Позволишь мне?

— Перси. Перси, проснись. В этот же момент свозь сон я почувствовал ледяные пальцы на своём животе. Волосы встали дыбом. С таким трудом, будто они были налиты свинцом и приклеены друг к другу, я разлепил веки. Перед моей кроватью на коленях стоял Нико. Он был в верхней одежде: в чёрном шерстяном пальто, на котором лежал капюшон моей синей толстовки. Его волосы блестели в белом свете уличного фонаря, который лился в комнату через окно, так, словно были влажными. Мы встретились взглядом. Нико мазнул уже не ледяными, но достаточно холодными пальцами по моему животу и вытащил руку из-под одеяла. Хоть и действенный, но всё равно отвратительный способ будить меня. С наступлением зимы Нико вечно грел об меня свои руки (когда я подарил ему перчатки, выяснилось, что они не особо помогают), причём делал это без всякого предупреждения. Однажды я чуть не пробил потолок башкой, когда Нико прижался ко мне со спины и забрался нечеловечески ледяными ладонями под футболку. — Лучше бы тебе мне сниться, — прохрипел я. — Почему? Я повернул головой назад, туда, где на столе стояли электронные часы, горящие зелёным: «3:42». «Вот почему», подумал я. Их свет саданул по глазам, и, когда я перевёл взгляд на Нико, я продолжал щуриться. — Потому что если ты мне не снишься, то ты мешаешь мне спать, а уже через пять часов у меня контрольная по высшей математике, по которой я не знаю ровным счётом ни черта. Понимаешь ли, я буду жутко зол, если ещё и не высплюсь. Поэтому, если это так, то, сделай милость, притворись, что это сон, ляг рядом и молчи до утра. — Я не могу, — с сожалением прошептал Нико, опустив взгляд. — С чего бы? — Я должен тебе кое-что показать. Мне жаль, что приходится забирать у тебя сон. Однако это не может подождать до утра или до следующего дня. Прости, я... я правда очень хочу, чтобы ты это увидел. — Он поднял на меня глаза и отчётливо, уверенно, с мольбой прошептал: — Прошу, пожалуйста, пойдём со мной. Наверное, я никогда не видел его настолько виноватым. Если не считать того раза, когда по его вине Аид запер меня в темнице. Впрочем, стоит признать, он знал, за какие ниточки нужно дёргать. «Прошу», «пожалуйста» и «со мной», стоящие в одном предложении, друг за другом? У меня бы язык не повернулся ему отказать. А если бы и повернулся, то я бы винил себя в этом до конца жизни. — Ла-а-адно, — лениво протянул я, откидываясь на подушку. — Давай немного полежим, я приду в себя, и мы пойдём, куда ты там хотел. — Нет. Вставай. Это срочно. — Прям настолько? — Да. — Так, может, расскажешь, в чём дело, чтобы я поддержал твой настрой? Нико помолчал. Как-то досадливо поморщился и повёл плечом. Пораженчески выдохнул: — Звучит не так захватывающе, как выглядит. — Ну, что ж, это всё, чем я мог тебе помочь. Попробуй вылить на меня холодной воды. Вдруг сработает, — съязвил я, закрыв глаза. Ответа не было несколько секунд, и это заставило меня насторожиться. Я открыл глаза и уставился на Нико. Он долго, изучающе смотрел на меня, потом опустил глаза на свои ладони так, будто видел их впервые. Затем столкнулся со мной взглядом, моргнул и сразу же потянулся ладонями куда-то в район моего горла. Я переполошился: вскочил на кровати и перехватил запястья Нико; холодом обдало не только ладони, но и спину: видимо, форточка за ночь открылась сильнее, чем я её оставлял. — Так, нет. Нет, нет, нет. Только не лезь ко мне со своими ледяными руками. Иди к батарее и грей их, пока я одеваюсь. Понял? Нико ухмыльнулся и склонил голову набок. Его пальцы, застывшие в нескольких дюймах от моего горла, качнулись, как если бы ему доставляло удовольствие заставлять меня морозиться от одной мысли о том, насколько близок он был к цели. — Понял. Как пожелаешь. Я выпустил его запястья, и он подошёл к чёрному радиатору под окном. Уселся у него, сложив под себя ноги, и покорно принялся греть руки, точно у костра. В это время я потёр глаза, смирился с тем, что мне придётся-таки вылезти из постели, и начал вытряхивать вещи из шкафа. Иногда ловил на себе оценивающий взгляд, хотя Нико и делал вид, что смотрит только на радиатор. Впрочем, не то чтобы это было ещё способно меня смутить. В конце концов, я был одет, а руки Нико больше не напоминали анатомически точные ледяные скульптуры, и нам оставалось только одно — бесшумно и незаметно добраться до прихожей, где висела моя куртка и стояла наша обувь (Нико всегда оставлял обувь в прихожей, даже несмотря на то, что ещё ни разу за полгода не зашёл в квартиру через входную дверь). Путь как раз пролегал мимо гостиной, которая по совместительству являлась родительской спальней и маминым рабочим кабинетом. Когда, выйдя в коридор, я закрыл дверь в свою комнату с едва слышным щелчком, я сразу почувствовал себя ребёнком. Дверь в гостиную не была заперта. Любое неосторожное движение могло перебудить родителей. В детстве, когда Гейб ещё жил с нами, улизать из квартиры было моим хобби, в котором мама мне никогда не препятствовала. Но Гейб был простым противником: напившись, он или был слишком занят своими мерзкими дружками, или спал пьяным беспробудным сном. Пол был более внимателен: всегда проверял, если слышал какие-то внезапные звуки. Мама же будто интуитивно чувствовала каждое моё движение. Мысленно собравшись, я сделал Нико отмашку двумя пальцами, чтобы он шёл первым. Нико кивнул и в два счёта ниндзя-походкой добрался до прихожей. Он стал ждать меня там, незатейливыми жестами подбадривая начать движение, словно бы мы переходили подвесной мост, а не коридор в двенадцать футов. Я вздохнул. Ладно, это ведь всего лишь двенадцать футов. Я сделал шаг, второй, третий. Всё как учил меня Нико: с пятки на носок; не сбиваться, не смотреть по сторонам, не загоняться. На середине пути я уловил отблеск на периферии зрения, но продолжил двигаться вперёд. Шестой, седьмой, восьмой. Нико заглянул в гостиную и подозвал меня рукой, чтобы я ускорился. И едва я это сделал, как у меня хрустнула лодыжка. Чудесно. Звук, который в абсолютной тишине квартиры невозможно было не услышать. Я замер на месте, прямо посередине коридора, в надежде, что мир это просто пропустит мимо ушей и сделает вид, что мне всё показалось. Нико усмехнулся, и в его глазах заискрился смех — и мой приговор. В этот же момент в глубине гостиной послышалось, как отъезжает рабочее кресло от стола. Закатив глаза, я мысленно выругался. Уже через мгновение мама, сложив руки на груди, стояла на пороге гостиной и коридора. — Здравствуйте, Салли, — с ребяческой улыбкой, вызванной моим оглушительным провалом, поздоровался Нико. Едва я признался Нико, как за одним из обедов она с оживлением предложила ему называть её «мамой». Однако Нико в тот же момент замер, как пронзённый. Он посмотрел на маму с непонятным никому из нас страхом напополам с изумлением. Что-то шло не так, и я в жизни бы не подумал, что подобного рода любезность может его так задеть. Наконец Нико отмер и с печалью извинился за эту паузу. Он объяснил, что, сколько бы он ни считал маму частью своей семьи и сколько бы он ни ценил это предложение, он никогда не сможет обращаться к ней так. Потому что у него есть только одна мама, и она мертва. Он ещё раз попросил прощения, хотя мама, конечно, не была обижена. Она смотрела на него с сердобольным выражением, а потом попросила не извиняться перед ней за это. Аккуратно положила ладонь ему на плечо и сказала, что всё понимает (тогда я вспомнил, что её родители тоже погибли, когда она была совсем маленькой), и если Нико будет удобнее, то он может звать её просто «Салли». Хотя первые несколько раз у него получалось произносить её имя с задержкой и заметной робостью, сейчас это вышло у него так, словно мы не пытались улизнуть у мамы из-под носа, а столкнулись с ней в одном из коридоров корпорации, где все мы были добрыми коллегами. — Добрый час, Нико. Куда это вы вдвоём собрались глубокой ночью? — негромко произнесла мама, и в её тоне была лишь четверть возмущения — остальное занимал интерес. — В Рим. — В Рим? — переспросил я тем же полушёпотом, которым говорили остальные. — Разве не ты, Перси, только вечером жаловался, что у тебя завтра — правильнее уже сегодня — контрольная по математике? — Мы ненадолго. И я помогу ему написать контрольную. — Правда? — с нескрываемой надеждой уточнил я, наверняка посмотрев на него щенячьими глазами. Нико послал мне взгляд, как бы говорящий: «Ты должен был сделать вид, что мы это планировали, а не вид, что я похищаю тебя ночью из дома, чтобы потом привязать тебя в чулане к стулу и, усевшись напротив, ждать выкупа». — В этот раз я закрою на это глаза, — с напускной строгостью, которая ей никогда не удавалась, решила мама, а потом обвела нас задумчивым взглядом и, опустив руки, продолжила: — Хотя… если подумать, ты уже взрослый и самостоятельный студент, Перси, так что я не могу решать, как тебе проводить ночь перед контрольными или экзаменами. С другой стороны, Пол может так не думать. Поэтому, если никто из вас не хочет столкнуться с гневом учителя, переживающего за оценки своего пасынка... Будьте добры, купите мне двойной эспрессо. За её спиной, сидя на диване, и вправду дремал Пол. Насколько я понял за эти несколько лет, он обладал этой дурацкой привычкой верить маминому «сейчас, любимый, ещё пару строчек — и спать» и дожидаться её, вместо того чтобы идти и ложиться в кровать. Не сказать, что Пол мог бы обрушить на меня свой учительский гнев, если бы я завалил контрольную из-за недосыпа, или что-то в этом роде. Но он действительно переживал за мою успеваемость, а точнее — по старой памяти о том, как я вылетел из шести школ и разрушил в одной зал в первый же учебный день, — за то, чтобы у меня не было никаких проблем. Вследствие этого он всегда интересовался, как дела в колледже, и с лёгкостью помогал с анализом книг, которые мне задавали по английскому языку (я же внимательно слушал, запоминал и пересказывал это всё преподавателю с важным видом, будто бы не видел эту книгу впервые). — Хорошо. Что-то ещё? — спокойно поинтересовался Нико. — Нет, на этом всё. Постарайтесь уложиться в час. Вы не сможете хорошо списать, если будете засыпать на ходу. — Принято, — отозвался я. — А ты не планируешь ложиться? Мама легко и весело, хоть и несколько устало, заулыбалась, а после сняла голубые прямоугольные очки, которые носила для работы за компьютером. И, протирая их краем домашней кофты, ответила: — Нет, милый. Я не лягу, пока герой не перестанет упрямиться, а последние десять страниц он только и делает, что не хочет следовать моему плану. — Противный герой, — проворчал я. — Какой уж есть, — согласилась она, водружая очки на нос. — Удачи вам. Не задерживайтесь. Она махнула нам рукой и неслышно вернулась в комнату, где за столом стояла её неизменная кофейная кружка и бело-голубым горел текстовый документ в ноутбуке. Мы с Нико переглянулись и пошли как можно тише напяливать на себя обувь. Если ему с его высокими сапогами нужно было только застегнуть молнию на внутренней стороне, то мне пришлось поочередно упереться коленом в пол, чтобы зашнуровать кроссовки. Когда с этим было покончено, я заметил, что узел шнуровки на левом сапоге Нико был ослаблен и через пару шагов наверняка бы распался. Подумав, я потянулся к нему и принялся развязывать шнурки. Пола пальто, находящаяся в нескольких дюймах от моего лица, неуловимо качнулась. Закрепив новый узел спустя несколько секунд, я отстранился и поднял голову. Нико смотрел за моими действиями с растерянностью и едва заметным смущением в глазах. Когда мы столкнулись взглядами, его лицо вспыхнуло. Не то чтобы я рассчитывал на такую или какую-либо реакцию, кроме стандартного «спасибо», но это было забавно. Мило. Наверное, будь в коридоре включён свет, то было бы видно, что его кончики ушей тоже порозовели. К сожалению, чтобы не разбудить Пола, приходилось довольствоваться светом уличного фонаря. Я встал с колен, и мы с Нико оказались чуть ли не нос к носу. Его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать. Но потом его взгляд метнулся за мою спину, туда, где была открыта дверь в гостиную, и он поджал губы, слегка нахмурившись. Повернул голову в сторону стены, за которой скрывалась ванная и на которой ничего никогда не было, и, спрятав ладони в карманы пальто, принялся её скрупулёзно разглядывать. Нико посмотрел на меня только тогда, когда звякнула молния синего пуховика. Протянув тёплую ладонь и дождавшись, пока я покрепче её возьму, он повёл меня в сгусток тьмы рядом с вешалкой для одежды. В этот раз завывание теней мне даже показалось успокаивающим, похожим на незамысловатые звуки, которые мать напевает-намурлыкивает малышу в колыбели. Боги, мне действительно стоило проспаться. Наконец белый свет резанул по глазам. Мы вышли из тени, отбрасываемой какими-то руинами. Небо было дымчато-белым, плотным, как белый шум. С него срывались холодные и мокрые белые перья. — Смотри. Нико вытянул ладонь, в которую упал клочок пушистого снега и спустя мгновение обернулся водой. «С ума сойти. Физика для дошкольников», — чуть не брякнул я. Но потом подумал, что дело не может быть в этом. Я огляделся по сторонам и отметил знакомые пейзажи. — Погоди, снег? В Риме? Не думал, что такое бывает. — Лишь раз в несколько лет, а иногда и в десятилетие. Тогда ясно, почему Нико не терпелось мне его показать. Мы уже бывали в Риме прошлым летом, в августе. Здесь, возле Колизея, было много туристов, среди которых в рупоры вещали экскурсоводы. Один из них, окружённый тремя десятками человек, вёл экскурсию на английском, и я предложил Нико под шумок сделать вид, что мы входим в его группу. Таким образом мы в течение часа познавали особенности римской архитектуры и истории. Ещё в тот день я с бухты-барахты захотел повыпендриваться, выдав несколько фраз по типу «Caspita! Roma è meravigliosa», а Нико меня похвалил за произношение (и я чуть не навернулся с лестницы, по которой мы спускались). Сейчас Колизей выглядел как ажурный бок торта, с которого стекала белоснежная глазурь. Вся земля вокруг него покрылась тонким слоем снежного пуха. Здесь было аномально тихо: автомобили не ездили, только редкие люди бродили с фотоаппаратами и телефонами наперевес и счастливо смеялись. Я внимательно поглядел по сторонам, под ноги, на небо. Снег оседал на куртку и волосы, но, как и всякая вода без моего желания, не мочил лицо. Я смотрел и смотрел, стараясь уловить то, о чём именно говорил Нико. Наконец раздражение, которое ершилось где-то в районе солнечного сплетения с самого пробуждения, растворилось без следа. — Окей. Должен сознаться: не то чтобы я в принципе думал о снеге в Италии, но… я не представлял, что это может быть настолько красиво. — Поэтому я и привёл тебя сюда. Я и сам впервые увидел это всего полчаса назад. Я повернулся к нему лицом. Приподняв подбородок, Нико смотрел на одну из многочисленных аркад. На его волосы ложились снежинки, вплетаясь в них, как цветы в причёски нимф. Выглядело восхитительно, но ещё пару минут под таким снегопадом — и, уверен, Нико стал бы выглядеть и фыркать как кот, случайно опрокинувший на себя бутылку воды. Я сделал пару шагов, чтобы оказаться перед ним. Сжав обеими руками края синего капюшона, накинул его Нико на голову. — Ты же не любишь мокнуть, — шутливо улыбаясь, пожурил я. Нико молча посмотрел на меня из-под заснеженных ресниц, блестящих, словно алмазная крошка. В его глазах в равной степени спаивался детский восторг, вековой покой и смесь нежности, счастья, умиротворения — такая невыразимая, сложная, что в последние месяцы я называл её просто: любовью. У меня тотчас заныло под рёбрами. Слегка дёрнув на себя его капюшон, который я так и не выпустил из ладоней, я прижался к его губам. Они были тёплыми и мокрыми от снега. Нико нежно ответил мне, но уже через пару секунд отстранился. Сбившимся голосом, в котором не угадывалось страха, но угадывалось что-то, похожее на напоминание, прошептал: — Люди смотря… — Ну и пусть смотрят, — уверенно оборвал я. Тогда Нико мягко улыбнулся и сам поцеловал меня, уже смелее, горячее, глубже, впившись пальцами в куртку в районе моей талии. Обычно в таких случаях говорят, что «мир перестал существовать», но мир остался — остался за закрытыми веками, заполненный звуками щёлкающих затворов фотокамер, шуршанием снега под ногами. Просто он превратился в декорацию, которой я не придавал столько значения, сколько тому, что было прямо передо мной. А передо мной был Нико: его тёплое дыхание, мягкие губы и запах очередной сладости. Мы оторвались друг от друга только спустя пару минут. Лицо Нико окрасилось лёгким румянцем, губы припухли, а глаза засияли особенным блеском. Я и сам чувствовал, как горят мои щёки и колет губы. Но это было приятно; это всегда было приятно. Мне хотелось прижаться к нему и не отпускать до тех пор, пока снег не прекратится. Увы, существовали вещи, которые не подчинялись моему «хочу» и которыми нельзя было пожертвовать. — Так ты правда поможешь мне с контрольной? — отпуская капюшон, спросил я, пока Нико ещё не совсем пришёл в себя: так мои шансы получить утвердительный ответ повышались на процентов двадцать пять. Высшая математика, в отличие от английского языка, в семье носила официальный статус высшего зла. Помощи ни от Пола, ни от мамы мне не светило. Была, правда, одна староста-отличница, которая рвалась меня бесплатно подтянуть. Что изначально звучало несколько подозрительно. Тем не менее я пораскинул мозгами и решил, что, может, она просто хотела завести друга или получше узнать группу. Конечно же нет. Её помощь ни разу не основывалась на альтруистичных началах. В итоге вся математика с ней заключалась в моей попытке высчитать, как лучше намекнуть, что я занят и заинтересован только в задачах на оптимизацию и матричных уравнениях. И если поначалу на однозначные намёки и жесты можно было спокойно закрыть глаза, то спустя пару-тройку таких занятий она, казалось, совсем забыла, что нужно хотя бы делать видимость, что учит меня. Мысленно выкопав могилу для своей крепкой тройки, я отказался от её помощи и вернулся в абсолютное большинство, переставших понимать что-то ещё на второй лекции. — Нет. Во всяком случае, я не планировал. Мне плохо давалась математика, каким бы хорошим преподавателем ни была миссис Ковалевская. Софья Ковалевская, первая женщина профессор математики, жившая в XIX веке. Профессор Бла обожал её. А Нико сидел у неё на занятиях и ни черта не понимал. Собрат по несчастью. Вообще, когда дело доходило до профильных дисциплин, Нико с готовностью соглашался путешествовать вместе со мной по водоёмам и опрашивать местную фауну по поводу их жизни и их отношений с флорой. (Так в одном из рифов поблизости Индокитая мы выяснили, что амфиприоны, или рыбы-клоуны, травят самые разрывные анекдоты в мире. Жаль, конечно, что нельзя было это занести в особенности поведения вида на самостоятельной: препод бы не оценил.) Но, видимо, перспектива решать многоуровневые уравнения не прельщала его так же, как и не прельщала любого психически здорового человека. — Ты вынуждаешь меня кинуть тебе снежок за шиворот, — с наигранными печалью и смирением заключил я. — Ты забываешь, что зима закончится, а мои ледяные руки никуда не денутся, — сказал он и сделал вид, что собирается забраться ими мне под куртку, отчего я непроизвольно дёрнулся назад. Нико на миг коварно, самодовольно улыбнулся. — Ты меня недослушал. Изначально я не планировал тебе помогать, однако я пообещал Салли, поэтому давай что-нибудь придумаем. Я хмыкнул. Неподалёку от нас, откровенно пялясь, проковылял старик с тростью. Ну, надеюсь, он не понимал по-английски. В противном случае последующие реплики определённо заставили его переосмыслить своё отношение к смерти, мистике и системе образования. — Станешь невидимым и скатаешь всё у отличницы? — Я хотел предложить призвать какую-нибудь душу математика, чтобы она написала всё за тебя. Но мы можем поступить и по-твоему. — Надо сделать так, чтобы препод не решил, что я в сговоре с отличницей или — что ещё хуже — умный. В общем, разберёмся на месте. Сейчас давай поищем здесь какую-нибудь круглосуточную кофейню. А, точно, — поморщился я, — здесь же утро. Просто кофейню. — Пойдём в ту же, что и в прошлый раз? Я пожал плечами: — Почему бы и нет. Он взял меня за руку, и мы направились к Триумфальной арке Константина.