложена карандашом. Из любопытства я осторожно развернул один свиток. Древнегреческие письмена шли вперемежку с древнеегипетскими иероглифами. Судя по поверхностному взгляду, речь шла о ритуалах погребения, что-то об Анубисе, Аиде и разнице культур. (После сегодняшней встречи со своеобразным другом Нико, я бы не удивился, если бы оказалось, что Нико и Анубис каждые выходные зависают на кладбище и, сидя на надгробиях, рассказывают друг другу страшилки про смертную жизнь: «А потом он родился...» — «Не может быть! О боги, я в жизни ничего страшнее не слышал!..») Всё было каким-то большим, монументальным. Будто этой комнате сотни лет, и простоит она не меньше. Вспомнив, что я выронил Анаклузмос на поверхности, я похлопал себя по карманам. Ручка в правом кармане была на месте и заставила меня с облегчением выдохнуть. Однако в левом кармане лежало что-то незнакомое — я вытащил это на свет. Фигурка слона. Удивительно, что не сломалась и не выпала за всё это время. Я огляделся, думая, куда её поставить, и в итоге поставил её на первую полку изголовья кровати возле статуэтки Аида. На второй и третьей полках (последнюю из которых можно было рассмотреть только встав на носки) тоже стояли разного рода фигурки, расписанные тарелки, засушенные растения, украшения, минералы и тому подобное. Пыли при этом нигде не было, словно её здесь в принципе не существовало или у Нико была личная горничная. Осмотревшись в той части помещения, что я бы назвал спальней, я прошёл через проём между стеллажами. Показалась условная гостиная: здесь был диван, два кресла в тон ему по бокам, дымчатый, как потолок, журнальный столик, напротив — камин, в котором потрескивал рыжий огонь. На одной чёрной стене был барельеф с не особо точным, но приятным изображением свиты Аида (фурии, Цербер, Танатос, Гипнос и другие), который местами оплетал живой плющ. На противоположной ей стене выглядывала серебристая ручка двери. Господи, это всё, наверное, стоило, как все зарплаты, которые я смогу получить за три жизни, при учёте, что мне не придётся лечить зубы ни в одной из них и ни в одной из них я не буду терять носки так, чтобы потом каждый раз приходилось покупать новые. Да, Аид, помимо бытия богом мёртвых, был богом богатства. Это было легко принять. До тех пор, пока ты не оказываешься по уши в этих богатствах. До тех пор, пока ты не осознаёшь, что это всё так же принадлежит Нико и сделано специально для него. Посейдон тоже был сказочно богат, но, чёрт, у него во дворце никогда не было дорогущей комнаты для меня. У него в принципе не было комнаты для меня — лишь одна из десятка гостевых, которой я так никогда и не воспользовался. В общем, я почувствовал себя нищим, случайно очутившимся в коттедже какого-нибудь бизнесмена. Осознав это, я поспешил на выход. Я отворил дверь и очутился в тёмном коридоре, освещённом бронзовыми факелами, чьи языки пламени были зелёными, а на кончиках превращались в льдисто-зелёную дымку. (Любезное напоминание, что это не реконструкция средневекового замка, а логово некроманта с тысячелетним стажем.) Едва я прикрыл за собой дверь, как в темноте очертился человеческий силуэт. — Я как раз шёл к тебе, — сказал Нико, неспешно и, как обычно, бесшумно приближаясь. — Я умер? — чисто для проформы уточнил я, когда он остановился напротив. — Нет. — Жаль, — заключил я не без досады в голосе. — Так что я здесь делаю? Нико заглянул мне в глаза. В такой темноте казалось, будто он сам является частью тени, и только голые руки, шея и лицо выдавали в нём человеческое существо. — Аид с Персефоной пригласили нас на ужин. «Пригласили. Интересно, если бы они настояли на ужине, без умерщвления бы не обошлось?» — Персефона здесь? Летом? — У них сейчас медовый месяц. Примерно тридцатый. Последний был в девятнадцатом веке. Он замолчал, давая мне возможность высказаться. Я помялся. Переступил с ноги на ногу и потёр затылок. Неуверенно, с плохо скрываемой надеждой спросил: — Может, мы всё-таки пойдём домой? — Мы уже дома. — Эм-м, можно мы выберем другой дом? Мой дом, дом с привидениями, любой дом. Нико ухмыльнулся. — Следуй за мной. Даже если бы я захотел сбежать, я не знал, в какой стороне выход и где вообще заканчивается этот коридор, так что мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Какое-то время мы молча шли между островками зелёных огней по ряду классической греческой плитки. Затем пересекли высоченную арку и оказались в большом зале. На фоне послышались переливы арфы. Ненавязчивая, уютная мелодия, которая лилась словно бы отовсюду. Я покрутил головой во все стороны, ища источник звука. — Это Орфей, — сказал Нико, предупредив мой вопрос. Спустя ещё несколько поворотов Нико вывел нас в обеденный зал. Царь и царица Царства мёртвых выглядели почти так же, как я и ожидал. Персефона была в своём летнем образе: белый подпоясанный пеплос, на котором то и дело едва различимыми полутонами расцветали розы, тюльпаны, жимолость; бронзовая кожа, чёрные кудрявые, как плодородная почва, волосы, и тёмно-карие глаза. В её роскошную шевелюру были вплетены асфодели и белые с жёлтыми сердцевинами нарциссы. Аид сидел за столом в неизменном чёрном шёлковом гиматии, открывавшим вид на белую, как у альбиноса, кожу. Его глаза были таким же чёрными, как стигийская сталь в мече Нико. Примечательно, что в этот раз его голову с чёрными волосами до плеч не украшала корона из золотых жгутов. Оба бога, вопреки обыкновению, не были ростом с фонарный столб, а являли из себя среднестатистических мужчину и женщину. Это избавило меня от дополнительного страха — быть ненароком раздавленным в лепёшку, когда они решат встать из-за стола и пройтись. Нико без слов сел на одно из двух свободных кресел с высокими спинками из чернёных костей, стоящих против кресел Аида и Персефоны. Он повернул голову, выразительно смотря на меня, и в его взгляде читались просьба и ожидание. Я замер в нерешительности. Отужинать вместе с богами? Ужасно. Отужинать вместе с богами Подземного царства? Куда хуже? Отужинать вместе с отцом и мачехой своего парня? А вот сюда. Ладно. На самом деле не было ничего плохого в том, чтобы познакомиться с родителями. (Например, отец и мачеха Аннабет милейшие люди, и я рад, что знаком с ними. Не могу сказать того же об Афине, но и она не может сказать того же обо мне, так что мы квиты.) Проблема была в том, что эти родители когда-то хотели убить меня, а годами позже — взять в пожизненный плен. Между двумя этими событиями, в дельце с мечом Аида, мы тоже успели друг другу нехило насолить. Да и, откровенно говоря, даже после победы над Кроносом не было никакого примирения, публичных извинений за свой несносный, выдержанный тысячелетиями характер и крепких рукопожатий. Они меня никак не трогали, и я о них толком не вспоминал. До того момента, как Нико вернулся в лагерь. Аид и Персефона, не обращая на меня внимания, наполнили свои бокалы блестящим нектаром из древнегреческого кувшина, а после потянулись к серебряным блюдам с рыбой и мясом. (Почему им не приносят блюда, накрытые клошем, дворецкие-скелеты? У них выходной или это не входит в их обязанности? Тогда где запропастились зомби?) Глаза Нико всё так же были прикованы ко мне. Я окинул их троих взглядом, и ровно одна мысль посетила мою башку. Я подумал, что они похожи. Похожи на семью. И что, кажется, это действительно был семейный ужин. Без посторонних лиц, без божественных способностей. Я сглотнул и медленно сел за стол. Нико отвёл от меня глаза, улыбнувшись краем губ. Аид и Персефона выверенными движениями принялись нарезать мясо и рыбу приборами. Всё будет тип-топ, сказал я себе. Всё тип-топ было ровно десять секунд. Потому что через десять секунд Персефона, сидящая напротив меня, нанизала на вилку кусочек рыбы и спокойно проговорила: — Если ты причинишь Нико хоть каплю боли, сын Посейдона, я убью тебя. Не отрывая от меня хладнокровного взгляда, она демонстративно положила рыбу в рот. Внутри у меня всё похолодело. Тогда Аид прочистил горло и скосил на неё глаза. — Дорогая, — с любовью обратился он. Выдержал паузу и продолжил сдержанно и рассудительно: — Разумеется, ты не станешь его убивать. Мы сделаем это вместе. Приятного аппетита. Ясно дело, после этих слов аппетита у меня не было ни приятного, ни хоть какого-то. Я смотрел на эту гору разнообразных блюд со всех уголков света и не знал куда себя деть. Всё было бы немного проще, не будь здесь Нико, или будь здесь Нико, но не встречайся я с ним: я бы просто припомнил им по гроб скольких жизней они мне должны. Но здесь был Нико — я не должен был нарываться хотя бы ради него. — Тебе позволено брать со стола всё, что угодно твоей душе, — сообщила Персефона, заметив, что я ничего не ем. Не то чтобы мне нравился этот акцент на моей душе. В наземном мире это звучит возвышенно и романтично, в подземном мире это звучит как дружеское напоминание, что твоя душа в любой момент может отделиться от тела. — Моя душа не голодна, — ответил я, стараясь сбавить концентрацию яда до допустимой для двойного трактования отметки в пятьдесят процентов. — Спасибо. Аид повернул ко мне голову и, отпив из бокала, резонно заметил: — Ты не будешь прикован к Подземному царству, Перси Джексон. В противном случае ты был бы предупреждён. На периферии зрения Нико закатил глаза и потянулся к салату. Этот жест меня немного приободрил — я начал искать, что бы положить на тарелку. Тут я обнаружил ещё одну проблему: серебряные приборы. Куча серебряных приборов слева, справа и даже сверху от тарелки. От попытки угадать, что чем есть, у меня разболелась голова. — Если вы рассчитывали, что, позвав меня на свой ужин, вы сохраните крутой интеллигентный настрой, то не медлите с разочарованием. Начните прямо сейчас. — Если ты сейчас же не расслабишься, я кину в тебя едой, — бесстрастно пригрозил мне Нико. — Никаких игр с едой. — Избавьте меня от этого, — утомлённо выдохнул Аид, накалывая кусочек мяса на вилку. — Я устал доставать арбузные косточки из волос. — А, — дошло до меня, — типа даже так? — Типа даже так, Джексон, — передразнил Нико ухмыляясь. — Это семейный ужин, а не великосветский приём. Возьми вилку для крабов и ешь ей овсянку — тебе и слова никто не скажет. — От смеха, — снисходительно прибавила Персефона. Я прикинул, что вилка для крабов должна выглядеть по-дурацки и взял маленькую вилку, у которой было два зубчика. — Эту? — Нет, это вилка для улиток. Вот эта — для крабов, — сказал он и продемонстрировал мне ещё более дурацкую двузубчатую вилку, которая отличалась от моей лишь тем, что была бессмысленно длинной, а зубчики было едва видно. Он показал её как экспонат на торгах: зажав между пальцами одной руки, а ладонью другой указывая на неё, будто это был главный лот. — А ты утверждал, что никогда не сможешь запомнить, для чего предназначена каждая из них, — произнесла Персефона с лукавством в голосе. — Это оказалось не так сложно, как представлялось вначале, не правда ли? Я горжусь тобой, Нико. Нико от неожиданности зарделся. — Спасибо. В молчании, разбавляемом переливами арфы Орфея, все съели по одному блюду. Я съел какое-то сложное сочетание курицы под соусом, риса и овощей, которое видел впервые в жизни. В любом случае это было до слёз вкусно, и мне пришлось взять небольшой перерыв, чтобы справиться со своими чувствами и продержаться, не разрыдавшись, хотя бы до десерта. — Итак, вернёмся к насущным вопросам, — сказал тогда Аид, отложив приборы, уперев локти в стол и сцепив ладони на уровне горла. — Мой мальчик, стал ли Лагерь Полукровок достойным местом для полубога? Или ты был столь увлечён конкретно одним его представителем, что теперь не способен дать объективную оценку? — Они почти не проводили время в лагере, дорогой. — Вы что, следили за нами? — со скепсисом уточнил я. — Да. — Не то, что я хотел услышать. — Я думаю, это хорошее место, — спокойно заметил Нико. — Ты зря беспокоился, отец. — Я рассчитываю на то, что, несмотря на данное обстоятельство, ты продолжишь изредка навещать нас. Персефона не перестаёт выигрывать в «Монополию», но я перестаю верить её словам о том, что эти победы никак не связаны с благословлением Тихе. Мне не хватает доказательств, которые, я уверен, ты мог бы мне предоставить или вовсе победить её и забрать солнцезащитные очки успеха, — вздохнул Аид. — Так уж и быть, я готов переоборудовать одну из гостевых комнат для твоего... Перси Джексона. — В комнате Нико всегда было достаточно места для двоих. — Персефона! — в унисон воскликнули Аид и Нико. И она засмеялась. Боги, с кем я связался. И всем им было от восьмидесяти двух до бесконечности. Полный отстой.

***

— Слушай, можно мы кое-что попробуем на твоей кровати... — Твои формулировки однажды сведут меня в могилу. — Я стараюсь, — довольно улыбнулся я. — Ну так что? — Я же сказал, ты можешь делать всё что угодно, — сказал Нико таким тоном, что, если бы здесь был кто-то младше тринадцати, я бы закрыл ему уши. Но мы были в комнате Нико, и мы были одни. — Понял. Могила будет двуместной. Круто. Пошли. Я моментом скинул кеды и забрался на кровать. Перекатился с пятки на носок, проверяя, насколько она мягкая. Нико забрался следом. — Окей, кажется, тут нужна предыстория. В детстве у меня была классная кровать, мелкий рост и любовь к батутам. Классную кровать пришлось поменять, потому что я вырос. Увы, высоту потолков никто поменять не смог. — А любовь к батутам никуда не исчезла? — Ага. Типа, да, конечно, я мог бы сходить в какую-нибудь батутную арену... но одному невесело. Нико оглядел заправленную постель под нашими ногами, а после заглянул мне в глаза с каким-то преданным обещанием. — Если ты прыгнешь, то и я прыгну, помнишь?.. — вкрадчивым шёпотом спросил он. «Чувак, серьёзно? „Титаник“? Прямо сейчас? Серьёзно?» — Это тот самый момент, когда я должен пожалеть, что начал знакомить тебя с кинематографом, да? — нахмурившись, уточнил я. — Тот самый, — выдержав театральную паузу, мурлыкнул он. — Не дождёшься. Спорим, не допрыгнешь до потолка? Учитывая, что здесь и не было потолка в привычном смысле слова, спор был изначально обречён. Но Нико с готовностью подхватил мой настрой. Мы пихались и отталкивались от плеч друг друга, как в воде, цеплялись за руки, пытались прыгнуть всё выше и выше, пока не свалились без сил на подушки, пытаясь выровнять дыхание. Нико вдруг выдал смешок, и в избытке чувств я подхватил его. Мы рассмеялись неизвестно над чем, но нам было так хорошо, что причины не имели никакого значения. — Нам нужно навестить Япета, — спустя время выдал Нико, и я повернул к нему головой. — Кого? — Боба. — А-а, Боба. Видимо, услышав, насколько наигранно звучала уверенность в моём голосе, Нико повернулся ко мне лицом, чтобы проверить на вшивость. — Ты совершенно о нём забыл, не так ли? — Да. А ты сейчас пожалел, что когда-то сказал, что я поумнел. — Нет, — твёрдо ответил он. — Даже боги не помнят всего, Перси. Хоть они и усиленно делают вид, что это не так. По крайней мере, ты этого не скрываешь. — Не находишь забавным то, что ты пытаешься доказать, что я не полный тупица, но делаешь это от обратного? — Хочешь, чтобы я сравнил тебя с Афиной или её детьми? — Нет, знаешь, что-то пока не хочется быть осмеянным каждой совой в этом мире. Нико коротко и мягко усмехнулся. — Тогда просто прими то, что ты самый находчивый человек, которого я когда-либо знал. Не потому, что у тебя в родственниках были бог воровства или богиня мудрости, а потому, что ты научился этому сам и умело это используешь. В детстве я завидовал тебе. Может быть, и сейчас немного. Он опустил взгляд, будто в этом было что-то постыдное или неловкое. — Сказал человек, который только и делает, что обводит Стоуллов вокруг пальца. Нико поднял на меня глаза, и те сверкнули. У меня почему-то дрогнуло сердце. — О, правда? Значит, ты не должен быть против, если я заберу корону самого находчивого человека себе. Он потянулся куда-то к моей макушке и сделал вид, что снимает с меня корону. Я схватил его за запястье, остановив на полпути к водружению её на его голову. — Ну уж нет. Я только начал привыкать к ней. — Попробуй отбери, — с дерзкой, искушающей улыбкой прошептал он. Мы замерли на мгновение. Я приник к его тёплым губам, и он без раздумий ответил мне. Его поцелуи были для меня сродни воде в оазисе для изнывающего от жажды путника. К сожалению, это было самым избитым сравнением в литературе. К счастью, это было моей личной правдой.

***

— Эй, Нико, — шёпотом позвал я. Он никак не ответил, даже не шелохнулся. Видимо, задремал, когда мы, наконец, оторвались друг от друга. Учитывая, что он, в отличие от меня, не отрубился сразу же после встречи с Минотавром, это было неудивительно. Его ресурсы намного возросли по сравнению с прошлым, однако всё равно не были безграничными. Я аккуратно встал с кровати, чтобы не тревожить Нико, и решил пошататься по дворцу. Спустя несколько тёмных коридоров я вышел через арку, ведущую в сад. Однажды я бывал в саду Персефоны, но тогда у меня не было ни времени, ни интереса его рассматривать. Теперь у меня было время, но я всё так же не разбирался в цветах, грибах и кристаллах. Я просто решил взглянуть на сад, как на место, где мог бы проводить своё время Нико. Здесь было красиво, но красота эта была неживой. Дорожки слабо искрились серебром, когда я на них наступал. Листва белых, серебряных, золотых, бронзовых и даже антрацитовых деревьев слабо покачивалась. Воздух здесь был таким же прохладным и свежим, как и во дворце Аида. Я не понимал, в чём дело, пока не остановился и не прислушался: стояла полная тишина. Ни дуновения ветра, ни журчания воды, ни шелеста листвы. Здесь не было ничего. Наверное, прав был тот человек, что впервые заметил, что нет ничего страшнее тишины. Можно было чокнуться от того, насколько громко звучали мысли в голове. Наконец я вышел к большому бронзовому фонтану, украшенному скульптурами харит, держащих амфоры, из которых лилась вода. По крайней мере, я думал, что это были хариты. Когда я подошёл ближе, я понял, что это были не хариты, а эринии, чьи ноги оплетали змеи и чьи лопатки были украшены одним угловатым, как у летучих мышей, крылом. Их лица и фигуры были прекрасны, но от воспоминаний о встрече с ними бросало в дрожь. Чем ближе я был к фонтану, тем отчётливее до меня доносился звук воды. Может быть, если бы я подошёл к одному из деревьев, то услышал бы и покачивание листьев на ветру? Не успел я подумать об этом, как у бортика фонтана протянулась радуга. — Перси! — Привет, мам, — поздоровался я, пытаясь не выдать, что она застала меня врасплох. — Ты обещал позвонить мне в субботу вечером, сегодня уже воскресенье. Я начала переживать, Пол сказал, что ты мог просто замотаться и забыть со своими вожатскими делами, но... — зачастила она и вдруг остановилась. Посмотрела по сторонам от моих рук. — Где ты пропадаешь? — В царстве Аида. — Её глаза вмиг расширились. Я замахал руками. — Нет, постой, всё в порядке. Нет, я не умер. Нет, меня не убили. Держат ли меня в заложниках? Ну, не совсем. Нет, правда, не волнуйся. Я расскажу при встрече. Мама помолчала, внимательно оглядев меня, будто всё ещё не была уверена, за какой именно фразой скрывался сигнал SOS. Она сидела дома, в темноте комнаты, наверняка светила фонариком в CD-диск, чтобы создать радугу и связаться с единственным сыном, который вдруг ни с того ни с сего решил зависнуть в Царстве мёртвых. Сложно было не понять её сомнения. Я постарался улыбнуться, чтобы показать, что всё действительно в порядке. — Я хотела уточнить по поводу твоего дня рождения. Мы с Полом хотели уточнить список покупок и... Ты сможешь присутствовать, для начала? — Да. Да, конечно, — застопорился я: из башки у меня совершенно вылетело, что мой день рождения уже на этой неделе. — Насчёт гостей. Аннабет на Кубе, Гроувер, как ты помнишь, будет на восточной стороне только в конце августа. Тайсон, Рэйчел и Калипсо обещали приехать на вечеринку в лагерь. Мама растерянно на меня взглянула и поджала губы. Сам не зная почему, я немного нервничал. — Ты будешь один? — Нет. Нет, я не один, просто... — попытался подобрать слова я. — Ничего не нужно, хорошо? Ничего особенного. Как если бы мы праздновали только семьёй. — Кажется, я поняла, — спустя время сообщила она. В её вдумчивом голосе мне вдруг послушались лукавые ноты. — Мы с Полом будем ждать. Хорошо тебе провести время в Царстве мёртвых, Перси. Улыбнувшись напоследок, мама выключила фонарик — и радуга вмиг распалась. Я выдохнул беспричинное напряжение, накопившееся в районе груди, и, подумав, пошёл дальше. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я понял, что заплутал. Повсюду были всё те же прекрасные деревья, разноцветные пёстрые кристаллы, стоящие отдельно или облепляющие подножья стволов, как кораллы, дорожки, вспыхивающие от прикосновения и светящиеся грибы то тут, то там. Никаких ориентиров. Я остановился на очередной развилке, решив развернуться и возложить все надежды на свой внутренний полубожественный компас (который отлично работал в воде, нормально на земле и отвратительно под землёй; это логично, потому что в противном случае это был бы уже не мой внутренний компас, а мой внутренний крот). И тотчас услышал какое-то движение справа. Я перешагнул через рядок грибов и двинулся на звук. Через полминуты ходьбы по чёрной траве я оказался на небольшой полянке. Здесь стоял парень, плюс-минус моего возраста, одетый в тёмно-синюю тогу и кожаные сандалии. Ростом чуть ниже меня, с атлетическим телосложением. В руках он держал амфору. Когда я оказался в поле его видимости, он не стал ни рассматривать меня, ни спрашивать что-либо. Поставил амфору на землю и направил на неё всё своё внимание. — Э-э, привет, ты... — Садовник Аида. — Да, здорово, ты... — Аскалаф. — ...не мог бы показать, где тут выход? Аскалаф повернулся ко мне лицом и по-совиному моргнул. У него были большие серо-голубые глаза, иссиня-чёрные кудри, бледная кожа. Он медленно поднял руку и двумя пальцами указал в сторону, очевидно, выхода. — Круто, спасибо. Аскалаф тотчас отвернулся, принявшись поливать цветы. Вода единой волной поднималась из амфоры, а после расщеплялась на несколько ручейков, тянущихся к определённым кустам. Всё это происходило в воздухе, Аскалаф внимательно следил за течением. Когда я уходил, он коснулся пальцами одного из ручейков, и тот засиял серебром, неся искрящую воду к корням. Я вышел на тропинку. Перепутье. Если верить Аскалафу, мне нужно было идти вправо. Аскалафу, который был садовником Аида. Аскалафу, который вытворял какие-то фокусы с водой. Аскалафу, который был... бывшим Нико? Задумавшись, я не заметил, как вернулся обратно. Аскалаф всё ещё поливал цветы. Уже пять ручейков искрили разными цветами: серебряным, золотым, бронзовым, фиолетовым и розовым. Все они выглядели так, словно по ним пустили расплавленный металл. — Стоит ли мне проводить тебя? Он продолжал стоять ко мне спиной. Я потоптался на месте. — Нет. Всё в порядке. Три дороги, идти на восток. Как ты это делаешь с водой? Она заколдованная или?.. Аскалаф повернулся ко мне и произнёс тем же бесцветным тоном: — Мой отец Ахерон, а мать Горгира — нимфа речных вод. Исчерпывающий ответ. Его отец — река, его мать — река. В родственниках у него наверняка не бараний коврик и летающий конь, как у некоторых, но что-то вроде того должно найтись. Ничего удивительного для того, кто варится в этом древнегреческом котле не первый год. Удивительно только то, что в этом всём оказался замешан Нико. — Это типа пунктик на воду или что? — пробормотал я себе под нос. И, пока Аскалаф не решил задавать вопросы, сказал: — Забыл представиться. Я Перси Джексон, сын Посейдона. Аскалаф вновь по-совиному моргнул. — Рад встрече. Сын повелителя рассказывал мне о тебе. Ты перестал быть идиотом? Это он так шутил, да? Он произнёс это с настолько безэмоциональным выражением лица, что я даже не знал, что и думать. Нико любил серьёзно и бесстрастно шутить, но вот это? Это был совершенно другой уровень. — Нет, не думаю. Я сократил расстояние между нами и протянул ему руку. Он спокойно пожал её. Его ладонь была сильной и ледяной, словно стремительный поток подземных вод, что, впрочем, наверное, было ожидаемо. — Это хорошо: ты полюбился ему таким. Ты спрашивал о силе, заключённой в этой воде. Она не заколдована или заколдована, но не в том представлении, которым ты мыслишь. Будучи в сосуде, она однообразна. Вытекая из сосуда, она изменчива. Я разделяю её для каждого цветка по его потребностям. Отделив необходимое, я перемещаю его в поток. Остальное возвращается в сосуд или же идёт в иной поток. — Так. Другими словами, ты чистишь воду от примесей? Что-то вроде фильтра? — Не только. Изменяя её внутренний мир, ты способен сотворить нектар для одного и яд для другого. Всё, что связано с жидкостью, подвластно тебе по праву рождения. Ты чувствуешь ток крови в живом существе, ты способен изменять его ход. Твоими же силами вода может вымыть одно и накопить другое. В общем, это история о том, как я стал юным падаваном у древнегреческого мастера-джедая, чьей главной силой было поливать цветочки ядовитой (или около того) водой. Увидев мой интерес, Аскалаф принялся в своей бесстрастной манере объяснять, что, чтобы понять, как изменить состав воды, нужно думать, как вода, быть с водой в едином потоке. Скорее всего, это была очередная его трудно считываемая шутка, но не сказать наверняка: он почти сразу заставил меня раскрывать все чакры, чтобы я определил, чем отличаются ручейки друг от друга и создал собственный. — Что вы здесь делаете? Я вздрогнул, как будто меня застали за чем-то неприличным. Индиговый ручеёк, завивающийся в спираль между моих вскинутых рук, вмиг полился на мои кеды. Я дёрнул головой назад и увидел Нико. Сонно щурящегося, подавляющего зевок, укутавшегося в чёрный то ли плед, то ли большой палантин Нико. — Здравствуй, Нико, — улыбнулся Аскалаф, никак не обращая внимания на мою неудачу. Казалось, голос его едва заметно потеплел. — Я на время покину вас. Аскалаф тихо ушёл по тропинке в неизвестном направлении. Я не знал, что нужно говорить в данной ситуации («Доброе утро, я решил затусить с твоим бывшим?»), поэтому попытался возродить ручеёк из прозрачной лужи на земле. Не получалось. Мозг отказывался сконцентрироваться, словно кто-то ударил по рубильнику. Нико встал напротив. — Аид и Персефона просили позвать тебя на «Монополию». — Ты же это несерьёзно? — Он глянул на меня так, что я понял, что это серьёзно. Я вздохнул. — Ладно. Досадно: я почти понял, как превратить воду в вино. Он выглядел неуверенным, слегка смущённым. Посмотрел туда, куда ушёл Аскалаф, и, осторожно заглянув мне в глаза на секунду, тут же опустил взгляд, спрашивая: — Кстати об этом... всё в порядке? — Всё путём. Аскалаф кажется нормальным парнем. Если забыть про... — сказал я, округлив глаза, и моргнул с задержкой, — это. — Деметра обратила его в сову после того, как он сказал, что Персефона съела гранат. — Меня тоже превращали в морскую свинку. Как видишь, желания крутиться в колесе не появилось. Нико усмехнулся, отбросив вместе с этим движением остатки смущения. — Он пробыл совой тысячу лет. Это не так-то просто забыть. В тот же момент Аскалаф вернулся. Около его ног бежал скелет какого-то животного. Скелет изогнул хвост вопросительным знаком, а потом подбежал к ногам Нико, начиная вертеться возле них в какой-то восторженной манере. — Он тосковал по тебе, — заметил Аскалаф. Нико нагнулся к скелету, и тот ткнулся ему белым гладким черепом в ладонь, словно хотел, чтобы его погладили. — Пожалуйста, скажи, что это какой-нибудь динозавр. Маленький неправильный тираннозавр. — Это котёнок, — с нежной улыбкой ответил Нико, беря скелет на руки. Я сглотнул. Я никогда не горел желанием знать, как выглядят кошки изнутри. Скелет котёнка устроился поудобнее и, изогнув шейные позвонки, потёрся черепом о плечо Нико. Уверен, если бы он мог, он бы заурчал. — Я... я привыкну. — Успехов вам на игре, — улыбаясь, сказал Аскалаф так, будто мы собирались идти на Олимпийские игры. Так мы и пошли играть в «Монополию» с Аидом и Персефоной. Я, Нико и его костлявый котёнок. Игра проходила в помещении, которое я мысленно окрестил игровой комнатой. Здесь были всякого рода развлечения, начиная деревянными китайскими головоломками и заканчивая игровыми автоматами из «Лотоса». Мы сидели на четырёх таких же вычурных креслах, как и за ужином, создававших впечатление, что мы здесь, чтобы обсудить военную стратегию или заключить мирный договор между воющими государствами, а не поиграть в настолку. Матовое поле старенькой «Монополии», выпущенной ещё в прошлом веке, лежало на середине квадратного стола. — После всего, через что мы прошли вместе. После битв, в которых мы сражались плечо к плечу, после жертв, что мы совершили друг ради друга, связи, которую мы сформировали во времена войны и кровопролития, ты смеешь вот так предать меня? Нико одарил меня убийственным взглядом. Котёнок, сидящий у него на плече, как попугай ара на плече пирата, качнул хвостом. — Ты можешь успокоиться и дать мне пятьсот баксов? Это всего лишь «Монополия», ты, чёртова королева драмы. — Отчаявшись сходить в человеческий театр, ты решила, что будет хорошей идеей пригласить актёров в наше царство. Почему, при наличии британской театральной школы и целой вереницы актёров Голливуда, ты избрала жалкого новичка? — высокомерно отозвался Аид, сидевший в «тюрьме». Персефона не повела и бровью. Перед ней на столе раскинулся ряд ровных стопок разноцветных купюр, чуть ниже — карточки с недвижимостью. Пока она выигрывала по количеству недвижимости одного цвета, но у Нико уже было несколько построек и куча денег. Последние полчаса игра была не на жизнь, а на смерть, и мы с Аидом уже вот-вот должны были начать писать завещания и закладывать собственность. — Я подумала, дорогой, что тебе будет приятно вспомнить, каким ты был в наш первый медовый месяц. Никто ещё не купил электрическую компанию? Я забираю.

***

Вернувшись в комнату Нико, мы сели на диване перед камином. Откинувшись на подлокотник, Нико по-хозяйски закинул ноги мне на колени. Я шутливо побрыкался для приличия, но, победив Персефону в «Монополии», он сделался настолько очаровательно несносным и самодовольно счастливым, что я не смог бы заставить его убрать с меня ноги, даже если бы захотел. Солнцезащитные очки успеха, которые на самом деле являлись простыми авиаторами, лежали на подлокотнике дивана. Нико гордо проходил в них как минимум час, удивительным образом не врезавшись ни в один косяк и не шатаясь. Потом планировал сидеть натянув их на лоб, но те упрямо скользили по его волосам, поэтому — под мои подколы про крутых парней, которым не нужно видеть что-либо, — наконец снял их. — Послушай, тот парень... Алебастр... почему он просто не вернётся в лагерь? Легкомысленный настрой, созданный прошедшей игрой, тут же пошёл ко дну. Камин лениво отфыркивал искры. Нико невольно напряг ногу, и я почувствовал движение его мышц своим бедром. — Таковым было условие для возращения Гекаты на сторону богов. Они лишают Алебастра благосклонности, но сохраняют ему жизнь. — То есть ты хочешь сказать, что, если бы она не присоединилась, они бы убили его? Нико мрачно посмотрел на меня. Ответа красноречивее быть не могло. — Это чудовищно. — Это то, как поступают боги с предателями. Не забывай, что, даже если твой божественный родитель дорожит тобой... для остальных богов мы остаёмся лишь рычагами давления. «...или расходным материалом», — сухо добавил я про себя. Как бы ни хотелось верить в обратное, дела обстояли именно так. Мы, полукровки, были хорошими исполнителями. Покладистыми, но не слишком, чтобы не превратить всё это в дешёвый фарс. До последнего надеющимися, что вот этот, вот этот последний поиск — и боги наконец перестанут считать тебя инструментом или игрушкой. Начнут уважать тебя как равного, примут как собственного отпрыска. Мы состроили из поисков целый ритуал, прохождение которого возвышает тебя над остальными, чтобы хоть как-то оправдать их существование, продолжать получать и выполнять их. Вместо того, чтобы показать средний палец в небо и пытаться пожить нормальной жизнью в лагере или во внешнем мире. Я нахмурился. — Разве его не должны были помиловать? — Как и Калипсо, верно? — жёстко усмехнулся Нико. — А если бы я пришёл на Олимп и... — Алебастр никогда не вернётся в лагерь. Это его окончательное решение. Он ненавидит богов за то, что они сделали с ним и с его матерью. Не думай об этом, Перси. Твоё геройское желание сделать мир лучше понятно, но, как бы ты ни хотел, ты не в силах помочь всем и каждому. Я поджал губы не в силах возразить. Голос Нико загрубел, будто он сам злился на то, что говорил, но ещё больше злился потому, что это правда. Его глаза при этом в равной степени выражали твёрдость и бессилие. — Вы познакомились во время войны или уже после? — После. Спустя полгода после победы над Кроносом. Он отбивался от Ламии на побережье Флориды. И повёл себя точно так же, как с тобой сегодня, — наставил меч, пригрозил расправой, несмотря на то что едва стоял на ногах. Он потерял сознание, когда я уже почти пересёк тень, но... я не мог оставить его одного. Алебастр и я... мы были похожи. Дрянное прошлое, отчуждённость от мира, это чувство, словно покой никогда не наступит. Он не хотел, чтобы я помогал ему, подвергая себя опасности, и я не искал с ним встречи, но мы всё равно сталкивались по всей стране, пока не решили, что больше нет смысла прощаться. Вдвоём было легче — и ему, и мне. Хотя мы и не всегда сходились во взглядах. — Мне показалось, что Минотавр как-то уж слишком сильно прикипел к нему, — отметил я. — Ему было всё равно на нас, пока я его не взбесил. — Да, так и есть. Монстры, бывшие с ним заодно, теперь преследуют его с особым упорством. Алебастр считает, что это мойры насмехаются над ним, но доктору Клеймору... — Его личный призрак-психотерапевт, да? Нико слабо усмехнулся и, пока усмешка медленно угасала на его губах, несколько раз прокрутил кольцо. — Что-то в этом роде. Душа, отдавшая жизнь за Алебастра и прикованная к нему Гекатой. Доктору Клеймору видится в этом вина выжившего. Он перестаёт быть осторожным, хоть и не осознаёт этого. Рвётся в бой там, где стоило бы убежать. Монстры чуют его отчаяние, его обособленность от остальных полубогов и богов. Когда мы вместе, он не ведёт себя так, однако я... я не могу быть с ним постоянно. — Он это понимает, — настолько мягко, насколько мог, но уверенно сказал я. — Не вини себя. — Я не виню, — слишком поспешно ответил Нико и сам же этого смутился, замолчав. Спустя несколько секунд медленнее, с усталым смирением продолжил: — Мы оба знали, что этим всё и закончится. Единственное, что у нас получалось, — это видеться время от времени. Я даже не мог дать ему комнату в Подземном царстве, потому как это нарушило бы условия наказания. Поэтому... было бы глупостью рассчитывать на что-то иное. Мы помолчали какое-то время. Звук, который разорвал эту не напрягающую, но горчащую сожалением тишину, был стуком мелких костей. Мы с Нико синхронно повернули головы в сторону и заметили, что котёнок, до этого бродивший в других комнатах, запрыгнул на сундук у изножья кровати и свернулся комком. Нико опять улыбнулся той нежной улыбкой, которую ни разу не адресовал мне, и я резко для себя осознал, что завидую кошачьему суповому набору. С этим определённо стоило что-то делать. Я долго смотрел на Нико, повернувшегося к котёнку, а после осторожно потянулся рукой к его голове. — Можно я... — Всё что угодно, — ответил Нико, повернувшись ко мне лицом. Забавный карт-бланш. Откуда он знал, чем закончится предложение? Я мог попросить его поиграть с Цербером во фрисби. Оформить кредит на его имя. Сбежать в Наземное царство и больше никогда не возвращаться, даже под предлогом годового запаса пиццы с пепперони и тонны голубых драже. Разве я мог отказаться? Я как можно бережнее зарылся пальцами в его волосы, подцепил пальцами маленькую чёрную резинку и снял её, зажав между указательным и большим пальцами. Некоторые пряди упали, но остальные держали форму, заданную резинкой. Нико смотрел на меня так преданно и верно, будто ждал, что я его поцелую. И я не смог справиться с искушением. Я потрепал его по волосам. — Боги, — зашипел Нико, пытаясь увернуться от моей руки; он делал это так смешно, что я не мог не усмехнуться, — всё что угодно, но только не это. Но он проиграл. Его волосы полностью распались, обрамив лицо. Что-то этакое творилось на его голове, когда ему было тринадцать. — Доволен? — Да. Нет. Постой, — задумался я и погодя взъерошил его волосы ещё сильнее. — Вот теперь доволен. Нико убрал мешающие пряди за уши, смотря на меня нечитаемым взглядом. Точнее сказать, это был Нечитаемый взгляд №10, как бы говорящий «Не думай, что я это забуду, и не думай, что к тому времени, как свершится месть, об этом не забудешь ты сам». Будь я на его месте, я бы попытался его лягнуть, но Нико знал, что если он это сделает, то я словлю его за щиколотку и начну изгаляться. Он был очень предусмотрительным. И очень нервирующим, когда смотрел так исподлобья. — Только не говори, что ты всё это прочёл, — обведя рукой книжные стеллажи, сказал я, чтобы отвлечь его. — Нет, но собираюсь. — Ты и впрямь собрался жить вечно, а? — пошутил я. Нико вмиг посерьёзнел — я испугался, что разбередил старую рану, связанную с Бьянкой и её вступлением в ряды охотниц. Он аккуратно убрал ноги с моих колен, выпрямляясь. Тоска по его тяжести и теплу привычно кольнула за ребром. — Я понимаю, что ты думаешь: ты отказался от бессмертия. Но я счастлив... и почему я должен отказываться от подобной возможности? Я не умру. Может быть, буду прикован к Подземному царству, как Персефона. Я стану своего рода гарантом, что в ближайшие несколько веков Аид не заведёт себе новых детей. Это не нарушит ни законов, ни равновесия сил. Звучало логично. Помедлив, я подал голос и почувствовал, как слова неуклюже толкаются на языке: — Ты хочешь... хочешь, чтобы я тоже жил вечно? — Да. Хочу. Я подумал о том, как маме с Полом больше не приходится волноваться обо мне. Как я могу навещать Гроувера, Аннабет, лагерь и родителей в любой момент, несмотря на расстояние. Как я могу окончить колледж или же какую-нибудь подводную академию Посейдона и мне не нужно переживать о том, что на меня может напасть монстр пострашнее сессии. Как мы с Нико проводим время вместе — и всё время мира у нас в кармане. И всё же я отказался от бессмертия однажды. Тогда я подумал, что хочу быть простым подростком с простыми проблемами вроде незнания на какой фильм пригласить свою девушку и забытой в третий раз домашкой. Я не хотел быть богом и видеть, как все, кто мне дорог, со временем уходят. Жить на Олимпе или в царстве своего отца вместе с кучей других зазнавшихся божков. Мне было только шестнадцать — я хотел вырасти, в конце концов. Я верил в то, что будет достаточно взять с богов клятву на Стикс, чтобы они выполняли свои обещания, — и попросил у них так много, что они чуть не прервали торжество в мою честь затем, чтобы меня прикончить. Даже не став богом, я увидел, как жизнь развела меня и дорогих мне людей по разным дорогам. И на примере Калипсо и Алебастра увидел, что боги выполняли свои обещания до отвращения избирательно. Мог бы я это изменить, будучи богом (и раздражая Зевса одним своим бесконечным существованием)? — Это будет сложно. Похоже, придётся заново спасти мир. Попутно найти пару-тройку заколок Афродиты, золотых бэк-вокалисток Аполлона, может, ещё что-то действительно серьёзное, вроде любимых панталонов Зевса? Нико робко, но радостно улыбнулся. — Ты можешь просто поговорить со своим отцом. Мне кажется, он не откажет. — Но зачем тебе это? — Я хочу понять мир. — Ты исколесил весь земной шар, — сказал я, указав рукой в сторону глобуса. — И я до сих пор ничего не знаю! — запальчиво ответил Нико. — Ты только представь, сколько всего мы могли бы увидеть, попробовать, почувствовать, насколько многому мы могли бы научиться... — Боги, Нико, — взвыл я, — я же говорил: не ходи рядом с домиком Афины — они заразные. — Да пошёл ты, — с улыбкой фыркнул он, толкнув меня в плечо. — Ты даже этого не говорил. Задумавшись над его словами, я постучал пальцем по колену. Это, видимо, привлекло котёнка, переставшего дремать и решившего пройтись около камина. Он расценил этот жест как приглашение. Иначе я не могу объяснить, почему он вдруг решил запрыгнуть на мои колени и растянуться на них так, будто я его собственность; вес его костей почти не ощущался. Будь это живой котёнок, я бы не удержался и потискал бы его, однако вот этого наглеца я не хотел трогать и пальцем, потому что я мог быть кем угодно, но только не палеонтологом. — Как думаешь, в твой план впишется становление вожатым? — спросил я, переведя взгляд на Нико, который всё это время с теплотой наблюдал за суповым набором на моих коленях. — Вожатым? — будто не поняв, переспросил он. — Не бог, конечно, но тоже ничего? Для начала. Вообрази эту социальную лестницу: «Полубог — герой войны — вожатый в лагере — и, наконец, большими буквами: БОГ». Выглядит отлично, не так ли? — Позволь мне уточнить: ты не шутишь. — Не-а. — Тебя прижали Кэти и Мальком. — Бери выше. — Я важно поднял указательный палец. — Стоуллы. Он с задорной гордостью усмехнулся, вздёрнул подбородок и сказал с ироничной серьёзностью: — Я им понравился. Боги, мне так хотелось его поцеловать. Хоть раз поймать этот момент, когда он ухмыляется словно злодей, чей план по захвату мира сработал, наброситься на него и целовать до тех пор, пока он не взмолится о пощаде. В принципе, это можно было сделать и сейчас, но на моих коленях был его котёнок, которого придётся столкнуть, начисто испортив момент. С другой стороны, мне не стоило сожалеть ведь... кажется, теперь у меня могла быть целая вечность, чтобы сделать это? — О-о-о, они на тебе просто повёрнуты, — играючи протянул я. — И всё-таки? Пока я буду в колледже? Я бы мог научить всему, что я знаю, — то есть, ровным счётом ничему, — если ты захочешь. — Ты думаешь, у меня получится? — Я уверен в этом.

***

— Не пойми неправильно, но родители определённо позабыли, как мы вваливались в квартиру из ниоткуда. Давай не будем рушить последний оплот нормальности в этом доме и зайдём хотя бы с балкона, — попросил я. Поэтому Нико высадил нас на пожарной лестнице дома. Но не возле квартиры, а на последнем этаже, — как он объяснил, в последний раз, когда он был у меня в гостях он тоже вышел наверху, чтобы собраться с мыслями. Он было собрался начать это великое снисхождение по лестнице, но я предупредил его: — Вот об этом даже не думай. Зацени путешествие по теням моего детства. Мы уселись на перила, которые были менее крутыми и более скользкими, в отличие от перил близлежащих домов, и покатились вниз. Пролёт за пролётом. Вечерело. Внизу, на дороге, личные автомобили и жёлтые горбатые такси стояли в пробке, пока люди возвращались с работы по домам, а мы катались на перилах, как будто нам было по десять. Незабываемое ощущение. Наконец мы оказались на балконе моей квартиры. Окно было закрыто на защёлку, но я знал, как подковырнуть створку так, чтобы защёлка отворилась. Через минуту мы уже, сгорбившись, перешагивали через оконный проём, влезая в мою комнату. Когда Нико закрывал за нами окно, ставень стукнулся о подоконник. Сумерки выкрасили комнату в тёмно-серые цвета, но в остальном всё было так же, как и обычно, будто, перед тем как вернуться, я не уезжал в лагерь на несколько месяцев, а ушёл на вечернюю прогулку с Гроувером. Односпальная кровать, стоявшая у стены, была идеально заправлена синим пледом. На полках над нею лежала картонная корона из «Бургер Кинга», стояли золотой кубок, вручённый мне за победу на школьной олимпиаде по плаванию, несколько книг, которые я так и не прочёл, старые комиксы, купленные в секонд-хэнде и стопка DVD с записью по типу «7 фильмов на каждой стороне диска». Короб телевизора, проигрыватель, потерявший блеск платяной шкаф, кресло на колёсиках с открученными подлокотниками, стол, украшенный разномастными наклейками от жвачки по два цента... Всё это было домом. Даже пахло здесь по-домашнему, тепло и сладковато. Я подошёл к столу и опёр полароидную фотографию, сделанную Рэйчел, на фоторамку, в которой уже пару лет стояла наша с Аннабет и Гроувером фотография. Мы стояли, приобняв друг друга, на фоне белой арки, ознаменовывающей вход в Лагерь Полукровок. Аннабет прижималась ко мне и придерживала за руку, которую я накинул ей на плечо; её пшеничные локоны падали мне на грудь. Демонстрируя свою густую бородку, Гроувер слегка отклонил голову назад, чтобы его выросшие рога не находились в опасной близости с моим виском. Мы стояли в лагерных футболках и искренне, не натянуто, как это обычно бывает на фотографиях, улыбались: я специально отчебучил самую глупую шутку из своего арсенала глупых шуток за пару секунд до вспышки. Теперь рядом с Аннабет и Гроувером были Нико, Рэйчел и Калипсо. В скором времени мне предстояло найти для них подходящую рамку. Мы с Нико встретились взглядами. Кажется, он хотел что-то сказать. Зажёгся свет. На пороге моей комнаты стояла мама, упрямо сведя брови на переносице и подслеповато щурясь. В руках она сжимала биту, поднятую именно так, чтобы дать по шее кому-то моего роста. Спустя секунду взгляд мамы сфокусировался на мне. — Перси! — с облегчением и радостью воскликнула она, бросая биту на пол. Мама накинулась на меня с объятьями. Пол — соль с перцем в волосах, трёхдневная щетина, — перешагнув через биту, последовал за ней. Только когда я оказался в их объятьях я осознал, насколько мне их не хватало всё это время. Спустя мгновения они отстранились от меня. Мама покрутила головой и замерла. — А это... Нико? Не привыкла видеть тебя в своей квартире без адской гончей. — Рад тебя видеть, приятель, — сказал Пол и кивнул Нико, сложив одну руку на груди, как фехтовальщик перед поединком. Нико улыбнулся. Немного неуверенно, словно был ошарашен, что мои родители его помнят, но искренне. Он сделал два шага, чтобы оказаться ближе к нам. — Здравствуйте, миссис и мистер Блофис. Мама хитро глянула на меня. — Идите-ка сюда. Они обняли нас с Нико, что больше напоминало кучу мала, чем объятья. Было тепло, пахло мамиными любимыми духами, которые она не меняла уже несколько лет; горячая и широкая ладонь Пола покоилась на моём плече; Нико прижимался ко мне боком, и я ощущал ритм его дыхания. Я действительно был дома. — Мы скучали, — просто сказал Пол. — Да, Перси, ты мог бы звонить мне почаще! Чем ты только таким занят в лагере, что не можешь уделить своей семье каких-то пару минут в неделю? — Ну, я, ма... послушай там... было много дел и... Глаза мамы лукаво сощурились. Она наверняка готовилась сделать контрольный выстрел в голову, как иногда делала, когда спрашивала, с кем я иду гулять, будут ли там девочки и — самое противное — знает ли Аннабет об этом. Прямое попадание! Взрыв! Я весь красный и не знаю, куда деть руки от смущения, пока мой голос даёт петуха на первой пришедшей на ум отговорке. — Он помогал мне освоиться в лагере, — серьёзно сказал Нико, но на скулах у него заметно играл румянец — то ли от объятий, то ли от такой полулжи-полуправды. Мама расслабила объятья, но, освободившись, мы всё равно продолжали стоять в тесном кругу. — О, ты поселился в лагере? — удивился Пол. — В последний раз когда я спрашивал, Перси говорил, что не знает, где ты. Как мне кажется, это хорошая новость. Уголок губ Нико нервно дёрнулся, он осторожно покосился на Пола, прежде чем повернуть к нему лицо, словно ему нужно было убедиться, что это ему не послышалось. — Вы... спрашивали обо мне?.. — Ну разумеется! Как мы могли забыть про тебя? Между прочим, ты сильно помог Перси и произвёл на нас с Салли неизгладимое впечатление! А лично я всё хотел спросить, что это было за, если память не подводит, вот это движение мечом, — Пол сделал неопределённый жест рукой, в котором моей памяти было не за что зацепиться, — и три монстра исчезли, как по мановению волшебной палочки. Это какая-то магия или этому можно научить простого смертного? Я был бы очень рад иметь подобный туз в рукаве. Но едва Нико открыл рот, чтобы ответить, как Пол с дружелюбной улыбкой добавил: — Нет-нет, прошу, отвечать сейчас не нужно — сейчас все за стол. Торт, в отличие от меня, долго ждать не станет. И мы отправились праздновать мой девятнадцатый день рождения. Гостиная, в которой мы отмечали все важные даты, была прибрана, но не украшена. Круглый стол, перенесённый с кухни (потому как та была слишком маленькой для гостей), стоял посередине комнаты и был накрыт мятной кружевной скатертью, которую мы использовали только по праздникам. На нём было поставлено четыре набора приборов и тарелок. Торт был, по обыкновению, синим, ручной — маминой — работы. Верхушку украшали перламутровая глазурь и ягоды черники, голубики и ежевики. В его сердцевине стояли свечки «1» и «9». Пол ловко их зажёг, выключил свет и тут же придвинул торт ко мне. Я оглядел лица мамы, отчима и Нико, на которых играли отблески огня, и с легкостью задул свечки. — Перси весь год помогал мне собрать деньги для издания первой книги, — делала экскурс в последние пару лет моей жизни мама, когда мы уже приканчивали первый кусок торта. — Разрешите мне как-нибудь прочесть? Мама глупо посмотрела на Нико, словно он сказал какую-нибудь несусветицу. — Ох, ты ещё спрашиваешь! Прости за эту заминку, — отмерла она, в смущении заправив единственную седую прядь за ухо. — Я просто не ожидала, что ты попросишь. Привыкла, что дети не слишком рвутся читать, да и такой объём таким шрифтом... — Я просто дам ему свой экземпляр, мам. Он немного потрепался, но он удобнее, — успокоил её я и повернулся лицом к Нико, сидящему справа: — Мама специально распечатала его для меня, когда дописала книгу, так что на нём проще сконцентрироваться. За вторым куском мы поболтали о том, что произошло за эти несколько месяцев. Я вертелся как уж на сковородке, чтобы не выдать, что мы и в лагере-то почти не бываем, но в конце концов она всегда лучше всех могла определить, когда я вру или что-то недоговариваю. Я сдался и принялся хоть и кратко, но рассказывать как есть. Что с тех пор, как Нико вернулся в лагерь, мы много времени проводим вместе (зависаем, сказал я, зависаем вместе, за что тут же захотел отвесить себе подзатыльник), что Нико, способный перемещаться по теням, как Миссис О'Лири, показал мне пару-тройку интересных местечек на карте мира и что моё внезапное появление в царстве Аида было ничем иным как принятым приглашением на ужин. На этом месте я неловко передал слово Нико, и он с заминкой принялся рассказывать о своих наладившихся отношениях с Аидом и Персефоной, чем вызвал у мамы и Пола приступ неподдельной теплоты и радости. Если честно, какая-то часть меня ждала, что вот-вот во входную дверь позвонят. Мама, по обыкновению, побежит открывать — на пороге будет стоять мужчина в гавайской рубашке, с бейсболкой «Счастливая рыболовная шляпа Нептуна». Он улыбнётся ей, а она покраснеет, потому события девятнадцатилетней давности никогда не потеряют для неё значимости. Мужчина пройдёт к семейному столу, пожмёт руку Полу и Нико. Потом обнимет меня так же крепко, как это сделали мама и Пол совсем недавно. Улыбнувшись до морщинок вокруг глаз, скажет: «С днём рождения, сынок!» И вместо того, чтобы вручить мне очередную ракушку, останется с нами до полуночи. Болтать, играть в настолки и есть синий торт. Конечно же в дверь не позвонили. — Перси, не поможешь мне с посудой? — поинтересовалась мама, когда мы расправились с тортом и напились красного фруктового чая. Я кивнул. Мы перенесли использованные тарелки и приборы на кухню. В соседней комнате Пол оживлённо рассказывал Нико о своей юности в театральном кружке и том, как три года назад он решил взять несколько занятий по фехтованию на рапире, из-за чего теперь все его школьные постановки блещут правдоподобием стоек и уколов и искусственной кровью. — Ты любишь его, я права? — негромко, но уверенно спросила мама, едва я поставил последнюю партию посуды в раковину. Я поднял на неё глаза. Её проницательность всегда была чем-то внезапным, неожиданным для меня. В такие моменты я понимал, насколько мудрее и старше она была на самом деле, чем виделось в повседневности. — Ты смотришь на него так, как когда-то твой отец смотрел на меня. — Эм. Слушай, мам, я не уверен и... — Если бы тебе ещё раз предложили бессмертие, ты бы отказался от него ради Нико? Между нами повисло невысказанное «как когда-то ты сделал ради Аннабет». Дело всегда было в Аннабет. Я не хотел сравнивать её с Нико. Но я боялся потерять его так же, как потерял её два года назад. Я понимаю, что мы были слишком разные, чтобы душа в душу жить в мире и покое до конца своих дней. Рано или поздно наши пути в любом бы случае разошлись, даже если бы мы скрепя сердце не расстались. Как сказала тогда Аннабет: «Мы перестали понимать друг друга, ценить время, проведённое вместе. Это стало для нас вынужденной мерой». Я не хотел, чтобы что-то подобное произошло между мной и Нико. Готов ли я был отказаться от вечности ради него? В конце концов это было не так сложно, как могло показаться. — Да. Забавно, что этого и не требовалось. Мне никогда не нужно было отказываться от чего-то ради него. Мама улыбнулась и, привстав на носочки, потрепала меня по волосам. — Тогда перестань сомневаться и, наконец, скажи ему это. — Люблю тебя. Она лукаво усмехнулась. Морщинки в уголках её голубых глаз стали ещё заметнее. — Да-да, ты всегда был способным мальчиком, а теперь то же самое только перед Нико, — сказала она, шутливо разворачивая меня за плечи в сторону выхода, и я понял, что в этот раз я смогу это сделать. Уже через минуту я стоял на пороге балкона. Внизу горел и шумел ночной Нью-Йорк. На площадке пожарной лестницы в горшках сияли цветы разросшегося «лунного кружева». Нико, положив локти и опираясь на чугунные перила, смотрел на город. Я встал рядом, вцепившись левой ладонью в перила так, будто пол в любой момент может провалиться. Это не помогало. Ни черта не помогало. — Чувство, будто с тех пор, как ты поделился со мной синим тортом, не прошло и минуты, — мечтательно улыбнулся Нико городу. В его чернильных глазах мелькали вспышки фонарей, фар, вывесок. Я не мог заставить себя вымолвить и слова. Мороз заколол кожу, хотя ещё несколько секунд назад было тепло. Горло сжало так, что я думал, что задохнусь. Когда он взглянул на меня, улыбка исчезла с его губ. Наверняка у меня на лице было написано, что что-то случилось. Он выпрямился, повернулся ко мне, чутко ловя взглядом каждый мой жест. Это можно было бы назвать нечитаемым взглядом, если бы я не видел в его глазах покорное ожидание ответа на немой вопрос, заданный одним лёгким наклоном головы, мимолётным взволнованным напряжением уголка рта; если бы я не различал каждый его нечитаемый взгляд. Я заставил себя разжать ладонь, чтобы отпустить перила, и взял его за руку. Подержал в растерянности. И положил на свою поясницу, направив его пальцы к точке напротив пупка. Со стороны это, наверное, выглядело неловко и нелепо, но я знал, что должен был это сделать. Звуки города достигали уха как через многогаллонную толщу воды. Нико почти не дышал. Прикосновение его пальцев было невесомым, почти призрачным. В его глазах отражался мой силуэт, подсвеченный далёким светом уличного фонаря. Я вдруг нашёл себя на том, что не дышу уже с полминуты. — Это то, о чём я думаю? — прочёл я по его губам; звук его голоса был скорее моей собственной выдумкой. — Да. Моя ахиллессова пята. Подумал, что ты должен знать, — сказал я и наконец вспомнил, как дышать. — Я люблю тебя.

***

— Бла-бла-бла, — вещал профессор у доски внизу аудитории-амфитеатра. — Бла-бла? Бла. Бла-бла-бла-бла-бла. Подперев щёку кулаком, я крутил Анаклузмос между пальцев. Если бы преподаватель по основам безопасности жизнедеятельности знал, что чисто технически я пишу крупным холодным оружием, его бы хватил удар. Однако вариантов у меня не было: последняя ручка, оплевав меня чернилами, оказалась в мусорке, а новую я забывал купить уже месяц. Лекция всё тянулась и тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве ботинка. Профессор чертил мелом на доске какие-то заклятия и пентаграммы, давал нам подробные инструкции для призыва дьявола. Такие же несчастные студенты, как и я, рубились в телефон и приставку, некоторые перечерчивали пентаграммы себе в тетрадь, сидящие на первых партах и предусмотрительно заключившие сделку с нечистью заранее отвечали на редкие полуриторические вопросы. Я сидел один почти в самом конце лектория, на границе галёрки. За мной уже не сидели — лежали пару тел, пожертвовавших свои души ещё в самом начале сегодняшнего ритуала. Иногда эти тела ещё цеплялись за жизнь, издавая сопение и бормотание, но их мог спасти лишь воскрешающий перелив звонка. — Привет, — сказал Нико, усаживаясь рядом со мной. Я не заметил, когда и откуда он появился. Всё моё внимание тотчас намертво приковалось к нему. Холодный свет люминесцентных ламп добавил резкости в его цветовую гамму: выбелил кожу, вычернил одежду. Прямое шерстяное пальто, узкие джинсы, высокие сапоги на шнуровке. Слегка отросшие волосы знакомо выбивались из хвостика. Из этого разнообразия цветового спектра выделялся капюшон толстовки, лежащий на пальто. Это была моя синяя толстовка, которую он окончательно и бесповоротно приватизировал в конце лета. Я довольно фыркнул и повернулся к нему лицом, откинув затылок на руку, упирающуюся локтем в стол. — Ты не можешь так просто появляться и лишать меня удовольствия находиться на самой скучной паре во вселенной. Я родился для того, чтобы отсидеть её. Всю жизнь к этому шёл, понимаешь? Он улыбнулся краем губ, не отвлекаясь от доски и строя из себя примерного студента. Такой смешной. Кого он пытается надурить? На высшей математике невозможно быть сконцентрированным дольше секунды. Он продолжал молчать и смотреть на доску. Я ткнул носком кроссовка его сапог. Нико скосил взгляд на меня и спросил: — Значит, если я сейчас скажу, что у нас есть дело, ты не последуешь за мной? — Кто сказал тебе такую чушь? — усмехнулся я. Нико вернул мне улыбку уголком губ и встал из-за парты, начиная спускаться по ступеням аудитории. Я скинул тетрадь и ручку в рюкзак и спешно последовал за ним. — Куда он намылился? — Может, нам тоже свалить? — Эй, Перси, передай свободе, чтоб больше не ждала нас. Мы не вернёмся. На Нико никто не обращал внимания, даже когда он прошёл мимо профессора к двери. Когда же я оказался на последней ступени, профессор Бла на миг перестал читать лекцию и вопросительно уставился на меня. Я кивнул ему с улыбкой. Улыбка была не запланирована и, скорее всего, отдавала придурью, но я ничего не мог с ней поделать. — Дай-ка угадаю, — когда мы оказались вне аудитории, прищурившись, предположил я. — Ты невидимый, и я всё это время разговаривал сам с собой? — Да, но только для сме... Но мне было всё равно. Боги, мне было так всё равно. Едва дверь аудитории захлопнулась, как я прижал его к стене и поцеловал. Мне хотелось коснуться каждого открытого участка его кожи, чтобы вбить себе простую мысль, что он был здесь, рядом со мной. И я касался. Рук, шеи, лица, мягких волос. Он был таким же холодным, как и прежде, и я поверить не мог, что целый месяц как-то жил без этого холода под ладонями. Кажется, теперь мы с ним были одного роста. Или это всё его модные сапоги? Коридор был тёмный и бесконечный, где-то вдали с двух сторон брезжил дневной свет, но всё это казалось таким нереальным. Нико улыбался в поцелуй. Я чувствовал, как у меня поехала крыша. — Забери меня отсюда, — заставив себя оторваться на мгновение, прошептал я ему в губы. — Куда угодно. Кто-то сбоку от нас демонстративно прочистил горло. — Олимп и моя компания в качестве третьего лишнего тебя устроят? — Талия! — невольно воскликнул я, тут же отпрянув от Нико. Нико не выглядел удивлённым. Талия, подбоченившись, стояла по другую сторону дверного проёма. Куртка охотницы Артемиды едва заметно серебрилась от попавшего на неё света. Её правый висок был выбрит, чёрные волосы с синей прядью, едва достигавшие ушей, уложены набок. На лбу поблёскивал серебряный венчик. — И куда вы теперь прикажете девать наши браслетики дружбы? — У нас не было браслетиков дружбы. — Заткнись, Нико, — как всегда, резко ответила Талия. — Скажи спасибо, что я не купила их, потому что обменять их на два обручальных кольца было бы невозможно. К счастью, в коридоре стояла полутемень, а потому никто не мог заметить, как краска прилила к моему лицу. — Дело — это поиск, да? — сообразил я. Талия вперила в меня свирепый взгляд электрически-синих глаз. — Я ждала вас минут десять. За это время можно было ввести в курс дела даже тебя, Рыбьи Мозги. Так чем вы там занимались? — Высшей математикой, — уныло ответил я. Талия вся сморщилась. Нико неприязненно скривил губы. Я не думал, что так быстро смогу почувствовать с кем-то духовное единение, но после этого я был готов взять их обоих под руки и сбежать из колледжа через главный вход, не забывая радостно и злобно жаловаться на студенческую жизнь. В общем, я знал, что, что бы они ни сказали, я был уже продан с потрохами. — Отстой. Короче, поиск. Что-то навроде той авантюры с мечом Аида, припоминаете? Только заказчик — мой отец. Втроём, потому что у Зевса вдруг проснулся семейный инстинкт или же Гера на него надавила — Аид его разбери. Я бы сказала, что дело десяти минут, туда и обратно, но не хочу вас смешить. Перси, прости, если ты хотел и дальше зависать в этой дыре. Из хорошего: может, мы даже выживем. — Может? — с досадой переспросил я. — Чёрт, тогда придётся брать академ.