Позволишь мне?

— Здравствуй, сынок. Посейдон, восседая на возвышающемся троне с отделкой из кораллов и раковин, тепло улыбнулся мне. Он был одет в типичную для него одежду: аляповатая гавайская рубашка с попугаями и кокосами, бермуды и сандалии, только без бейсболки. Его руки, исполосованнные шрамами, как у старого моряка, покоились на подлокотниках трона. Я инстинктивно покрутил головой и понял, что мои ноги не достают пола. А сам я оказался в новом тронном зале. По сути, я должен был находиться в воде, но ощущения были такие, будто я парю в невесомости. — Привет. Я сплю, да? Ты перестроил дворец? Выглядит шикарно! «Шикарно» — это ещё мало сказано. Белые, коралловые своды дворца стремились под купол потолка, на котором красовались фрески с изображением подвигов морского народа и самого Посейдона, совершенных на войне. Насыщенный кобальтовый морской свет, льющийся из высоких окон, играл на плитах перламутрового пола. Трон Амфитриты, соседствующий с троном Посейдона и ныне пустующий, словно был вылеплен из инея — настолько невесомым и аккуратным он казался. — Лучше, чем раньше, не так ли? Пока закончен только тронный зал. Мне жаль, что нам приходится связываться таким образом, вместо того чтобы пригласить тебя в гости, как делают в семьях. Но сейчас не время. Надеюсь, ты простишь меня за это. Прекрати вертеться, — рассмеялся он, и я почувствовал, как меня начало шатать из стороны в сторону, будто волной. — Дай я на тебя посмотрю! — Ты можешь позвать Тайсона? — Увы. Но я передам ему привет от тебя. Он как никогда близок к завершению своей задумки. Если меня не подводит чутьё, то нас ждёт нечто поистине удивительное! Я вижу, последние три года были скудны на работёнку? — Смотря, что ты считаешь работёнкой, — медленно ответил я. — Если возиться с детьми для тебя развлечение, то ты прав. Если нет, то не то чтобы. Посейдон прочистил горло, как если бы ему было стыдно. Ну, ему придётся жить с этим. Не то чтобы он хоть когда-то был примерным отцом из мыльной оперы, что крутят по федеральным каналам ровно в восемь вечера, но, может... может, я думал, что он мог бы уделять мне больше времени после того, как договор Большой тройки перестал быть действительным? Я вроде бы был его единственным ребёнком-полубогом (если только то, что он сказал на Олимпе, было действительно шуткой и за три года он не нашёл себе очередную красотку)? И вроде бы я всё ещё считался его любимым сыном?.. Почему бы тогда нам не проводить время вместе, как отец с сыном? Рыбачить (по предварительной договорённости с самой рыбой), гонять на последних моделях рысаков с литыми подковами, травить просоленные байки о Мэри Рид, Чжэн Ши, Чёрной Бороде и других?.. Смех да и только. — Ты возмужал, сынок. Вот что я хочу сказать. Сложно представить, каких высот ты достигнешь в будущем. Что-то подсказывает мне, что оно далеко не за горами. До меня, к слову, дошли кое-какие сведения... — сказал он с хитрецой и, погладив свой бородатый подбородок, то ли в раздумье, то ли выдерживая драматичную паузу, закончил: — я рад, что ты ладишь с сыном Аида, Перси. Это может хорошо сказаться на всех нас. Выглядел он совершенно довольным. Будто бы то, что я сдружился с Нико, действительно что-то изменило между богами. Ага, как же. Плавали, знаем. Нет бы просто прийти в гости к своему брату, потому что он твой брат, а не потому, что ваши дети вдруг решили встречаться; нет бы прийти на помощь своей семье, потому что, несмотря на все обиды, что вы нанесли друг другу, она твоя семья, а не потому, что твой смертный сын накричал на тебя в попытке втемяшить эту простую мысль. Вечно им нужны были причины, чтобы быть нормальными. Как у чёртовых Монтекки и Капулетти, которым слегка за пять тысяч лет. В общем, у меня не было ни малейшего желания обсуждать с отцом Нико или наше с ним влияние на весь греческий пантеон. — Что делает та ракушка, которую ты мне подарил на Рождество? — Это сonus litteratus, или конус письменный. Также известен как конус Белый Тигр, — как добрый учёный принялся рассказывать отец. — Занятный моллюск. Очень злой и ядовитый временами. В особенности когда «Ред сокс» проигрывают «Янкиз»... — Отец, пап, — упрямо осадил его я. — Что она делает? Он улыбнулся, и от его глаз, которые я видел каждый день в зеркале, разошлись глубокие морщинки. Перевернул правую руку, открыв ладонь, словно готовясь отдать мне то, что лежит в ней. — Подари её Нико. А теперь тебе пора проснуться. Морской свет из синего превратился в белый, залив мне веки. Я зажмурился, а когда открыл глаза, оказалось, что солнечный луч перекрывает мне весь обзор. Только и различил, что затылок с чёрной копной волос в десяти дюймах от своего лица. Наверное, было утро. Я закрыл глаза тыльной стороной ладони и разрешил себе доспать до побудки. Возможно, я отключился. Возможно, нет. В любом случае спустя какое-то время в дверь постучали. Я недовольно промычал, что равнялось «Иди открой. Это к тебе». Тело рядом со мной заворочалось, что-то прошипело сквозь зубы, зевнуло и наконец встало с кровати — матрас расправился, будто вздохнул полной грудью. Я положил руку на освободившееся место; кожу согрело теплом, оставшимся на простыни. Дверь заскрипела, открываясь, послышался далёкий голос, хихиканье, потом всё вдруг замолкло. Дверь заскрипела, закрываясь, — голос Нико откуда-то сверху глухо произнёс: — Мы в твоём домике. Я согласно промычал. Вести какие-то осмысленные беседы да и вообще разговаривать мне хотелось в последнюю очередь. — Я сплю с тобой в твоём домике. — Я знаю, — пробормотал я. — Теперь знаешь не только ты, Джексон, теперь знает весь лагерь. — Заснули за игрой, с кем не бывает. Не проблема. Если «целоваться до рассвета», конечно, можно было назвать игрой. (С другой стороны, в последнее время мы только и делали, что играли в неё, так что нам стоило организовать патент и стать миллионерами, пока кого-нибудь из таких же игроков не озарило идеей сделать то же самое.) — Дай мне название игры, после которой у меня на горле могло бы остаться это, — холодно потребовал голос Нико. Это вынудило меня открыть глаза. В домике было уже совсем желто от дневного света, так, что пришлось сощуриться. Надо мной, скрывая мои глаза от солнца, нависал Нико. Помятый, со встрёпанными волосами и следами подушки на лице; солнце латунью разливалось в его прядях. Поджатые губы, едва нахмуренные брови завершали картину сонного недовольства, начатую его голосом. Я не сразу вспомнил, что мне нужно было что-то найти и что-то ответить. Нико, уловив это, дёрнул уголком губ и указал на своё горло, сбоку. Туда, где лиловел синяк размером с четвертак. — Бутылочка? Все его черты вмиг смягчились, и он с досадой вздохнул: — Почему на тебе ни следа?.. — ленивым движением ложась обратно на кровать, лицом ко мне. Он действительно почувствовал себя обделённым, когда заметил, что все любовно и старательно оставленные им на мне отметины заживали за пару часов. Таково было проклятие Ахилла, и оно совершенно не собиралось делать исключений для Нико и его желаний начинающего героя-любовника, что, может, немного и огорчало меня самого: каково было бы выражение лица Нико, когда бы он проснулся и увидел, что все его усилия не пропали зазря?.. — И кто в этом виноват? — иронично улыбнулся я. Нико тут же приткнул свои ноги к моим, и холодные ступни коснулись моих икр. Я поморщился. — Ты ледяной. — Это ты слишком горячий, — проворчал он. — И не поспоришь. Он пихнул меня коленом в колено, а потом, прикрывая глаза, вжал свои стопы в мои щиколотки, очевидно, решив использовать их как печку. — Кто заходил? — Лео из домика Гефеста. Проверял порядок в домике. Я выдал нервный смешок. Мы проспали завтрак. Мы проспали проверку домиков. Мы почти проспали плавание с детьми Гекаты, которое я должен был проводить на пару с наядами. Лео не отлипнет от меня со своими шуточками про объятья смерти (или чем-нибудь в том же духе) как минимум до конца смены. Спустя несколько минут Нико с мягкой хрипотцой произнёс: — Buongiorno. Come hai dormito? Прошло где-то три недели с тех пор, как Нико стал учить меня итальянскому. Нико не был дипломированным учителем, я не был нормальным учеником, но мы старались не оплошать друг перед другом. Так что, наверно, выходило более-менее сносно. — С чего начнём? Ругательства? Еда? — Алфавит. Когда я говорил на итальянском, складывалось впечатление, словно у меня рот был набит тающим шоколадом. Всё какое-то мягкое, плавное, ни одного резкого звука. Перекатывается себе на языке. По большей части Нико говорил, а я повторял за ним. Периодически, правда, вылетая с его звонкой «о» на конце и утробной «р». Ну, то есть, он говорил что-нибудь вроде «troppo presto», а я смотрел на то, как двигаются его губы, и слышал: «Поцелуй меня так сильно, чтобы мы перескочили через дебри родов, чисел и склонений прямо к ругательствам». — Надеюсь, это был риторический вопрос, — пробормотал я, потому что всё ещё не был готов грузить мозг задачками посложнее, чем лежание в кровати. Нико открыл глаза, определённо собираясь высказаться по этому поводу. В этот же момент за его головой, над фонтанчиком, зарябил воздух. Капли морской воды, преломляясь в солнечном свете, образовали радужную дугу от одного края каменной чаши до другого. Одними губами я сообщил Нико, что мне звонят, и встал с кровати. Нико едва слышно вздохнул, провожая меня взглядом, и уткнулся в подушку. Подкатив рабочее кресло за спинку к фонтанчику так, чтобы оно закрывало вид на постель, я сел и протёр веки. Из радуги первым делом вырисовывались огненно-рыжие вихры, затем белое курносое лицо, плотно покрытое каплями веснушек. — Эй, Перси. Есть планы на выходные? — задорно сказала Рэйчел, приветственно махнув рукой. — Ещё раз спасти мир, например? — Ха-ха, Рэйчел, — отозвался я хриплым ото сна голосом. — Я больше не клюну на твой прикол с новым пророчеством. На самом деле Рэйчел, как оракул, должна была жить в местной пещере — больше похожей на эзотерическую лавку — каждое лето. Но, когда ей исполнилось восемнадцать, Аполлон смиловался над ней, разрешив не жить в лагере весь сезон, а лишь заскакивать раз в месяц-полтора. Обычно в это время она выдавала сразу несколько предсказаний, ведущих к мелким поискам, которые, к счастью, заканчивались хорошо. С какой стороны ни посмотри, это было намного лучше, чем мумия на чердаке Большого дома, выдающая запутанные предсказания твоей смерти. Хотя то, что Рэйчел больше не проводила в лагере лето, меня немного расстраивало. Теперь я не мог прятаться в её пещере от детей Афродиты и Гекаты, а она не могла устроить Стоуллам многоуровневый розыгрыш, включающий в себя жуткое предсказание и жуткое движение во всех жидкостях, которое будет заметно только Стоуллам. — Тогда, может, заскочишь ко мне в субботу вечерком, м-м? У меня есть пара заманчивых предложений относительно твоего идеального тела... — Я больше не буду тебе позировать. Даже не начинай. — Ну-у-у, Перси. Ладно-ладно, может, заскочишь, порубимся в приставку? Отец подарил. Она совсем новехонькая, последняя модель. — Рэйчел вдруг, вытянув руки вверх, потянулась из стороны в сторону, не особо пытаясь при этом скрыть, что всё это затевается только ради того, чтобы высмотреть, что у меня за спиной. Наконец она замерла, и её розовые губы озарила лукавая, сытая улыбка. — Можешь захватить с собой свою подружку, если она хочет. Устроим девичник. Посплетничаем о тебе. — Эй. — Ну, посплетничаем, какой ты классный друг и как ты всегда готов сорваться и поддержать своих в минуту невыносимой скуки. Давай соглашайся. За её спиной красовалась стена, полностью заляпанная яркими кляксами. Год назад Рэйчел, вымаранными в акриле ладонями, протянула мне ведро малахитовой краски, чтобы я расплескал её на чистую белую стену. Я тогда, нахмурившись, спросил: «Зачем?», а она ответила: «А почему бы и нет?» — и засмеялась так легко, смешно и немного безумно, что я не мог не подхватить её смех. Она всегда знала, что я ей не откажу, какими бы странными ни были её затеи. — Окей. Твоя взяла. — Вот так бы сразу. В субботу, в семь часов. Буду ждать, — с улыбкой подмигнула она и мановением руки рассеяла радугу. Фонтанчик вновь зажурчал, каменная рыба смотрела на меня каменным глазом, пока я пытался вспомнить, какой сегодня день недели и что я должен был делать в субботу. Зевнув, я перевёл взгляд на календарь, но мне это мало помогло: в последнее время я, кажется, забывал вычёркивать прошедшие дни. — Сегодня вторник, Перси. Я стал вычёркивать дни, когда заметил, что ты перестал это делать. — Как ты узна... ох, ладно. Спасибо, — со смущением поблагодарил я. Эта забота в мелочах была до неловкости приятна. Приятнее было только то, что Нико не подавал её под соусом из насмешливого снисхождения или как нечто особенное. Будто это было в порядке вещей. Я пересел с кресла на край кровати, и он повернул ко мне голову. — Не против пойти вместе? Он помолчал. — Я не уверен, что знаю тот район, в котором она живёт. Мне нужна будет карта, чтобы не вмуровать нас в стену. Хоть он и не мог вмуровать нас в стену буквально, в городах ему было сложнее ориентироваться, чем на природе, из-за большого количества объектов и крупных теней, отбрасываемых ими. Однажды мы скакали по улочкам Стамбула из-за того, что плотная застройка мешала найти нужный дом, а следствие, и нужную тень; суматошное движение людей также не помогало делу. В городах, особенно в мегаполисах, было намного проще передвигаться с картой, даже несмотря на такое нестандартное транспортное средство, как тени. — Не проблема. — Пожал я плечами. — Достану в Большом доме. Таким образом договорившись погостить у Рэйчел, мы начали понемногу приходить в себя (в случае с Нико: сумели отодрать себя от кровати) и приводить себя в порядок. Когда Нико скрылся в ванной, я достал с полки пирамидальную ракушку и хмыкнул. Значит, Белый Тигр. Может, его нужно было погладить, как кошку, чтобы он почувствовал во мне хозяина и наконец раскрыл, зачем отец подарил мне его?.. Я погладил матовый ровный бок ракушки. Ничего не произошло, кроме того, что вся ладонь у меня теперь была в пыли. На всякий случай потряс его на манер снежного шара, но внутри не было ничего, что могло бы стукнуться о стенки. Может, я погладил его против шерсти?.. Я погладил в другом направлении. — Ну давай же, чёрт возьми, — бубнил я под нос. — Мяукни хотя бы для приличия. За этим делом меня и застал Нико. Он склонил голову набок и с недоумённым увлечением наблюдал за моими действиями; волосы на его висках были влажными после умывания. Я постарался не выказать своего смятения — сказал быстро и важно, протягивая ему ракушку: — Ты вовремя. Это тебе. — Спасибо, — неуверенно поблагодарил он, механически принимая ракушку. Повертел в руках. — Что она делает? Я заговорщически, знающе так улыбнулся. — Узнаешь. — И, пока Нико не успел опомниться, спросил, потерев шею как раз в том месте, где у него лиловел синяк: — Кстати, ты, эм, планируешь что-то делать с этим? Даже с натяжкой это пятно нельзя было назвать боевым шрамом или чем-то в этом роде. Если и списать всё это на случайность с падением, то, очевидно, что это было прицельно точное падение на включённый пылесос. Говоря простым языком, мне было немного неловко смотреть на творение собственных рук (или не совсем рук). Смерив меня внимательным взглядом, Нико улыбнулся той самой улыбкой, которую в равной степени можно было назвать гаденькой, ехидной, самодовольной и — может быть, чуть-чуть — очаровательной. — Нет. На обеде в тот день было тоскливо. Не мне, конечно. Но четверти женского населения лагеря определённо (и, может, десятку представителей мужского пола). После внимательного взгляда на Нико почти все дети Деметры опустили свои головы на манер увядающих цветов, две дочери Ареса гневно стукнули кулаком по столу, а после обессиленно звякнули ложками, дети Афины чуть ли не синхронно хмыкнули, три ребёнка Гермеса заметно поутихли; дети Аполлона успокаивающе похлопали Уилла по плечу и взглядами оказывали всяческую эмоциональную поддержку. Остальные домики единично выдавали какие-то перлы. Я словно был свидетелем чужого траура. Не хватало только вынести чёрный саван с надписью «Не твоя — вот и бесишься» и накинуть его Нико на плечи, как мантию. Лео глядел на меня с такой широкой улыбкой, что я думал, что он загорится с минуты на минуту.

***

— Воу, Аквамен, что ты здесь делаешь? — поразился Лео, когда проходил мимо арены, а именно — когда сделал несколько шагов мимо арены, а потом, заметив меня, затормозил и вернулся на пару шагов спиной вперёд. — Мне правда стоит это говорить или ты всё же посмотришь по сторонам? — Нет, нет. Тренировка с домиком Афродиты — привет, Дрю, выглядишь ещё идеальнее, чем обычно! — я понимаю. Но ты вообще слышал, что творится в одиннадцатом домике? — Нет?.. Это домик Стоуллов. — Вот именно! — живо, с нескрываемым удовольствием воскликнул Лео. — Нико там. — Только не говори, что... — Да! Покер. Он играет в покер со Стоуллами, и уже весь лагерь собрался, чтобы посмотреть. Я выругался так, что лучше не озвучивать. Повернулся к оттачивающим уколы детям Афродиты и серьёзно спросил: — Эй, Дрю, справитесь без меня? Дрю, занимающаяся в паре с Митчеллом, ослепительно улыбнулась: — Разумеется, Персей, — и ткнула Митчелла деревянным остриём в плечо; тот ойкнул. Я заставил себя поставить свой деревянный меч в стойку, а не бросить его на песок и сорваться в домик Гермеса, как ужаленный. Впрочем, угомонить ноги у меня всё равно не получилось, поэтому покидали мы с Лео арену быстрее положенного. — И как долго это у вас? — поиграл бровями Лео, едва поспевая за мной. — И когда ты планируешь поговорить с ним насчёт железа? — Amigo, ты не можешь так съезжать с темы. Реально. Это незаконно, — надулся он. — Если ты думаешь, что это так просто, то ты ошибаешься. Мне нужно настроиться. Привести себя к точке душевного и физического равновесия. Преисполниться энергией космоса. Придумать хорошую шутку на случай, если он откажет. — Ты настраиваешься уже месяц. — Не преувеличивай! Всего лишь тридцать дней. Так что там по поводу романтических свиданий в морге? — хитро спросил он. — Три звезды. Тихо, но еда не первой свежести. Не рекомендую. Лео застопорился на месте, прямо посреди поляны. Мне пришлось и самому остановиться и развернуться к нему, чтобы понять, в чём дело. На его лице был написан по меньшей мере ужас, по большей мере полнейший ступор — увидеть у Лео последнее было ещё страшнее, чем первое. — Боги, Лео, да я же шучу, — простонал я, на миг прикрыв глаза рукой. — Не шути с таким серьёзным лицом. — Сбивает с толку? — Не то слово. Наконец мы прибежали к домику Гермеса. Уже по силуэтам в окнах было понятно, что внутри аншлаг, чего после строительства новеньких домиков, наверное, не случалось ни разу. Открыв дверь, я даже несколько удивился, что никто не выпал, как из переполненного ящика. Лео ловко повторял мой путь через толпу, будто я был ледоколом, а он — торговым судном. Мы вышли в первый ряд. Нико и Стоуллы сидели на ковре, который, как я знал, они всегда использовали для карточных игр. Нико был в своей обычной одежде: майка, джинсы, кеды. Трэвис сидел в трусах и носках с рисунком из кучи маленьких кадуцеев. Коннор сидел прикрывая пах белой простынёй. Насколько я знал, в покере нужно было сохранять безэмоциональное выражение лица. Нико ухмылялся как дьявол. Макс, рядом с которым мы встали, оценивающе глянул на меня. — Не хочешь позвать Кэти Гарднер? Она была бы в восторге. — И сколько они уже так? — Часа два. Собрались сразу после завтрака. Я цепко оглядел собравшихся. Дети с каждого домика. Всем, слава богам, от двенадцати и больше. И — Джоанна, поглощённая игрой, стояла в первом ряду с раскрытым буквой «о» ртом. — Кто пустил сюда ребёнка? — нахмурившись, пробормотал я. — Эй, amigo, мне казалось, мы прошли эту стадию ещё два года назад. Я вырос, плюс четыре дюйма вообще-то. — Да я не про тебя, — с раздражением отмахнулся я и, поймав непонимающий взгляд Лео, двинул головой в сторону Джоанны. — Джоанна. У неё разве сейчас не должно быть скалолазание? Почесав разодранную бровь, Макс пришёл на выручку: — Когда я спросил у неё об этом, она сказала, что под предлогом занозы отпросилась у Хирона в лазарет. А на обратном пути заметила толпу у домика. Не смогла пройти мимо. — Ей вообще можно здесь находиться?.. — Азартные игры? Голые пацаны? Десятилетка?.. — в театральной задумчивости постучал Лео пальцем по подбородку, а после с улыбкой Чеширского кота заключил: — Отличное сочетание. — Из нас всех вожатый только ты, Перси, — ввернул Макс. — Тебе лучше знать. «Вообще-то вожатых тут трое. Просто двое из них слишком заняты тем, чтобы терять свою честь». В это же время Трэвис натянул на лицо нахальную улыбку и добавил в свой голос фривольности: — Дружище, просто признайся: тебе нравится раздевать нас. Покер лишь предлог. — Привлекают греческие статуи во плоти? — тотчас с развязной ухмылкой подхватил Коннор. Кто-то из зрителей тонко и коротко пискнул, но ему сразу же заткнули рот ладонью. Атмосфера в домике застыла в одном шаге от того, чтобы повысить рейтинг с PG до PG-13, согласно американской киноассоциации. Теперь детям здесь точно нельзя было находиться, но я не смог заставить себя сдвинуться с места и начать отлавливать Джоанну, как рыбу в аквариуме. Все, казалось, не дышали, ожидая ответа Нико на эту провокацию. Я затаил дыхание вместе со всеми. — Не могу отрицать, — наконец, двусмысленно и лукаво улыбаясь, согласился Нико. — И теперь, когда нам почти больше нечего скрывать друг от друга, я предлагаю раскрыть все карты. — Стрит. — Каре. — Стрит флэш. Не сказать, что я разбирался в покере, но кое-что я всё-таки уловил из разговоров Гейба и его мерзких дружков, когда они, пьяные и прокуренные, кричали выигрышные комбинации. «Стрит флэш» звучал лишь несколько раз — в те дни Гейб становился величайшей души человеком: давал мне только один подзатыльник вместо сотни, не поливал меня дерьмом и, когда отправлял в магазин за закусками к пиву, не спрашивал с меня сдачу, будто бы мы были по-настоящему богаты. «Стрит флэш» был синонимом вкусного чая и свежей булки из ближайшей пекарни, билета в кино на уходящий из проката фильм, новёхонького CD-диска маме на день рождения; «стрит флэш» был синонимом отличного дня. «Стрит флэш» стал синонимом сокрушительного провала Стоуллов. Стоуллы вмиг растеряли свои трикстерские улыбки — зато почти у всех в домике они резко появились. — Д-а-а-а-а! — Наконец-то нашёлся тот, кто утёр вам нос, дебилы! — Красавчик! — Снимай трусы, Трэвис, не ломайся! Или стыдишься своего крохотного... — Захлопнись, Квентин! — громким шёпотом осадил его девчоночий голос. Стоуллы не спешили раздеваться или реагировать. Оторопь и неверие в то, что произошло, без труда читались на их лицах. Спустя несколько секунд Нико взмахнул ладонью на манер мафиозного дона — и все тотчас замолкли. — В качестве благодарности за сегодняшнюю игру я позволю вам ничего не снимать. Если вам хватит смелости на ещё одну партию, то для меня будет удовольствием предоставить вам шанс отыграться. — Урыл, — буркнул Макс себе под нос. По лицам Стоуллов пробежала тень, не обещающая ничего хорошего, но почти тут же они нацепили шутовские улыбки и откланялись в ванную, подобрав свою одежду и скрывая на ходу причинные места. В абсолютной тишине щёлкнул замок двери. Домик взорвался голосами. Все тут же окружили Нико, наперебой поздравляя с победой. Однако не прошло и минуты, как выстроилась целая очередь, чтобы пожать ему руку, обнять со слезами на глазах и просто выразить свою благодарность за «возвращение на место этих задавшихся придурков». Дети обнимали его за ноги и утыкались лицом в живот, бубня о том, какой он классный. Если вначале было заметно, что он был до того ошарашен подобной реакцией, что застыл соляным столбом, не зная, что сказать в ответ и куда деть глаза, то под конец он сам осторожно трепал детей по макушкам и невесомо касался пальцами лопаток обнимающих. Идиллическая картина. Я почти пустил умильную слезу, когда очередь закончилась на мне. — Поздравляю, чувак. Это было реально круто. И... — если на языке ещё и оставались какие-то комплименты его крутости, то они тут же растворились, едва я осознал, что Нико не собирается искать свою куртку или что-то в этом роде по всему домику. — Это вся твоя одежда? Если бы я играл со Стоуллами, я бы напялил на себя весь свой гардероб. Знаешь, это ведь не фигура речи — про последние трусы. — Я не надел их. Сложно было не отпустить взгляд на его джинсы. Я не справился. Не знаю, что я там ожидал увидеть, но, разумеется, я ничего не увидел. — Шутка, — добавил он бесстрастно. — Или нет. Впрочем, ты... И только Нико собирался сказать что-то, что почти сто процентов превратило бы моё лицо в томат на гриле, рядом оказался Лео. — А что тут у нас за мероприятие тет-а-тет? Ты, кстати говоря, был выше всяких ожиданий. — Хлопнул Лео Нико по груди, отчего на лице последнего за секунду отразился целый спектр чувств: от настороженности до отвращения. Благо Лео не обратил на это никакого внимания, продолжая беззаботно и громко балаболить: — Если решишь ещё раз их облапошить, то будь другом, предупреди — я, знаешь ли, без пяти минут главный букмекер в этом гадюшнике. Пара дочерей Гермеса тут же обернула на нас головы с предупреждением во взгляде. — Лео, — шикнул я, — сколько раз тебе повторять, чтобы ты не называл домик Гермеса гадюшником? Лео перевёл на меня ничуть не раскаивающийся взгляд и едва ли понизил голос: — Да это же твои слова. Что, забыл, что ли? — Я помню, — тихо процедил я, ощущая, как дочери Гермеса принялись вместо Лео сверлить взглядом меня. — Но сейчас слегка не та ситуация, чтобы вспоминать об этом вслух и... — Да-да, классный каламбур, — перебил меня Лео и обратился к Нико: — Понял, а? Он закаламбурил на тему кадуцея этого крылатосандального, точнее тех двух змеек. Я их сам никогда не видел, но это ж надо додуматься! Короче, поясняю... Нико посмотрел на меня округлившимися глазами, будто ища ответы на весь тот ворох вопросов, который создал Лео одним своим появлением, и отупело моргнул. Это был призыв о помощи — я не мог остаться в стороне. Пока подкреплённая активной жестикуляцией во всеуслышание звучала история происхождения каламбура, который вот-вот грозился стать моей лебединой песней, я положил руки на плечи Лео и Нико и направился к выходу. Они послушно подстроились под мой шаг. — Марта и Джордж — отличные ребята, — проходя мимо дочерей Гермеса, вставил я в свою защиту и почти удачно — в рассказ Лео. На веранде Лео вдруг остановился. Достигнув своей цели в виде побега, я убрал руки с чужих плеч. — О, Элис, — заметил он и, уходя от нас, бессмысленно пригладил свои кудрявые волосы. — Погодите пару минут, muchachos. Мы с Нико посмотрели ему вслед, а потом, безмолвно переглянувшись, опёрлись спиной на противоположный край веранды, откуда открывался замечательный вид на Элис, светловолосую дочь Гермеса, и Лео. И попытки того с ней флиртовать, рассказывая про механизмы и драконов. — Ты пришёл потому, что он тебе сообщил? — негромко спросил Нико, проницательно взглянув на меня. — Ага. Знаешь, теперь мне даже немного жаль, что ты не позвал меня к началу. Видеть, как Стоуллы позорятся раз за разом... наверняка, это что-то из репертуара кинотеатров Элизиума. — И что бы ты делал, если бы я проиграл? — Конечно же сделал бы вид, что мы незнакомы. Нико изогнул бровь, а потом шутливо пихнул меня локтем. Я пихнул его в ответ просто для справедливости. Как раз тогда из домика выходили последние зеваки, в числе которых была Джоанна. Лео продолжал болтать с Элис, хотя он так возбуждённо говорил, не забывая активно жестикулировать, что она едва ли успевала вставить больше одного предложения в его рассказ. — Джо, обожди, — окликнул Лео, когда та проходила позади него. Джоанна остановилась. Лео повернулся к ней и, наклонившись, щёлкнул по лбу. — За что? — возмутилась Джоанна. — За квакающую рулетку. И отвернулся к Элис. Джоанна показала язык его спине, а немного погодя, когда Лео вновь зажестикулировал, вытащила из его пояса отвёртку. Положила её в ладонь и покрутила над ней другой рукой, как если бы перемешивала сахар в чашке. Отвёртка завибрировала, подпрыгнула пару раз, на миг засияла белой сферой — и превратилась в улитку. Коричневую улитку размером с саму отвертку, точнее — с ладонь взрослого человека. Джоанна настойчиво потыкала Лео в спину и, когда он наконец обернулся с улыбкой, предназначавшейся Элис, протянула ему улитку. — Держи, ты обронил свою отвёртку. Лео, ещё не отойдя от разговора с Элис, легко подставил руку — улитка, проявив чудеса шустрости (наверное, признав в Лео своего хозяина), переползла на его ладонь. Джоанна вытерла блестящую от слизи руку о его растянутую белую кофту, которую он носил поверх лагерной футболки, и ушла как ни в чём не бывало. Улыбка Лео нервно дрогнула, но он не растерялся и развернулся обратно. Согнутая в локте рука держала улитку как презент. Элис долго и уверенно смотрела на улитку в его ладони, цокнула языком, перевела взгляд на самого Лео и сказала: — Пока. Нико смешливо фыркнул. — Не смешно, — со всей серьёзностью, на которую был способен, соврал я. — Не смеюсь, — тем же тоном сказал Нико. Лео проводил Элис удручённым взглядом, а после, нацепив небрежную улыбку, пружинящей поступью пошёл к нам. — Лео как раз намеревался у тебя кое-что спросить, — застал я его врасплох. Лео посмотрел на меня как на предателя и схватился свободной от улитки рукой за подтяжку, оттягивая её. Он и вправду нервничал. Ломался, как будто ему было тринадцать и он всё никак не мог пригласить девчонку, которая ему очень нравилась, на давно обещанный танец. (Ладно, это сравнение было уж слишком точным.) Секунды шли, и ситуация всё сильнее стала напоминать мандраж перед как минимум предложением руки и сердца, а Нико уже искоса поглядывал на меня с немым вопросом. Но я оставался неумолимым. В конце концов, не найдя поддержки со стороны и смирившись с собственной участью, Лео, глядя на Нико, отчеканил: — Ты. Я. Стигийское железо. Я уже подумал, что придётся переводить этот ребус Нико, но он отлично справился сам. — Ты хочешь, чтобы я спустился в Подземное царство и попросил отца наладить поставку стигийского железа тебе и домику Гефеста? Хорошо, я передам, когда сделаю это. — Спасибо. То есть, ништяк! — просиял Лео, сразу становясь обычным собой. — Я должен тебе что-то взамен, доктор Фауст? — Не называть меня доктором Фаустом. — Забились, доктор Зло, — согласно закачал головой Лео. — Тогда в подарок от меня первый рабочий экземпляр чего бы там у меня ни получилось. Может, оттянемся? Раз уж мы все стали тут лучшими друзьями навеки? Закатим мальчишник? Где-нибудь в тихом местечке. — Например в домике Аида. — Нет, — в один голос выдали Лео и Нико, посмотрев на меня. — Ты используешь эту подводку каждый раз. Если ты хочешь оккупировать мой домик, так и скажи. — Круто, что ты предложил, Аквамэн! Я об этом и не думал, — состроил он задумчивое выражение лица. Потом перевёл взгляд на вытянувшуюся и щупающую воздух своими рожками улитку в ладони. — Кто-нибудь хочет подержать? — Не, спасибо, — отказался я. — Не хватало ещё, чтобы твоя отвёртка меня обслюнявила. Нико не сдержал смешка и сдвинулся с места, чтобы уйти с веранды. — Ну да, ну да, давай пошути, что я не терплю конкуренции, — проворчал я ему вслед. — Я общаюсь с вами ровно две минуты и уже жалею обо всём. Класс. Продолжайте в том же духе, — безрадостным тоном сказал Лео нам в спину.

***

Как бы я ни отпирался, «мальчишник» было решено провести в домике Посейдона. По пути мы заскочили в кузницу, чтобы Лео нашёл большую банку и посадил улитку-отвёртку в неё, на всякий случай уложив дно травой. Там же он отмылся от слизи и наказал всем, кто находился в тот момент в кузнице, следить за банкой. Самый младший ребёнок Гефеста по имени Спенсер, которому, наверное, было от силы девять, с готовностью вызвался поиграть с улиткой и даже оставить её себе, если вдруг та не вернётся в исходное состояние. Таким образом, Лео нашёл, кому сплавить ответственность, и мы неторопливо пошли в мой домик под рассказы о лягушке-рулетке, бабочках-крепежах (которые бесследно улетели) и — моё любимое — об утконосе-плоскогубцах. Придя, мы с ногами завалились на сдвинутые кровати и опёрлись на изголовья и изножья спинами и локтями. Я думал, что Лео не упустит шанса скабрёзно пошутить, но он только присвистнул, сказав, что тоже бы так сделал, если бы Гефест не наштамповал ему целый домик братьев и сестёр. — Давайте сыграем в «Правду или действие»? — сразу предложил он. — Согласен. Что для этого требуется? Так я понял, что у Нико срабатывает рычаг на все вариации слова «игра», вне зависимости от того, знает ли он правила или нет. Лео изумился. — Ты правда не знаешь? — Нет. — Отличненько. Нас мало, поэтому бутылку искать нет смысла. Идём по часовой стрелке. Первый я. Я задаю тебе, Нико, вопрос: «Правда или действие?» Ты выбираешь. — «Правда». — Давайте с чего-нибудь простого. Сколько тебе лет? — Восемьдесят два. Нико выглядел так же серьёзно, как и ответил. Предвкушающая новые секреты и поводы для сплетен улыбка Лео дрогнула. — Нет, ты не понял. Это не игра «Ложь или бездействие», это «Правда или действие». Я вздохнул так, что слышно было на Олимпе. — Нет, Лео. Он всё понял. Лео внимательно посмотрел на меня, будто не до конца осознал, в чём загвоздка, а потом вернул взгляд к Нико, вновь попытав удачу: — Какой у тебя был первый поиск? — У меня не было поиска. — Как тебя признали? — Меня не признали. В привычном смысле этого слова. — Да что с тобой не так? — взорвался Лео. Нико опасно прищурился, а после ухмыльнулся. — Начать с того, что я сын Аида? — Я больше так не могу! — всплеснул руками Лео. — Аквамэн, выбирай действие и нарисуй ему усы, чтобы это хоть как-то начало походить на «Правду или действие». Идея была отличной. Я нарыл на столе чёрную гелевую ручку и, взяв Нико за подбородок, нарисовал ему две загогулины над верхней губой. Уважая правила игры, он даже не стал сопротивляться. — Спасибо, amigo. У меня аж от сердца отлегло. Мы ведь ещё можем позвать девчонок? — Лео, ты же сам сказал: устроим мальчишник, — с ухмылкой поддел его я. — Да я знаю! Я пожалел об этом уже тыщу раз! Я не думал, что это будет так уныло. Я, знаете ли, привык, что это весело! Кто-то обязательно напивается, кто-то обязательно уединяется с кем-то и... — По поводу последнего пункта... — начал было Нико, подхватив мой настрой. — Не-а, нет, ни за что! — «Правда или действие», Лео? — спросил я. — «Действие». — Нарисуй на лице кошачью морду, не пользуясь зеркалом. — Ты мог бы хотя бы минуту не красть мои идеи? — О, нет, клянусь, никакого плагиата: я просто искренне уверен, что тебе пойдёт. Лео выхватил ручку и нарисовал у себя на щеках три кривых полосы. Потом размазал чёрное пятно по кончику носа. — Чувак, реально, на что ты рассчитывал? — спросил я у него, пока он дорисовывал пятно. — Трое пацанов, с двумя из которых всё предельно ясно. — Ещё спрашиваешь? — с раздражением откликнулся Лео, отбрасывая ручку в сторону. — Я не в курсах. Все сидим и рассказываем друг другу свои грустные истории, живо. Так, Перси, закрой рот обратно, твою грустную историю на пять томов знает каждый второй. Ты — первый, — приказал Лео, указав на Нико пальцем. Нико кратко рассказал о своём прошлом, почти полностью избежав фраз о том, что чувствовал, проживая всё это. Рассказ получился удручающим. Сколько бы раз я его ни слышал или ни вспоминал, он всё равно выходил удручающим. Даже глупые усы не спасали. — Оу, — поражённо выдал Лео. — Реально грустно. Я даже не ожидал. Не думал, что «доктор Зло» настолько подходит к тебе. Вы не смотрели, что ли? — Мы продолжили на него тупо смотреть, что он верно истолковал. — Жесть. Из-за вас придется придумывать новую кличку. Ну, моя самая грустная история покороче. В общем-то, буквально одно словцо. Моё полное имя — Леонидас. Чего ты ржёшь? Ни за что не поверю, что Нико — это всё, на что способны твои родители. Если ты из прошлого, то у тебя там у самого наверняка что-то вроде Нико-дабуди-дабуда Антонио Доменико Микеле Секондо... — Постой-ка, я немного отвлёкся. Мы закончили с «Правдой или действием» и теперь соревнуемся в знании итальянских имён? Или оцениваем твою дыхалку? Четыре с половиной из пяти. И то половина — по старой дружбе. — Me parece que la vena de la lengua pasa por tu culo porque hablas mucha mierda, — смотря на меня, отчётливо произнёс Лео, что наверняка было очередным посылом к дьяволу с любезно приложенной словесной ориентировкой, как к нему добраться. — Я думаю, что ты прав, — подумав, заявил Нико. — Но с тех пор, как мы с Бьянкой покинули Венецию, никто не обращался ко мне по полному имени. Я его... не помню. — Всё, как я говорил, Николаос. Нико поморщил нос. Наверно, понял, что оплошал: с Лео нужно чётко отслеживать, что говоришь и как говоришь, а иначе это тут же станет поводом для шутки. Из-за того, что шутки выходили в большинстве своём своеобразными, а иногда и попросту грубыми, пару лет назад с ним даже никто толком не хотел общаться. С возрастом это немного ушло, но и сейчас бывали случаи, когда мне приходилось его осаждать. — Как вы познакомились? — поинтересовался Нико. — А ну, тут всё просто, — вмиг растеряв всякую спесь, сказал Лео. — Ничего необычного. Я чуть не спалил его заживо. — Ничего необычного, — небрежно повторил я. — Ладно-ладно, «ничего необычного». — Лео изобразил в воздухе кавычки. — Для меня. Я переволновался, хорошо? Такое бывает. Я попал в незнакомое место и весь день старался не накосячить, но... вспыхнул как спичка. Я стоял у озера, смотрел на занятия по гребле, думая о всяком, когда Перси окликнул меня, чтобы поздороваться. Он протянул руку, и... — Меня утащили на носилках с ожогом, и следующие три дня я только и делал, что пытался сбежать из лазарета. — Я понимаю, — едва заметно кивнув, с участием признался Нико. — Сложно научиться управлять тем, что завязано на эмоциях. Та трещина в обеденном павильоне — моя работа. — К слову о признаниях... как так вышло, что ты не признан? — Полагаю, сейчас в этом нет смысла. Аид упустил время, когда это могло что-то изменить. — Интересно, что бы было на твоей голограмме? Череп со скрещенными костями? — с энтузиазмом предположил Лео. Нико нахмурился, а после выгнул бровь. — Ты описал Весёлого Роджера? — Или всё засветилось бы розовым — пуф! — Лео изобразил ладонями взрыв, — и ты бы стоял в платье в окружении скелетов птичек и зверушек? Я фыркнул, представив подобную картину. Лео перевёл хитрый взгляд на меня, и я пожалел, что сделал это. — Знаешь, Аквамэн, мне это напомнило кой-какой случай из прошлого года. — Чёрт, Лео. — Да, я разделяю твою радость по поводу того, что у меня наконец-то появился новый слушатель. Вхожу я, значит, в домик Афродиты. Не помню, почему я там оказался, но это и не важно. Так вот, дверь за моей спиной захлопывается. Перси привязан какими-то лентами к креслу. Во рту кляп. Митчелл делает ему маникюр. Девчонки пытаются заплести косички. Дрю заканчивает клеить накладные ресницы. Все оборачиваются на меня. Немая сцена. Перси хлопает своими громадными ресницами и мычит что-то вроде «О мой рыцарь в сверкающих доспехах, освободи меня!». — А ты вместо того, чтобы помочь мне, просто вышел за дверь! — Скажи спасибо, что я не одолжил им свой суперклей! — Да они у тебя его даже не просили! — Да я сам думал им его предложить! Я набрал побольше воздуха, чтобы успокоиться. Дрю тогда применила на мне дар убеждения, и очнулся я только за пару минут до того, как в домик вошёл Лео. Не сказать, что это был самый позорный случай из моей лагерной жизни, но рассказать об этом за костром я отважился только спустя месяц. — Это всё недостаток педагогической практики, — важно заявил я, приосанившись. — Проанализировав свои ошибки, я пришёл к определённым выводам. Теперь я совсем другой человек. Лео усмехнулся и пожал угловатыми плечами. — Ну вот это правда. Мне даже обидно, на самом деле. — За то, что Дрю измывалась не над тобой? — съязвил я. — Ты просто ничего не смыслишь в ролевых играх, — отмахнулся он. Нико с улыбкой в крае губ следил за нашими пререканиями, а после, когда мы успокоились, спросил: — А у тебя был поиск? Лео заливисто, задрав голову, рассмеялся. — У меня? Слава богам, нет! Впитывай внимательно, что я тебе сейчас скажу, amigo. Поиски они для неудачников, понимаешь? Без обид, Перси. — Да ничего. Продолжай. — Для полных лузеров. Тотальных лохов. Эти поиски они ведь для того, чтобы что-то кому-то доказать. Богам, лагерю или там, допустим, себе. Мне доказывать себе нечего. Я и без всех этих доказательств знаю, что я горяч, как солнце, и прекрасен, как тысяча рассветов. А вот эта вся мельтешня, она для тех, кому заняться нечем. У меня же дел в кузнице — завались! Да и подумай сам: зачем мне тревожить мамулю лишний раз? Вот не вернусь я из поиска и что дальше? Ну Хирон пустит скупую кентавровую, мистер Ди сделает вид, что я был самым важным для него полубогом, обозвав меня в поминальной речи каким-нибудь Леоном или, прости Олимп, Лестером... и больше никогда про меня не вспомнят. А мамуле ещё жить с этим. Одной, понимаешь? Гефест не выползет из кузницы и не будет с ней рядом в мастерской, пока она не придёт в себя. Ты думаешь, кто-то в здравом уме хочет этого? В поиск лезет или тот, кого дома не ждут, или тот, кто ни о чём больше не думает, кроме славы. Ну и вот эти вот поехавшие, как Перси, с обострённым чувством справедливости, верой в лучшее и так далее, и тому подобное. Но это скорее исключение из правил. Так что вот, Николаос. Но если ты спросишь меня, есть ли хоть что-то хорошее в поисках, я тебе отвечу: да, есть. Одна-единственная штука — оракул. — Рэйчел? — с неуверенностью уточнил Нико. О нет, сейчас начнётся. Я незаметно пихнул Нико плечом. Он недоумённо взглянул на меня, и я постарался вложить в свой взгляд предостережение: ничему не удивляться и уж тем более — не поддерживать диалог, потому что иначе мы не разойдёмся до следующего утра. И это в лучшем случае. — Именно! Каждый раз, когда её вижу, думаю: ¡maldito sea! огонь в человеческом обличье. Ради такой можно броситься и в поиск за рогом изобилия!.. А впрочем, что мы всё обо мне да обо мне. — Лео вдруг многозначительно ухмыльнулся и, оглядев нас двоих охочим до всяких слухов и непристойностей взглядом, произнёс: — Пришло время и скелетам выйти из шкафа.

***

Едва я вышел из обеденного павильона и зарулил к деревьям, как из тени меня выхватила рука — и уже через секунду я был в своем домике. Нико прижал меня к двери. Его прохладные ладони лежали на моих предплечьях, а лицо было так близко, что я чувствовал его дыхание своей кожей. В уголках его губ нежилась странная улыбка, пока он заглядывал мне в глаза. Всё это создавало впечатление, словно он был рад видеть меня перед собой. Или хотел сожрать меня вместо завтрака. — Привет. — Привет, — эхом отозвался я. Нико оторвал взгляд от моих глаз и аккуратно поцеловал меня в уголок губ. Окей, а вот это реально странно. Успешные попытки коснуться его или завести с ним разговор в это время суток можно было пересчитать по пальцам одной руки, и все они сопровождались бегущей строкой внизу экрана: «Не пытайтесь повторить это дома! Все трюки выполнены профессионалами». А тут он вдруг ни с того ни с сего решил потискаться. Прижался губами к моей щеке, поцелуями спустился вниз к линии челюсти. — У меня к тебе предложение, — опалил дыханием моё горло. Очередной поцелуй пришёлся на местечко под ухом. Я вспомнил, что у него было ко мне какое-то предложение, и по-хорошему нужно было узнать, в чём оно заключается, поэтому вопросительно промычал. Когда я это сделал, Нико вернулся к моим губам и напористо поцеловал меня. Не ожидав такого, я стукнулся затылком о дверь. Нико, видимо, почувствовал это и отстранился. С накатившим раздражением я вырвался из захвата его рук и, схватив за загривок, потянул его на себя. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мы разорвали поцелуй, но, когда это произошло, губы горели, а дыхание сбилось. С места мы, тем не менее, не сдвинулись. Мои пальцы продолжали сжимать его голое, изрезанное шрамами плечо и короткие волосы на загривке, а его потеплевшие ладони — мои бока под футболкой. — Отправиться в Венецию. — Отличное предложение, — хрипло отметил я. — Только давай для начала ты от меня оторвёшься, потому что сам я уже не справлюсь. — Мы никуда не спешим, — бессовестно промурлыкал он. — Можем отправиться завтра. «Чёрт возьми, ты...», — чуть не выпалил я и не выпалил лишь потому, что конца у этой фразы просто не существовало. — Нет. Спешим. Мне прям не терпится, понимаешь? Я уже горю этой идеей. Нико блеснул глазами, с каким-то ликованием ухмыльнулся: — Как скажешь, — и отступил. Несмотря на то, что это было стопроцентно правильным, максимально разумным, рациональным до мозга костей решением, я почти сразу об этом пожалел. — Дай мне привести себя в порядок, — выдохнул я и скрылся в ванной. Я умылся пару сотен тысяч раз. Когда я вышел из ванной, Нико сидел за моим столом и писал на блоке стикеров. Обычно он писал какие-то фразы на итальянском и пририсовывал рядом схематичные изображения, наверняка, чтобы у меня была какая-то ассоциация. Или чтобы реализовать свой талант художника комиксов. Я заглянул ему поверх плеча. — Ты сегодня на удивление рано. Выспался? — Да, сон был чудесный. Поэтому я решил претворить его в жизнь. — Италия, да? — Si. Е anche tu. Он посмотрел на меня Нечитаемым взглядом №4, который переводился как «Ты никогда не поймешь, говорю ли я это, чтобы ты залился краской, или просто потому, что это правда». На розовом стикере чернела фраза «Ricordati che devi morire» в окружении черепов и не менее чёрных закрашенных сердечек. Перевод гласил что-то вроде «Помни о смерти», что, разумеется, было пиком подростковой романтики.

***

Я никогда бы не подумал, что найду город, в котором буду чувствовать себя так, словно нахожусь в Подводном царстве. Не в воде с кучей дельфинов, конечно, но витиеватость архитектуры Венеции и вправду отдалённо напоминала заново отстроенный дворец Посейдона. Здесь я чувствовал каждое течение, мог сказать о каждом участке стоялой воды, показать любой фонтан. Это было так, словно мне дали карту города, в котором я жил всю жизнь: я просто взглянул по-новому на то, что знал. Точнее, Нико позволил мне взглянуть. Ни в одном городе из тех, что мы посетили, мне не было так комфортно, как в Венеции. Мы шли по площади Сан-Марко. Солнце было таким ярким, что его отблески маячили у меня перед глазами. И такое раскалённое, что я чувствовал, как теплеет у меня на щеках и носу. Люди мельтешили возле Собора Святого Марка и Дворца Дожей, сжимая в руках фотоаппараты и хватая в объектив две колонны, увенчанные скульптурами крылатого льва и копейщика с нимбом. Я не видел ничего интересного в двух колоннах, стоящих просто так. Намного занимательней была терракотовая колокольная башня — кампанила, но красиво сфотографировать подобную махину с такого ракурса было невозможно. Я помнил все эти названия, потому что они были в том самом единственном тесте по искусству Европы, что я сдал на «отлично». Это забавная история, в самом деле. В средней школе, в шестом классе, когда я постоянно зависал вместе с Гроувером, мы делали проект по географии. Училка (получше фурии миссис Доддз, но тоже не фонтан) сказала нам сделать проект, чтобы отработать долги, но на вопрос «Какой проект?» не ответила ничего вразумительного. «Любой», — сказала она. Тем же вечером, за пиццей у меня дома (к большому везению, Гейб тогда просиживал штаны на работе) мы решили сделать проект, целью которого было выяснить точное количество пицц, необходимых для того, чтобы покрыть ими территорию Италии. Разумеется, актуальность данного исследования была неоценима. Мы знатно повеселились, проводя расчёты на калькуляторах и лепя серьёзную презентацию, а после с умным и важным, как у детей Афины, видом демонстрируя всё классу (эх, видела бы нас Аннабет тогда!). Класс оценил наше решение животрепещущей проблемы. В отличие от училки: она заставила нас сдавать после уроков тест по искусству Европы, сетуя, что в Италии есть не только пицца. Да, думал я, отмечая галочкой очередной ответ, есть ещё спагетти, ризотто и лазанья. Во влажном воздухе вдруг сладко потянуло свежей выпечкой. Я глубоко вдохнул этот аромат. — Давно хотел спросить: какая у тебя на вкус амброзия? У меня это печенье с шоколадной крошкой. — У меня... — Нико остановился на месте и на миг оглянулся на Гранд-канал, — хочешь попробовать? Здесь недалеко. — Ещё спрашиваешь! — сказал я, вставая перед ним; немногочисленные в этой части площади люди принялись огибать нас. — И тебе правда нет смысла говорить далеко это или нет. Я всё равно пойду с тобой, где бы это ни было. Кроме Северного полюса. Мне хватило моржей в зоопарке. Сыт ими по горло. Ещё один разговорчик об озоновой дыре и таянии ледников, и я умру. Против Южного ничего не имею: пингвины забавные. Жаль, ни разу не поймал их за подкопом ложкой, но я уверен, что они просто мастера своего дела. Нико нахмурился и опустил взгляд. Немного подумав, вновь посмотрел на меня и нетвёрдо произнёс: — Это... это отсылка к первому «Мадагаскару»? Да? Я прав? — Да! Чёрт, чувак, я так тебя сейчас хочу обнять, ты бы знал. — Так обними. Действительно. Я не стал медлить. От него тепло пахло кожей и невесомо сладостями — контрабандными ирисками, которые мы на пару приколотили перед путешествием. Он уткнулся мне в изгиб между шеей и плечом, сцепил руки на моей спине. Его прохладные пальцы ощущались сквозь ткань футболки. Его волосы, перебираемые ветром, мягко щекотали мне шею. Обнимать его было так приятно. Почему я не сделал этого раньше? Я обвёл взглядом заполненную прохожими площадь, где никому не было до нас дела, и, не выпуская Нико из объятий, спросил: — Какой план действий? — Сначала пойдём в одно место, затем пойдём в другое место... — протянул он, положив подбородок мне на плечо. — Заглянем сюда и заскочим туда? Умеешь заинтриговать. Уже спустя пять минут мы были на пути к Гранд-каналу. Чем сильнее мы приближались к нему, тем громче становился гвалт. Здесь было очень, очень много желающих прокатиться на гондоле, да так, что подобраться к воде было невозможно. Поэтому спустя пару минут попыток пройти мирным путём я выдохнул, щёлкнул пальцами и начал делать то, чем я занимался всю старшую школу, — пускать туман в глаза. — Разрешите. Разрешите пройти, — важно приговаривал я, лавируя между группками туристов и придерживая Нико за плечо. — Пропустите ветерана. Он прошёл две войны. Я его официальный представитель из департамента по делам ветеранов. Это его последнее желание. Группа китайцев закивали болванчиками, услышав слово «департамент», и чуть ли не синхронно расступилась. На очереди ещё были зеваки с фотоаппаратами и группы с экскурсоводом, вещающим в рупор на каком-то славянском языке. Я уверенно шёл вперед, надеясь не сбиться с ритма: одно неосторожное движение — и мы смогли бы выбраться отсюда не раньше заката. — Моё последнее желание перед чем? — с лукавой улыбкой поинтересовался Нико, слегка повернув головой в мою сторону. — Перед самым последним желанием?.. Не знаю, чувак. Может, в их глазах ты выглядишь так, будто это твоё последнее желание на текущий час, а следующим будет купить казино или закрутить роман с Анджелиной Джоли. — Не знал, что Туман настолько обширен. Мне казалось, что только дети Гекаты способны управлять им. — Я тоже так думал — а потом Талия щёлкнула пальцами, — хмыкнул я, виртуозно протискиваясь между семейной парой с четырьмя мелкими детьми. — Дети Гекаты научили меня парочке трюков. — Научишь? — Нет проблем, старик. Нико смешливо фыркнул, а после с притворной надменностью проворчал: — Пропащее поколение. Наконец мы оказались возле крайней гондолы, где, опираясь на весло, стояла девушка. Нико, ни секунды не сомневаясь, забрался в гондолу. Казалось странным, что он начал не с приветствия и договора об оплате. Хотя кто знает этих итальянцев. Может, у них это считалось нормальным? — Ciao! — на всякий случай поздоровался я за него и сел рядом. — Приветствую, — сказала гондольер с лёгким итальянским акцентом, приподняв канотье. — Рада вновь тебя видеть в своей гондоле, Нико. Il buon giorno si vede dal mattino. «Хороший день видно с утра», — так споро перевёл я, что даже поразился. — Уже три часа дня. — Тем не менее, ты мой первый гость за сегодня. — Постойте, вы знакомы? — Да. Позвольте мне вас представить друг другу. Это Перси, сын Посейдона. А это Оливия... — ...первая лицензированная женщина-гондольер, — белозубо улыбнулась Оливия. — Впрочем, если хочешь, можешь погадать, кто бы мог быть моим божественным родителем, пока мы плывём. К слову, куда мы плывём? Нико сказал длинное название на итальянском, которое, достигнув моего уха, превратилось в смазанный набор звуков. — Bene, — ответила она и взялась за весло. Лицо без возраста, хотя я бы, наверное, дал ей лет двадцать пять. Майка с узорчатым горлом, джинсовая юбка, леггинсы. У неё были прямые светлые волосы с желтоватым отливом, бирюзовые глаза и ослепительная улыбка. Зная о некоторых особенностях детей Аида в выборе друзей, я сделал соответствующие выводы. — Твой отец — Аполлон, — с уверенностью заключил я. — Не угадал, — улыбнулась она и, качнув головой, вывела лодку на Гранд-канал, где было намного тише и спокойнее, чем по его берегам. — Выберешь «пятьдесят на пятьдесят» или «звонок другу»? Я в замешательстве взглядом обратился к Нико, но он лишь смотрел на меня в ответ с улыбкой в одном крае губ. Положил оба локтя на чёрный лакированный планшир и был бы последним другом, которому я бы позвонил за помощью. — Гермес. — Не угадал. Я уже пожалел о том, что повёлся на её предложение поиграть в угадайку. — Зевс? — Близко, но не совсем. Геба. И то не божественный родитель, а бабушка по отцовской линии. — Это немного нечестно, нет? Я бы даже сказал: полнейшее надувательство. — Смотри, как бы он не засудил тебя за некорректно поставленные вопросы, Оливия, — усмехнулся Нико. — Sbaglio non paga debito, — с ироничной улыбкой заметила она, что я перевёл как «Ошибка не преступление». — И как оно — быть наследником бога? Да ещё и в Европе? — Монстры обходят меня стороной, чего не скажешь о полубогах. Я стараюсь помогать им по мере возможности. Но то, что я слышала от Нико о положении дел на Западе... потрясло меня до глубины души. Здесь было спокойно столько, сколько я себя помню. Рadre рассказывал о единой встрече с ожившими кошмарами во Флоренции, но меня они не коснулись. На прошлой неделе среди гостей мне встретился мальчик, сын Ареса, с очень понимающей матерью. Я дала им визитку «Лагеря Полукровок», но не знаю, воспользуются ли они ей. Рadre держит комнату для полубогов и амброзию, как попросила его Геба, но... здесь так спокойно, что иногда чудится, что монстры не терпят воду. — Если бы, — вздохнул я. — La vita è come un albero di natale, c’è sempre qualcuno che rompe le palle. — Жизнь, как новогодняя ёлка, — всегда найдётся тот, кто разобьёт шары, — кисло перевёл Нико. Я склонился поглядеть на воду и заметил стайку серебристых рыб размером с ладонь. Все они сгруппировались ещё кучнее, когда увидели меня, и принялись галдеть наперебой: «Сын бога морей! Сын бога морей! Это такая честь! Сынишка мне не поверит!» Различив чьё-то бормотание в виде «Пап, я вообще-то здесь, третий в четвёртом ряду», я понял, что с меня достаточно. Махнув им ладонью и услышав восторженные всплески плавниками, я принял прежнее положение. Одни палаццо медленно сменялись другими палаццо. Вода искрилась белым золотом, веретено весла деревянно постукивало о форколу, пахнущий солью бриз освежал кожу. Неподалёку проплывали другие гондольеры с переговаривающимися посетителями, в ресторанчиках на нижних этажах звенели приборы и людской смех. Мы проплыли под арочным мостом, на котором столпились туристы с фотоаппаратами наперевес, и, когда тень от моста пала мне на лицо, я поднял голову, чтобы увидеть несколько серо-зелёных рачков, облюбовавших трещины укладки. Нико продолжал сидеть напротив меня, откинувшись спиной на кресло, но расслабившиеся мышцы рук, расставленные ноги и общая мягкость, граничащая с нежностью в чертах лица, сообщали о том, что он вот-вот задремлет, как кот, пригретый солнцем. Едва я об этом подумал, как он запрокинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза. Что ж, после этого мне определённо стоило попробовать свои силы в детективном агентстве. Спустя какое-то время, когда мы завернули на ещё более узкое ответвление канала, на бортик гондолы забрался молодой красноватый краб и щёлкнул клешнями. Я глянул на дремавшего Нико, потом опять на краба. Оценил обстановку. «Если ты сейчас запоёшь „Поцелуй девушку“, я сварю тебя в собственном соку», — подумал я. — Твой друг? — спросила Оливия. Нико, заинтересовавшись разговором, разлепил веки. — Нет, скорее, побочный эффект. Он уже уходит, — твёрдо припечатал я, прожигая краба глазами. — Mi dispiace sentirlo, — спокойно сказала она, что было достаточно просто: «Мне жаль это слышать». — Мне вдруг подумалось, что он здесь, чтобы спеть. Нико перевёл непонимающий взгляд с меня на Оливию и обратно. Я порадовался, что «Русалочку» мы с ним посмотреть не успели.

***

— Buon pomeriggio. Il gelato al latte. Si, una porzione, per favore. — Ciao. Ух, чёрт, у меня глаза разбегаются. Ты точно хочешь оставить меня на растерзание этим калориям? Эм-м, Il gelato di miele... ai semi di papavero. Grazie. Боги, едва язык не сломал. Но Нико вроде как остался доволен. Улыбчивый пожилой мороженщик, подхватив шарики специальной ложкой, положил их в плошки и протянул мне. Нико расплатился с ним звонкими, блестящими евро, и мы, попрощавшись, вышли на улицу. Здесь было малолюдно; стояло пару никем не занятых узких деревянных столов и скамеек; в канале, расположившимся в паре ярдов от наших ног, не покачивалось ни одной гондолы. Около берега, на поребрике, пригрелась, воркуя, тройка сизых голубей. — Это старая мороженая лавка, — сказал Нико, садясь на скамейку. — Мама каждые выходные водила нас с Бьянкой сюда. Ассортимент был не такой широкий, как сейчас, но основные рецепты не изменились. Мама всегда брала шоколадное, Бьянка клубничное. Я — вот это. Держи. Он протянул мне свою плошку, из которой я маленькой пластмассовой ложкой подчерпнул белое мороженое. — Вкусно. Совсем не такое, как в Америке, — заключил я, когда оно растаяло у меня во рту. — Хотя не могу не отрицать, что у мамы в кондитерской было одно неплохое эскимо. Жаль, что его больше не производят. Я бы мог бы назвать его вкусом детства наравне с сыром-косичкой, запитым «спрайтом». — Это самое мерзкое, что я слышал в жизни. — Никто не утверждал, что вкус детства должен быть вкусным. Тебе просто повезло чуть больше, чем некоторым. Нико усмехнулся, но его усмешка не была весёлой. Так и не прикоснувшись к собственному мороженому, он уставился на воды канала. — Мне было шесть, и я мало что помню с тех времён. На улицах только местные жители. Лебеди на причалах. Вода в канале почти прозрачная. Мама улыбается нам, держа нас за руки в своих белых перчатках. — Прости. — Нет, всё в порядке. Я сам привёл тебя сюда. Это странно — то, что я не помню ничего о ней, кроме её улыбки и перчаток. Ни голоса, ни глаз. И всё равно я скучаю по ней. А её словно никогда и не существовало. Словно я её выдумал. Нико посмотрел на меня. В его чернильных глазах отражалась глухая печаль. Может, выходило так, что из-за кошмара-воспоминания, который мне приснился три года назад, я помнил Марию лучше, чем он сам. Эта мысль резанула сожалением. — Это из-за Леты, да? — помедлив, осторожно предположил я. — Да. Я говорил, у меня есть её фотографии. Но когда я смотрю на них, мне кажется, что это не она. Потрескавшаяся фотография, молодая женщина, и больше ничего. Однажды отец обмолвился, что я похож на неё. Но, даже сравнив фотографию с отражением в зеркале, я ничего не чувствую. Скучаю по образу в своей голове. Каким-то обрывкам воспоминаний... — на грани слышимости произнёс Нико, а после, вновь отведя взгляд, будто наперекор себе, с решительной уверенностью начал рассказывать: — В тринадцать я искал её на полях Асфоделей и в Элизиуме, решив, что отец не смог бы не сделать для неё исключение: он не смог бы расстаться с ней и в собственном царстве. Он говорил, что я заблуждаюсь, что я глупец и, даже если бы я был способен отыскать её, это не принесло бы мне ничего, кроме боли. «Я завидую твоему счастью не помнить» — вот что он сказал. Я был зол. Как будто он имел право решать за меня!.. — прошипел он с застарелым раздражением сквозь стиснутые зубы; его ладонь напряглась, готовая вот-вот сжаться в кулак. Однако спустя секунду он вернул себе обладание и продолжил спокойным, слегка отрешённым тоном: — Я был уверен, что найду её, потому что ни Аид, ни его дети никогда не умели отпускать прошлое. Думал, что она сможет дать мне ответы на все вопросы, быть может, помочь найти место в этом мире... Когда мы одолели Кроноса, я потерял всякую цель. С твоей помощью боги начали признавать своих детей, домики строились, а я не находил себе места, оттого что не знал, что мог бы сделать. Я казался себе бесполезным, лишним на этом празднике жизни. Сын Аида, что должен был умереть ещё восемьдесят лет назад. Без семьи, без друзей, с этими... — тихо выдохнул он, словно ему было физически тяжело об этом говорить, — чувствами, которые только тянули меня на дно. Мне кажется, я просто хотел найти утешение, принятие. Что-то безусловно хорошее, настолько, насколько только возможно, незапятнанное разочарованием, злобой, что дало бы мне сил двигаться дальше. Хотел, чтобы она улыбнулась мне и обняла этими белыми перчатками — и всё тотчас бы встало на свои места. И я не нашёл её. Отец оказался прав: она ушла, как когда-то Бьянка. Потребовалось много времени, чтобы принять это. Ещё больше — чтобы понять, что никто не сможет дать мне ответов, кроме меня самого. Что утешение нужно искать в живых, а не в мёртвых, что хорошее собирается по кусочкам и что, в конце концов, прошлое — это всего лишь прошлое. Тогда я заставил себя оглянуться по сторонам, и понял, что у меня есть семья — странная, упрямая, но, судя по событиям войны, не полностью обречённая, — и друзья, от которых я сам себя отгородил неприступной стеной. Может быть, я и должен был умереть семьдесят лет назад, но я оказался жив, и это был мой шанс вернуть всё, что я когда-либо потерял, и даже больше: я мог не только восстановить, но и попытаться создать что-то новое. Что-то, о чём я даже боялся мечтать... Теперь говорить об этом проще, хотя иногда я всё же тоскую по Бьянке и по маме, но это совсем другая тоска. Наверное, это напоминание, что в моей жизни было много хорошего, такого, что не смогли смыть ни Лета, ни детские обиды. — Я... я не знаю, что сказать, — признался я. Его исповедь что-то задела во мне, но я совершенно не понимал что. Может, это было сожаление и сочувствие, но ни то, ни другое ему не требовалось. Может, это была радость за него, но если это так, то в этой радости было слишком много печали, как в одной их тех конфет, что мама приносила из «Сладостей Америки»: с бесконечным фантиком, больше чем сама конфета, с кислой оболочкой и сладкой сердцевиной. Я мог бы сказать, что понимаю его, но это было бы неправдой. Как бы я ни думал в детстве, что у меня не было друзей, у меня всегда была мама. Она была моим лучшим другом и просто... мамой. Лучшей мамой на свете. А потом появился Гроувер — и за ним Аннабет, Тайсон, Талия, Рэйчел, четверть лагеря полукровок и в самый сложный для меня год — Нико. Даже когда Аид забрал маму, я не остался совершенно один: со мной были Гроувер, Аннабет и Хирон... Я никогда не смог бы в полной мере понять, через что Нико пришлось пройти. Он помолчал, отвернувшись к каналу и слегка закусив нижнюю губу. Повисшая тишина казалась тусклой, безжизненной. Каменная тяжесть, вдруг появившаяся в моей груди, заставила позабыть и о прекрасном солнечном дне в прекрасном городе, и о довольном ворковании голубей, и о невероятно вкусном мороженом, тающим в картонной плошке. — Тебе и не нужно. Я рад, что ты выслушал, — повернувшись ко мне лицом, улыбнулся он одними уголками губ, и я почувствовал, как свалился камень с души. — Доедай и пошли, я хочу показать тебе кое-что. Мы доели мороженое и выкинули плошки с ложками в до крайности высокую и узкую мусорку, будто спрессованную для экономии места. Мы прошли через несколько улочек, узких до того, что в них помещался лишь один человек, поэтому я следовал за Нико, подстроившись под его шаг. Вся Венеция была испещрена подобными улочками, и на пятую, настолько занавешенную поверху бельём, а потому тёмную, длинную и узкую, что стены едва ли не обдирали плечи и создавалось впечатление, точно они в любой момент рискуют схлопнутся, как в ловушке, и превратить нас в совершенно неаппетитную тортилью, я немного запаниковал. Почувствовав мой настрой, Нико резко развернулся (я едва не влетел в него башкой) и, смерив проницательным взглядом, протянул мне руку. Конечно, он знал о моих заскоках. Как-то раз я рассказал ему в шутку и между делом, что такого непобедимого и неуязвимого, прошедшего через огонь, воду и конюшни плотоядных лошадей Перси Джексона пару лет назад одолели закрытые двери и окна стоматологического кабинета. Нико воспринял это серьёзнее, чем я рассчитывал. Он не стал избегать всех потенциально замкнутых или близко к тому мест, нет. Просто иногда, будто обретя шестое чувство, он ненавязчиво касался меня или брал меня за руку, чтобы показать, что всё в порядке. Не то чтобы я не справился сам, но... это было приятно. Зачем мне было отказываться? Я благодарно улыбнулся и с готовностью переплёл наши пальцы. Пройдя мимо очередной таблички с номером дома, Нико негромко принялся объяснять, почему номера состоят из четырёх цифр, а не из двух и почему дома, идущие друг за другом, не обладают номерами, отличающимся лишь на одну последнюю цифру. Нумерация в Венеции ведётся не по улицам, а по кварталам — сестьере. Когда вместо сгоревшего дома возводили новый, ему давали новый номер. Это сделало город похожим на лабиринт, заметил он, в детстве мама не отпускала их с Бьянкой далеко от себя, потому что потеряться здесь проще простого. Однажды они с Бьянкой всё же умудрились заиграться и оказались в царстве совершенно незнакомых цифр, но Мария быстро их нашла: оказалось, их разделяло лишь два дома. Этот рассказ окончательно отвлёк меня от тревожных мыслей. Спустя время мы вышли из верениц снующих туда-сюда туристов в двор-колодец с куцым миндальным деревом, на котором, вопреки всему, зеленели плоды. Дом, к которому подвёл Нико, ничем не выделялся на фоне остальных. По сравнению с палаццо, выросшими по краям Гранд-канала, он выглядел пустым и скучным. Единственное, чем он мог запомниться, — засилье предупреждающих знаков и надписей на облупленной зелёной двери. — Я, конечно, ничего не понимаю, но количество восклицательных знаков и красного цвета как бы намекает, что нам туда нельзя. Нико лукаво улыбнулся: — У меня есть специальный пропуск. Взяв меня за руку, он нырнул в тень, собиравшуюся в углу между аркой и дверью. Уже через секунду мы были внутри дома. Наверх тянулась спираль железной, покрытой кое-где перламутровой паутиной лестницы. Солнечный свет, льющийся через открытые окна пролётов, золотил парящую в воздухе пыль. — Говорят, что однажды Венеция станет второй Атлантидой, — обронил Нико, поднимаясь по лестнице. «Значит, всё это может стать моим?» — подумал я, ступая за ним и проводя пальцами по пыльным выемкам в кремовой кладке. — «То есть, конечно, не совсем моим, но...» — Я поговорю с отцом. Может, он сделает нам скидку в лет сто, прежде чем устроить второй всемирный потоп. Ну, или я попрошу у него подарок на Рождество в виде «ничего топить, пока мы не умрём». Нико усмехнулся. — Тогда Венеция будет в вечном порядке. — В смысле «в вечном»? — До тех пор, пока мне не наскучит. — Он развернулся и цепко посмотрел на меня. — Но мне не наскучит. — Постой, ты что, собираешься жить вечно? — запальчиво откликнулся я. — Как ты это провернёшь? Мы застыли на одном из лестничных пролётов. Нико помедлил, прежде чем ответить. Из-за того, что он стоял на две ступени выше, его глаза скрывала тень — его пронзительный, ищущий взгляд становился властным и пугающим. Если бы я встретил его в одном из тех детских кошмаров с лестницами — обваливающимися и меняющими своё направление, — я бы до конца школы ложился спать с включённым светом. — Посейдон не предлагал тебе этого? Бессмертие. Стать одним из генералов его подводной армии, узкоспецализированным божеством? Я помотал головой. — Это не входило в мои планы. Почему твой отец не предложил тебе? Я был уверен, что он сделает это. И, резко отвернувшись, Нико начал подниматься. Что-то в его твёрдом голосе, поступи, в развороте плеч сообщило мне о том, что он... разозлился? С чего бы? — Мы не то чтобы много общаемся. — Да, да... точно. — Слегка покивал он, словно удивляясь, как он вообще мог об этом запамятовать. — Так легко забыть, что когда-то у меня было так же. — К хорошему быстро привыкаешь, — с воодушевлением заметил я. Раздражение окончательно схлынуло с его лица. Он сверкнул глазами в мою сторону и подытожил с неразличимой эмоцией: — И иногда это пугает. Наконец мы вышли на балкон с обшарпанной, потрескавшейся бежевой штукатуркой. Отсюда открывался обзор на небольшой район с ржаво-кирпичной черепицей, уложенной так же плотно, как рыбья чешуя. Здесь было спокойно: ни единого туриста. Серо-голубая вода с зеленоватым отливом мерно покачивалась в канале. В одном непримечательном доме на первом этаже расположился магазинчик масок, у которого мастер, сидя на табурете и крутя маску в руках, оценивал свою работу при солнечном свете. Вид был прелестный. Да, эта сизо-изумрудная плесень на штукатурке, эти трещины на штукатурке и, собственно, сама обвалившаяся штукатурка на каждом доме могут показаться не слишком подходящими под определение «прелестный вид», но в этом существовало своё очарование. Венеции были сотни лет, и такой она была и при Марко Поло, и при Леонардо да Винчи, и при Антонио Вивальди. Даже Нико восемь десятилетий назад наблюдал те же самые пейзажи. Чувство, будто я прикоснулся к истории, — а не вляпался в неё, как обычно, — невозможно передать или с чем-то сравнить. Наверно, это можно было бы назвать одухотворением. Я смотрел и смотрел, жадно пытаясь выловить каждую деталь, чтобы запомнить её навсегда, когда Нико встал так близко, что наши плечи соприкасались. А после он отточенным движением сел на подоконник и свесил ноги из оконного проёма. Картины видов Венеции перед глазами сменились картинами того, как мы отчаянно пытаемся стряхнуть штукатурку и пыль с задниц. Но когда подобное меня останавливало? Опершись на руки, я мигом сел рядом и перекинул ноги. Мы молчали, рассматривая пейзаж. Прошло какое-то время, прежде чем он бережным и лёгким движением положил голову мне на плечо. Без ветра его волосы не щекотали, а, напротив, ощущались мягкими и гладкими, как шёлк. Венеция замерла в тёплом предвечернем свете. Нико замер у меня на плече, и только тепло его щеки выдавало его присутствие. Я думал, что могу просидеть так вечность. Вечность, правда, так не думала. Уже вскоре солнце начало садиться, и небо по цвету всё больше приближалось к грейпфруту. Должно быть, стало холодней. Нико поднял голову, напоследок то ли намеренно, то ли случайно потеревшись щекой о моё плечо, — кожа под футболкой тут же вспыхнула огнём. — В лагере скоро обед, — нехотя и тихо произнёс он, смотря на Венецию. — Нам стоит возвращаться. «К Аиду лагерь», — чуть не ляпнул я, потом, подумав, исправился: — «Нет, это было бы безответственно и некрасиво... Он всё же его отец. К чёрту лагерь». Но едва я решил это озвучить, как Нико поднялся с подоконника. Я со смирением и разочарованием вздохнул. Когда мы спускались вниз по лестнице, мне кое-что вспомнилось. Я решил не повторять ошибок прошлого. — Слушай... мне нужно что-то готовить на пятнадцатое число? — Что особенного в пятнадцатом числе? — не прекращая спуск, уточнил Нико. «Ага!» — засело на языке. — «Вот я тебя и подловил». — Ничего. Забей. — Джексон. — Нико застыл на ступеньке, перекрыв проход. Медленно развернулся и пригвоздил меня взглядом. — Что будет пятнадцатого числа? — Эм, ну. Месяц как мы встречаемся? Он моргнул. Я потёр загривок и решил раскрыть все карты. — Я забыл об этом, когда начал встречаться с Аннабет. Она такая: «Ты ведь не забыл, что было ровно месяц назад?», а я такой: «Конечно не забыл. Мой день рождения». — Если мать Аннабет богиня мудрости, то почему она не придумала ничего лучше, чем спрашивать о чём-то подобном? Вы спасли мир в тот день. У тебя был день рождения. Разве этого недостаточно? — Я не могу понять, ты сейчас нападаешь на неё или защищаешь себя, потому что сам забыл. Нико отвернулся, будто этот разговор не был серьёзнее разговора о погоде, и продолжил спускаться по лестнице. — Эти даты ничего не значат, пока ты со мной. Ты уже дал мне всё, о чём я только мог пожелать. Мне ничего не нужно. Он умел говорить такие вещи, от которых любой бы поплыл. Но это было дело принципа. Мы никогда не касались этой темы раньше, но мне стоило собрать себя из умильной лужицы. — И? — Я не хочу плохо отзываться о твоей бывшей, Джексон. Как человек она хорошая, но как девушка?.. Не выдержал бы и дня. — Почему же? — искренне поинтересовался я. Нико слегка повернул ко мне головой. В его чертах в равно степени читались задумчивость, робость и обречённость, будто он понимал, что пожалеет, если ответит, но и не ответить не мог. — Она слишком много требует. То, что не имеет смысла. Разве в... отношениях мы должны что-то друг другу доказывать? Подгонять себя под другого? В отношениях мы должны быть на равных. И, может быть, становиться лучше. Вместе. Забудь. Он отвернулся и ускорился, словно сказал лишнего. — Нет-нет, постой, — быстро попросил его я, схватив за локоть. — Я не хочу забывать. Это важно. Мы замерли на лестничной площадке, в одной из стен которых было маленькое узкое окно. Тёплый золотисто-рыжий свет лёг прямо на тыльную сторону моей ладони, держащей Нико. Я опомнился и отпустил его. Он поднял взгляд с того места, где только что была рука, на мои глаза. — Что ты хочешь услышать, Перси? Что я хотел услышать?.. Боги, что я мог требовать от него? Сказать, какими он видит наши отношения? Он сказал мне всё, и даже больше, уверенный и непоколебимый в своих умозаключениях, в то время как я то и дело мысленно проигрывал его признание, произнесённое под звёздами в домике Аида, и думал: «Чёрт подери, я так облажался». — Ничего. Ты прав. — Привычное пожимание плечами в этот раз ощущалось как дёргание сломанного механизма. — Пошли дальше. Он смерил меня внимательным взглядом, но ничего не сказал — и продолжил движение. Чёрт подери, я так облажался.

***

Дети Афродиты и Гекаты гребли на лодках, пока наяды, высунув головы из воды, рассказывали о том, какое задание приготовили для них сегодня. Солнце переливалось на водной глади. Ивы опускали свои печальные ветви в озеро, тонко перебирая листьями на ветру. Лениво жужжали стрекозы и шмели. Некоторые наяды сидели на концах лодок, выжимая длинные мокрые волосы или болтая поблёскивающей голубоватой пяткой в воздухе. У самого берега, где я, опустив ноги в воду, сидел на пирсе, забрезжило, а после протянулась радуга размером с экран телевизора; оба её конца утопали в озере. Не ожидавший звонка, я с любопытством повернул к ней головой. — Дорогой мой глубокоуважаемый друг! — прикрикнул Гроувер, подзагоревший и заросший. На фоне у него бесились два похожих как две капли воды ребёнка, нещадно избивая друг друга надувными кувалдой и зеброй. Ещё дальше виднелись очертания заправки и леса. — Что у тебя за американские горки по эмпатическому каналу?! Пару недель назад я только и чувствовал, как ты счастлив, — решил, что произошло что-то хорошее: например, домик Афродиты повесили на Стоуллов или ты вернулся на Манхэттен. А что сейчас-то за чертовщина? — У тебя за спиной дети деру... — В течение моего двухминутного перерыва за моей спиной ничего не происходит. Ничего, Перси. — Чьи они? Я не хочу, знаешь... Гроувер замотал головой в шапке растамана, которая едва-едва скрывала его рога. Из-за густой тёмной бородки и теней под глазами он выглядел на лет пять старше, чем когда покидал лагерь в начале лета. — На днях их признал Гермес, поэтому можешь выдохнуть. Они шебутные, и утихомирить их почти невозможно — Стоуллам скучать не придётся. У меня есть минута, прежде чем они сотворят что-то непоправимое, так что будь добр: ответь на мой вопрос. Я вздохнул, но это было совершенно не связано с облегчением от мысли, что мне не придётся сражаться с этими двумя каждый божий день. Из-за нашей эмпатической связи Гроувера было невозможно провести. — Нико вернулся в лагерь. — И?.. Ты же не хочешь сказать, что... — Да. — И вы... — Да. — Ты, должно быть, шутишь. — Не-а. Не то чтобы за твоей спиной что-то происходит, но как ты относишься к желудям? — Чт... В этот же момент желуди из самодельной рогатки долетели как до макушки Гроувера, так и до радуги. Под совершенно немужественное «Ай!» связь по почте Ириды прервалась, оставив после себя лишь лёгкое радужное сияние.

***

— Не реагируй на фразы типа «Тебе слабо?», окей? Или «А почему бы тебе не попробовать?» Или «Чёрт подери, ты такой крутой — для тебя пробить башкой бетонный блок должно быть расплюнуть». Последнее я выдумал, если что. Но ты всё равно держи ухо востро, — инструктировал я Нико, пока мы стояли на арене и ждали детей Ники и Немезиды. Ещё перед завтраком меня, схватив за локоть, нагнал Мальком — сероглазый и еще более серолицый. Едва я повернулся к нему, как он откашлялся и, отпустив руку, извинился. Его голос звучал как шелест листков в рассыпающейся книге, а и без того острое лицо казалось совсем узким. Я думал, что случилось что-то непоправимое, что-то вроде эпидемии чумы, холеры и кори одновременно — настолько болезненно он выглядел. Но вместо того, чтобы ошарашить подобными новостями он скупо, в несвойственной ему манере, попросил подменить его на сегодняшней тренировке, потому что он просто до смерти хочет спать. Понимая его и понимая тот факт, что однажды он отплатит мне услугой за услугу, я согласился, хоть и планировал провести это время с Нико. Об этом я извиняющимся тоном рассказал Нико, когда мы покидали обеденный павильон, — он отметил, что был бы не против посмотреть за мной как за наставником. Что было очень неловко. Я как представил, что буду лажать под его внимательным чёрным взглядом, так меня аж замутило. Поэтому я решил выйти из этого положения со свойственным мне блеском: заставил лажать нас обоих. И вот мы стояли на песчаной арене под полуденным солнцем, ожидая, пока старосты домиков приведут своих братьев и сестёр. Это произошло достаточно быстро: что дети Немезиды, что — в особенности — дети Ники отличались пунктуальностью. — Ты будешь учить и его? — спросила тогда Холли, накручивая пучок на затылке. Я покосился на Нико. На мгновение у меня промелькнула мысль о том, что, сложись всё иначе, я мог бы учить его. Для многих он был всего лишь новеньким в лагере, единственным жителем тринадцатого домика. Многие не участвовали в войне, многие не видели, как он бросил вызов самому Кроносу, будучи откровенной мелюзгой, младше большинства обитателей лагеря. Удивительно, насколько по-разному видели его в лагере. Насколько их видение отличалось от моего. — Нет, он мой партнёр, — решительно ответил я. — Мы будем учить вас вместе. Мальком не спал последние два дня, так что просил его подменить. — Мальком когда-нибудь добьёт эту бумажонку с каракулями или как? Мы уже месяц в состоянии «отдамся в добрые руки». — Ну и что? Как будто ты одна страдаешь, Лорель. Ничего, что, кроме нас, есть ещё домики Афины и Аполлона? Дети Немезиды вон стоят и помалкивают. А ты у нас самая бедная-несчастная. — А ты что, вздумала меня переспорить? Выкуси, сестричка. — О-о-о, вот это мне нравится! — радостно воскликнул кто-то из детей Немезиды. Я совершенно педагогично закатил глаза. Холли и Лорель всегда ссорились по мелочам. Им даже выделили звание старосты на двоих, потому что они не могли перестать спорить, кто из них лучше подходит для него. То, что здесь были дети Немезиды, богини раздора, ни капли не помогало делу. — Так, только давайте без этих ваших победных штучек, — предупредил я с лёгким раздражением. — Иначе мы прикончим друг друга, и вы ничему не научитесь. Дети Ники наигранно и явно отрепетированно вздохнули, понурив плечи. Важно сцепив руки за спиной, я обвёл взглядом шеренгу полукровок. Все они пытливо заглядывали мне в глаза и ожидали моего слова. В башке перекати-поле уныло сделало очередной кувырок по пустыне. Я перевёл глаза на Нико, надеясь, наверно, что я найду подробную методичку, раскрытую на нужной странице, прямо на его лице, но, конечно же, ничего подобного на нём не было. Мы столкнулись взглядами на долю секунды, а после Нико принялся осматривать полукровок. — Окей, урок первый, — серьёзно сказал я, отрывая взгляд от Нико. — Никогда не ведитесь на симпатичную мордашку противника. Нико, резко повернув головой, с неподдельным удивлением воззрился на меня, но почти сразу вернул своему выражению строгое спокойствие и, обратившись к полукровкам, констатировал: — Не болтайте лишнего. — Постой, ты не можешь так просто говорить, что моя рабочая тактика нерабочая, — возмутился я, расцепив руки в готовности на пальцах доказывать свою правоту. Вместо этого я поднял указательный палец вверх и обратился к детям Ники и Немезиды: — Болтайте, если вам нужно отвлечь противника. — Используйте окружение. — Только если вы уверены, что это не ловушка. Или что враг неспособен управлять этим окружением. Вот так слово за слово мы провели ликбез. Не уверен, что взрослым он был нужен, но те, кто помладше с интересом слушали и кивали. — Не избегайте грязных приёмов. Это выживание, а не соревнование. Никто не осудит вас за то, что вы спасли себе жизнь, — закончил Нико. — А теперь хватайте мечи и разбейтесь на пары, — скомандовал я, махнув рукой в сторону стойки с оружием. Все поспешили хватать себе новенькое деревянное оружие, вырезанное домиками Гефеста, Ареса и Афины. Старое оружие было безвозвратно утеряно зимой в стычке между детьми этих домиков, поэтому в качестве наказания Хирон посадил их на несколько дней за токарные станки. Увы, не знаю, в чём была причина конфликта, потому как в то время я был в школе и усердно делал вид, что готовлюсь к экзаменам. Знаю лишь то, что это оружие весило ровно столько, сколько его металлический аналог, и имело схожий центр тяжести, что в полной мере давало его прочувствовать без риска порезаться. Не хватало Уиллу только лечить пол-лагеря после каждой тренировки. — Что мы планируем делать дальше? — негромко спросил Нико. — Малькольм не просил сделать из них спартанцев, так что просто понаблюдаем за ними. Потом скажем, что все молодцы. Такие молодцы, что мы не в силах выдержать их великолепия, а потому отпускаем всех пораньше. А сами… пойдём наверстывать культурную программу, — улыбнулся я краем губ. — Что скажешь? Но только Нико собирался ответить, как к нам подбежали дети с мечами наперевес и с энтузиазмом начали спрашивать, что им делать. Разбившимся на пары полукровкам я сказал повторить основы боя: атака, блокирование, уклонение, парирование. Мы с Нико ходили между парами и подмечали огрехи, исправляя их. Холли и Лорель сражались не на жизнь, а на смерть, поэтому их мы безмолвно решили предоставить самим себе. В целом, всё было неплохо, хотя техника у детей младше двенадцати хромала. Не то чтобы стоило винить их или Малькольма в этом. Повезло, что у них не было необходимости стать профи в сражениях. — Ты стоишь недостаточно уверенно, тебя будет легко сбить с ног, — размеренно сказал Нико Ирен, двенадцатилетней дочери Немезиды, и легонько поправил внутренней стороной кедов расстояние между её стоп; Ирен зарделась так, словно он по меньшей мере отвесил ей комплимент. Я невольно усмехнулся. — Чего смешного? — насупившись, пробурчал Майлс, которому я как раз пытался откорректировать положение рук: он держал их слишком далеко от тела. — Ничего. Это одноручный меч, перестань хвататься за него как за удочку. Выдохни. Возьми его во-от так. Смотри. Запястье должно быть свободным, пальцы — крепко на рукояти. А теперь руку ближе к телу, и — удар! Согласно плану, я отпустил всех пораньше. Но никто не спешил расходиться. Напротив, как-то незаметно они взяли нас с Нико в круг. По цепочке переглянулись, коротко кивнули друг другу, а после вперили в нас ожидающие чего-то взгляды. — Чего вы хотите? — не выдержав, ровно спросил я. — Навалять вам! — Круто. Мы с Нико можем посовещаться? — Нет! — вскричали они хором и тотчас ощетинились деревянными кинжалами и мечами. Гленн, девятилетний тщедушный сын Ники, тотчас с рёвом понесся на меня. Из-за его низкого роста его меч был направлен ровно мне в пупок. Когда он был в секунде от того, чтобы влететь в меня, я развернулся боком и поставил ему подножку, — не успев сориентироваться, он запнулся и пролетел ещё ярд, прежде чем упал на песок. Я посмотрел ему вслед. Сын Немезиды по имени Джамал, будучи другом Гленна, тут же решил отомстить. Задрав несоразмерно для него длинный меч, он с воинственным выражением побежал на Нико. На секунду Нико застыл как вкопанный; на его лице явно читалась тревога, будто на него несся не девятилетний мальчишка, а бык с родео. Наверное, одни рефлексы позволили ему отточенным движением схватить Джамала за запястье и выкрутить его руку с мечом. Джамал заскулил от боли и выпустил меч из ладони — Нико поймал его прямо в полете. Раскрасневшийся, Джамал прижал к себе отпущенную руку и попятился от Нико к Гленну. Нико перевёл растерянный взгляд с Джамала на меч, а после на толпу, готовую накинуться на нас в любой момент. Он только начал осознавать, что нам действительно придется надрать им зад. Тем не менее, теперь мы оба были вооружены, а счёт был тринадцать против двух. — Ну, поехали, — буркнул я себе под нос, покрепче сжав рукоять меча. Драка была быстрой и смазанной: дети от восьми до двенадцати лет падали на песок, едва успев замахнуться для удара, и лишь некоторые из них решались напасть вновь. Мы с Нико без особых усилий расправились с восьмью полубогами, когда на него со спины исподтишка набросилась Лорель, буквально приставив деревянное лезвие к его горлу. Моим вниманием тотчас завладела её младшая сестра Флоренс, которая, состроив предельно неуверенное и боязливое выражение лица, наставила на меня кинжал. Я сделал шаг вперёд, прямо на него. Флоренс отпрыгнула на добрых два фута. Потом, будто собравшись с духом, вновь подошла, вытянув кинжал дрожащей рукой. Так она то подбегала, то отбегала, будто не зная, как на меня лучше напасть. — Не мнись — нападай, как получится, — подсказал я терпеливо. — Враг ждать не будет. В этот же момент мне прилетело остриём в ягодицу. Подавив позорный скулёж, я обернулся и увидел её брата Рассела. — Вот прямо как он, — процедил я. Они попытались взять меня в кольцо, но у них не получилось: они мешали друг другу; из-за кинжалов не знали, как подступиться, а когда подступались, то делали это одновременно и конфузились. В общем, я покачал головой и парой движений выбил кинжал у Флоренс и, толкнув её, заставил их обоих образовать кучу мала на песке. Едва я покрутил головой, чтобы оценить обстановку, как заметил Холли. Она уверенно надвигалась на меня, точно дикий зверь. Её лицо пошло красными пятнами, на лбу вздулась вена. Холли была левшой, поэтому сжимала в правой руке кинжал, которым то и дело умудрялась пырнуть незадачливого оппонента, а в левой — меч, которым при желании могла накостылять так, что Уилл заменит тебе отца, мать и лучшего друга на ближайшую неделю. На неё невозможно было просто напасть, не получив в ответ увесистый, точно рассчитанный удар. Первый ход, как у белых фигур на шахматной доске, всегда был привилегией детей Ники. Поэтому каждый раз, когда мы сталкивались на Захвате флага, я предпочитал или стойко сносить первый удар, или просто-напросто отвлекать их фокусом а-ля ребёнок Посейдона. Решая, что предпринять, я пятился до тех пор, пока не нашёл спиной чужую спину. Ну, или не такую уж и чужую. — Кто у тебя? — спросил я у Нико. — Дэмиан. — Холли. — Давай вправо. На раз... — ...два... — произнёс едва слышно Нико; я перенёс вес на левую ногу, чтобы быстрее оттолкнуться. — Три! Мы одним слитным движением поменялись местами. В повороте я постарался замахнуться и ударить бывшего противника Нико, пока тот меньше всего ожидает. Удар достиг чужого ребра. Передо мной оказалось ошарашенное лицо старосты домика Немезиды — Дэмиана, моего ровесника. Он занёс меч над моей головой, но открыл корпус, и, когда наши лезвия скрестились наверху, я пнул его ногой в живот. Он скривился, пошатнулся, но выстоял. Однажды он подло дал мне по голове на Захвате флага, так что я не стал размениваться на любезности — и заехал ему навершием по лбу. Дэмиан сделал шаг назад и упал на песок. Я обернулся к Нико. Тот блокировал резкие удары Холли сильной — той, что ближе к гарде, — стороной меча. Удары Холли были тяжёлыми: над ними главенствовала не техника, а эмоция. В отличие от неё, Нико был хладнокровен, по сосредоточенному взгляду читалось, как он, медленно отступая, просчитывал ходы наперёд. Стук дерева о дерево напоминал ритм марша. Все с затаённым дыханием и надеждой смотрели на них. Укол, удар, блок, удар. Вдруг Нико промедлил. Холли сделала выпад. Остриё её меча оказалось в опасной близости с головой Нико, но тот тотчас нанёс два сильных удара по её запястью и кулаку, сжимающему рукоять меча. Холли скривилась. Её рука дрогнула. Кто-то среди зрителей ахнул. Нико воспользовался заминкой и обрушил на Холли серию стремительных ударов, за которыми было сложно уследить. Холли только и делала, что ставила блок и, стиснув челюсти, пятилась назад. Попытка контратаки пресеклась на корню — Холли вновь получила по руке. Кожа уже становилась красной. В конце концов Нико оттеснил Холли к краю арены и выверенным движением выбил меч из травмированной руки. Меч со шлепком приземлился на песок в нескольких футах от них. Холли зарычала от досады и, пронзив Нико взглядом, в сердцах бросила кинжал на землю. Судя по смиренному и виноватому взгляду Нико, он хотел попросить прощения, но едва его губы дрогнули в извинении, как Холли показательно развернулась и, вздёрнув нос и тряхнув пучком, отошла на пару шагов, чтобы с важным видом усесться на песок, скрестив ноги. Признавать собственное поражение для детей Ники тоже считалось своего рода победой. Дети Ники и Немезиды разочарованно вздохнули, а после повалились на песок, соглашаясь с тем, что мы с Нико их уделали. Я с улыбкой подошёл к Нико. Он оторвал глаза от Холли, и в их глубине потихоньку разгорелись искры радости и триумфа. — Это был... интересный опыт, — улыбнулся Нико краем губ. — Ты ловко приструнил Дэмиана. Я бы не справился так быстро. — А как ты классно расправился с Холли! Высший пилотаж, — с жаром вернул я. — Эй, вы! проявите уважение.. к павшим... в бою... — с фальшивым придыханием простонала Лорель, будто действительно умирала от нанесённых ей ран. Все согласно промычали на разный лад. Кто-то принялся делать снежного ангела на песке.

***

— Пришло письмо из колледжа. Тебя приняли! — обрадовалась мама, чьи очертания вырисовались в радуге моего фонтанчика. Я ничего не сказал, и ни один мускул не дрогнул на моём лице. — Ты не рад?.. В горле пересохло. Я сглотнул, пытаясь подобрать слова. — Я рад, просто... лето заканчивается. Будет тяжело покидать лагерь. — Как и в каждом году, милый, — с мягкой улыбкой напомнила мама. «Нет», — подумал я. — «В этот раз по-другому». — Да... да, ты права, — выдавил я, чтобы не заставлять её волноваться. Она нахмурилась ровно на секунду — я знал, что не провёл её; она лишь позволила мне уйти с темы, — прежде чем начать расспрашивать, как у меня дела, и рассказывать, что с ней произошло. Её пригласили на открытие литературной ярмарки в следующие выходные. Там она будет давать лекцию о современной литературе и заодно расскажет о том, что пишет сейчас. Пол позвал её после этого прокатиться до Монтаука; сам Пол сейчас вёл дополнительные занятия. Она заходила в магазинчик Калипсо и, во-первых, та передавала мне привет, а во-вторых, мама купила у неё замечательный тканный платок (мама сразу показала его: и вправду замечательный). За этими разговорами я и не заметил, как пролетели полчаса. Мы попрощались, и я махнул рукой, развеивая радугу. Тогда мысль, которую я постарался утаить от мамы, вернулась ко мне с удвоенной тяжестью. Колледж. Чёрт. Я совсем забыл, что лето всегда заканчивается. И это значит, что закончатся и вечера за игрой в «Мифомагию», и путешествия по всему земному шару, и разговоры до утра, и шутливые драки, и поцелуи, и... Это значит, что я не буду видеть Нико каждый день. Я буду в колледже. Он будет в лагере. Мы будем созваниваться по почте Ириды. Сначала он будет заскакивать ко мне так часто, как только может. Потом от силы раз в недельку, не больше: в отличие от Манхэттена, в «Лагере Полукровок» всегда есть чем заняться. Если я вообще ещё буду нужен ему к тому времени. Эта мысль казалась ещё хуже предыдущей, ведь если он... «Ты слишком много думаешь», — прозвучало в голове голосом Нико. — «Расслабься». Да, расслабиться. Перестать думать. Чем-то занять руки, чем-то другим занять голову. Я выдохнул. Запустил пальцы в волосы на затылке и, потянув, отпустил. Нужно сказать ему — всем — об этом. Я пулей выскочил из домика Посейдона. Обстучав домики Афродиты, Гекаты и Аида, чтобы позвать всех на небольшое объявление, я застыл напротив не горевшего костра. Три десятка глаз с интересом смотрели на меня. Кто-то сидел на белоснежной кладке костра и на брёвнах возле, кто-то стоял за их спинами. Дети Афродиты прикармливали двух рыжих белок с пушистыми лоснящимися хвостами орехами, оставшимися с обеда. Дети Гекаты шёпотом переговаривались и загадочно посматривали в сторону белок. Сын Аида... что ж, он стоял рядом с Дрю и Митчеллом, и мне не стоило на него смотреть, если я планировал выдать речь, а не нечленораздельные звуки, включающие в себя «ну» и «э» в угрожающих жизни количествах. Я помялся несколько секунд, прежде чем объявить, уверенно и громко, как того требовала ситуация: — Короче, меня приняли в колледж. Я хотел, чтобы вы узнали об этом первые. Джоанна тотчас с непоседством вздёрнула руку, словно мы были на уроке. — Да, Джоанна? — Ты будешь гладить морских зверушек? — Официально это звучит как «Бакалавр в области морских наук», но неофициально — да, я буду гладить морских зверушек и смотреть на морские цветочки. — Мэрил? — Ты потом пойдёшь в магистратуру? — И стану единственным дипломированным магом в лагере, где живут дети Гекаты? Только если ради этого. — Говори, Митчелл. — Кто будет вместо тебя? — А кто-то хочет? Вот видите. Если не найдётся желающего, то вас распределят по другим вожатым. В любом случае не беспокойтесь: я сделаю всё, чтобы вас не передали Стоуллам. — Один вопрос: почему не античная история? — с ироничной улыбкой спросил Нико. Я впервые посмотрел на него за всё то время, что распинался перед ребятами. Его лицо не отражало ни обиды, ни печали. Напротив, он выглядел гордым и... весёлым? Похоже, он был рад за меня. Чувство, будто он одной своей улыбкой снял с моих ног «шар и цепи». — Потому что, как ты помнишь, я завалил тот аттракцион по мифам на Хэллоуине, — легко, в тон ему ответил я. — Это было угарно! Ты перепутал Тесея и Геракла! — с восторгом заметил Эдгар, двенадцатилетний сын Гекаты. — Да, увы, я плохо различаю всяких засранцев. Особенно если они натворили слишком много дел. — Тогда каково твоё мнение о Гиацинте и Крокусе? — с заносчивыми нотами, к которым все привыкли, поинтересовалась Дрю. — Дрю, я правда так похож на человека, который увлекается цветоводством? — Нет, но я уверена: вам бы нашлось, о чём поговорить. Митчелл с трудом пытался сдержать улыбку. Нико, стоявший по его левое плечо, хитро смотрел на меня — ему определённо доставляло удовольствие наблюдать за моими попытками выйти с тонкого льда на твёрдую землю. На лицах детей Афродиты всё явнее проступало понимание, на лицах детей Гекаты — абсолютное замешательство. — О том, как им насолили боги? — ровным, почти скучающим тоном выкрутился я. — Разумеется. Как и с большинством древнегреческих людей.

***

— Отдашь ли ты своего первенца за это знание? — Да. — Принесёшь ли ты в жертву один день из своей жизни? Любой, что я выберу? — Да. — Готов ли ты... — Лу, чёрт возьми, просто скажи мне, все ли на месте, или я врубаю свет и пересчитываю вас, как овец. — Грубо. — Я только что отдал тебе своего первенца. Я имею право быть грубым. Я сидел напротив Лу Эллен за круглым столом, на котором обычно делали расклады Таро и гадали на стеклянном шаре. Сейчас, в абсолютной темноте домика шар светился; его отблески достигали связок шалфея и розмарина, висящих под потолком. Зелёные, как лайм, глаза Лу Эллен неотрывно смотрели на меня, не моргая; её прямые фиолетовые волосы сияли, отзываясь на свет. Вдруг белый шар под ладонями с коротким чёрным маникюром налился красным. — Все на месте, — с неразличимой интонацией утвердила она. — Поздно. Я тебе больше не доверяю. Я поднялся с кресла и ударил по переключателю. На секунду все инстинктивно зажмурились. Домик Гекаты, как логово настоящей ведьмы, был выполнен в фиолетовых, серых и чёрных цветах. В одном углу стояла семейка из пяти разноразмерных чугунных котлов. По стенам висели всякого рода странности: начиная от серии неодинаковых зеркал и заканчивая коллекцией волшебных палочек из «Гарри Поттера», бережно спрятанных под стеклом. На полках стояли книги, свечи и банки, в которых выращивали мох. Здесь же примостилась и крохотная умилительно улыбающаяся тыква, оставшаяся с нашего лагерного Хэллоуина. Я знал, что внутри неё хранили конфеты, и знал, что эти конфеты, как и все конфеты в Лагере Полукровок, должны были быть конфискованы. Но их основным поставщиком являлся Нико, и, хоть они не знали (но, возможно, подозревали), я тоже кормился с его рук — было бы верхом несправедливости лишать их маленьких сладостей жизни. Так что мы дружно делали вид, что милая тыква была просто милой тыквой и никоим образом не бездонным за счёт заклятия незримого расширения хранилищем санкционного товара. Я оглядел ряд коек, на которых, закутавшись в фиолетовые стёганые пледы, лежали дети Гекаты, заныкавшись так, что торчали одни глаза. Две верхние койки пустовали. Одна из них принадлежала Лу Эллен, а другая... — Где Мэрил? — Только не злись, — прохныкала с ближайшей нижней койки Джоанна. — Мы пообещали ей, что никому не скажем. Лу Эллен скривила губы. Когда я посмотрел на неё, она потёрла кончик носа и пробормотала: — У Батча, в домике Ириды. Ей вздумалось, что она может усовершенствовать почту. — Она сказала, когда вернётся? Лу Эллен без желания помотала головой. — Ждите через пять минут. Кэти Гарднер притащит её к вам за уши. — Ты не злишься? — тихо спросила Джоанна, подняв на меня глаза, когда я уже держался за ручку двери. — Только на то, что вы не умеете нарушать правила так, чтобы никто не узнал. Спокойной ночи, — ответил я и, махнув рукой на прощание, вышел. Только я очутился на небольшой тёмной веранде в надежде перевести дух, как за моей спиной раздалось: — «Астрал» или «Звонок»? — Не делай так больше! — едва не подпрыгнул я и тотчас развернулся к Нико. — И, о боги, нет, я не буду смотреть с тобой ужастики. Кто тебя надоумил? Лео? Мне хватило того раза, когда на «Челюстях» ты схватил меня за руку в самый напряжённый момент, а я подпрыгнул на месте. Нико расплылся в довольной нагловатой ухмылке. — Ты завизжал. Мне пришлось закрывать тебе рот. — И это тоже, — нехотя согласился я. Ради справедливости стоит отметить, что рука Нико была ледяной, а я был слишком увлечён фильмом, чтобы помнить о том, что вообще смотрю его не один. — Ну, не завизжал, конечно, так, чуток вскрикнул, но... Нико приподнял брови. — С тех пор дети Ириды и Диониса думают, что я устраиваю у себя в домике жертвоприношения. — Ты так говоришь, будто тебе нравится, — осадил его я. Но Нико послал мне долгий взгляд со всё той же горделивой ухмылкой, и мне пришлось сдаться, покачав головой: — Ладно, дай мне ещё минут десять. Я расправлюсь с делами и приду. — Захвати тот странный можжевеловый попкорн. — Замётано. Нико развернулся на пятках и направился к своему домику, спрятав ладони в карманах бомбера. Выглядел он при этом до неожиданного легкомысленно: казалось, что он вот-вот или начнёт насвистывать, или сменит свой обычный бесшумный шаг на пружинистую походку. Вожатская интуиция подсказывала: скорее всего, он что-то натворил. «По крайней мере это будет интересно, — успокоил я себя. — Здесь у меня будет намного больше вариантов наказания». За этими мыслями о хорошем и плохом полицейском я и не заметил, как оказался у домика Афродиты. Дрю с Митчеллом стояли на крыльце. Я подошёл поближе, собираясь зайти, как Дрю сказала: — Добрый вечер, Персей. Можешь не заходить. Все на месте. — Все пятнадцать, включая нас двоих. После Захвата флага все утомились. Младшие уже спят. — Дрю, Митчелл, — со всей серьёзностью обратился к ним я, — знайте: вы лучшие. Дрю с довольной улыбкой намотала прядь на указательный палец, Митчелл приосанился. — Рады, что имеем честь сотрудничать с вами, — сказал он не менее серьёзно. — Сэр, — тотчас добавила Дрю, задрав подбородок. Я отдал им честь. Они очень похоже усмехнулись и отдали мне честь в ответ, насколько позволяло крыльцо, чтобы не зарядить друг друга локтём. Собравшись около большого костра, меня ждали остальные старосты. Коннор положил локоть на плечо Трэвиса и почти висел на нём. Малькольм держал руки в карманах брюк. Кэти сверяла что-то в своём крошечном блокноте, помещающимся в половине ладони. Когда я подошёл, Кэти оторвалась от него и серьёзно сказала: — Объявляю вечёрку открытой. Есть что-то, что мы должны знать? — Меня не будет на выходных, — выдал я. Стоуллы встрепенулись, как воробьи, которым насыпали пшена. — Что, опять? — Ты пропадаешь каждые выходные, братан. Мы даже не видим, когда ты уходишь. — Не думала, что когда-либо это скажу, но Трэвис и Коннор правы, Перси. Мы действительно не увидим тебя уже на третьих выходных. Такого не случалось до твоего отпуска. Что-то произошло? Ты больше не хочешь быть вожатым? — с искренним участием поинтересовалась Кэти; её голос был мягким и будто бы погрустневшим. — Нет, всё в порядке, просто у меня появились дела... Знаете, за пределами лагеря. Нужно готовиться к поступлению в колледж. Мама и отчим скучают. Я стараюсь проводить с ними время, на случай если придётся переехать в общагу. Выходные — это единственная возможность увидеться с ними, особо не напрягая при этом вас. Врал я бессовестно, кроме, может, той части, где мама и Пол скучали по мне. Кэти прониклась моими словами. Мальком понимающе кивнул. Стоуллы остались не впечатлёнными. — Будет ли в данной ситуации уместным рекрутировать ещё одного вожатого? Он мог бы поддерживать соблюдение комендантского часа на выходных, когда Перси нет в лагере, — сказал Малькольм, держа пальцы на подбородке. — Спустя время он мог бы стать полноценным вожатым, если такая перспектива его устроит. — Звучит неплохо, — согласился я. — Надо поискать кого-нибудь постарше. — Было бы замечательно, если бы он смог остаться не только на лето, но и на весь год. Людей зимой намного меньше, но мне одной всё равно приходится нелегко. — И поавторитетнее. Чтобы не возникало вопросов, почему у Перси вообще есть замена. — Или кого-то, кого будут бояться. Кого-нибудь из пятого домика? У Стоуллов определённо был какой-то план. Я не знал, в чём его суть, но он мне заранее не нравился. В свете огня их глаза выглядели будто глаза демонов или трикстеров из мультфильмов. — Никто не согласится, чтобы ребёнок Ареса был вожатым, — резонно заметил Малькольм. — В первую очередь сами дети Ареса. Во вторую — я. — До нас дошли слухи, что вы с Нико отлично провели время, заменяя Малькольма. — Дети Ники и Немезиды были в восторге! Даже никто не пострадал. — О, Нико ведь хотел остаться в лагере до Рождества, верно, Перси? — с приятной улыбкой вспомнила Кэти. — Он рассказывал нам это, когда мы были на полях. — Он пробыл в лагере только месяц, — надавил я. — Целый месяц! — страшным шёпотом воскликнул Коннор. — Тем не менее, в остальных аспектах он идеальная кандидатура, — заключил Малькольм, и Стоуллы в один такт закивали. Кэти с энтузиазмом, но едва слышно, чтобы не потревожить домики, хлопнула в ладони. — Решено. Перси, поговори с Нико по поводу должности вожатого, — и едва я возмутился, почему я должен это делать, как она напомнила: — Домик Аида ведь в твоём ведении, если я не ошибаюсь? Мне не оставалось ничего, кроме как кивнуть, стиснув зубы. Боги, и как я должен это был сделать? «Я наврал с три короба относительно того, где пропадаю по выходным. Теперь все хотят сделать тебя вожатым вместо меня. Прости. Надеюсь, ты всё ещё считаешь это почётным званием?» Лучше бы сказал, что у нас с Нико очень напряжённый график свиданок, в который ну никак нельзя втиснуть вожатские дела. Может, они бы поняли.

***

— Это может показаться вам скучным, но это история. И она намного ближе к вам, чем вы могли бы подумать, — возвестил Хирон, стоя посреди орхестры. — Наша история налагает на нас множество обязательств, но вместе с тем — она дарует нам возможность понять, кто мы есть в этом мире, каковы наши истоки. В трудную минуту, в момент испытания духа она способна стать для нас рукой помощи и путеводной звездой, посему... Я зевнул, прикрывая рот кулаком. Амфитеатр в Лагере Полукровок представлял из себя двенадцать нарастающих друг на друге белокаменных полукружия. Места обозначались оранжевыми бархатными подушками с кисточками. Нижние ряды были забиты подчистую. Дети Ареса стараниями Кэти были усажены почти у самой сцены, наравне с детьми Аполлона и Афины, дети Гермеса, благодаря этим же стараниям и вопреки всем возмущениям Стоуллов, сидели примерно в середине. Остальные расселись как им было угодно. Мы с Нико единственные забрались на самый верх, в середину, — между нами и остальными было два свободных ряда по прямой (рядом ниже, по краям сидели Кэти и Мальком, зрящие за лагерными, как коршуны за своими птенцами, и Стоуллы, которые отрубились на плечах друг друга примерно на пятом слове Хирона). Стояло тёплое и солнечное утро субботы. Обычно в это время мы с Нико были где угодно, но только не в лагере. Кэти развернулась ко мне — её русый хвост описал дугу в воздухе — и с улыбкой показала большой палец, мол, так держать. Я на автомате махнул ей рукой. Моё предупреждение о том, что меня не будет на выходных, видно, сильно расстроило её, раз теперь она была так воодушевлена. К сожалению, я так воодушевлён не был. — Напомни, почему мы всё ещё не сбежали? — Уилл пригласил меня на постановку, — терпеливо напомнил Нико и, когда я не выдал никакой реакции, продолжил: — Ты вожатый, Перси. Дети Афродиты и Гекаты сегодня выступают в роли актёров и зрителей. Ты должен следить, чтобы все твои подопечные были на своих местах. — То есть я должен следить, чтобы ты был на своём месте? Нико вздохнул. Ему не нравилось, что я был его вожатым. Ему в принципе не нравилась перспектива подчиняться кому-то, иметь тень за спиной, перекрывающую его собственную. И я его прекрасно понимаю. Не будь мы друзьями, мы, наверное, были бы на ножах просто потому, что он бы не выполнял минимальные требования, исполнения которых Хирон и мистер Ди вытряхивали бы из меня, как из вожатого. — Ты должен следить, чтобы я был на своём месте, — неохота, досада, раздражение и смирение сплелись в его тоне таким образом, что с тем же успехом он мог бы просто сказать: «Ты прав, а теперь заткнись». Видимо, он и сам почувствовал, как это прозвучало, поэтому почти тут же спокойно добавил: — В том числе. — Так что ты думаешь: ты на своём месте?.. Кажется, это была неплохая подводка к тому, чтобы, наконец, сказать, что его хотят назначить вожатым. Вчера у меня не получилось это сделать. Я думал, что вернусь в домик Аида и сразу же покаюсь во всех прегрешениях, совершенных мной на этой бренной земле во имя наших свиданок, но нет. Открыв дверь, я увидел Нико, сидящего с выкраденными без моего участия из обеденного павильона самонаполняющимися кубками и демонстративно отпивающего из одного такого, и все мои планы лопнули в голове, как воздушный шарик. Это была его первая лагерная кража (!) — моё вожатское сердце растаяло от умиления и гордости. Я не хотел портить такой замечательный вечер неприятными известиями, поэтому Нико испортил его сам: сказал, что с утра, сразу после завтрака, мы обязательно должны пойти в амфитеатр. Нико повернулся ко мне лицом и только собирался ответить, как мне по коленям зарядили чужие колени, и через мои ноги стал протискиваться Лео. Нико поднял на него усталый взгляд, что при должном знании и учёте обстоятельств можно было трактовать как приветствие. — Расступитесь, голубки. Дайте дяде Лео усадить свой расчудесный тощий зад. — Привет, Лео, — вяло и не без неудовольствия поздоровался я, когда он уселся на свободное место между мной и Нико; запахло горелым кофе и немного травами. — Я знаю, вы вроде не мастера существовать по утрам, но это уже какой-то антирекорд, — тут же оживлённо выдал Лео, вытянув ноги вперёд; его закатанные на щиколотках штанины были все в застарелых пятнах масла и сажи. — Прошла типа минута? Две? Вы сдались на старте. Хуже. Вы легли на линию старта и накрылись белым флагом как одеялом. Чем вы вдвоём только занимаетесь по ночам?.. Произнёс он это сетующим тоном, но в его глазах читалось веселье, а губы ширила двусмысленная улыбка, когда он смотрел на меня. — Нико, ответь ему что-нибудь. У меня нет сил на остроумный комментарий. — Как ты можешь быть бодрым в такое время? — спросил Нико загробным голосом. Лео мигом повернул голову к нему. — Ну, я как услыхал, что дети Афины приложили к этому руку, так сразу взял у домика Диониса ударную дозу энергетика. Точнее, это не энергетик. Травы какие-то. Дрянь та ещё, но вставляет не по-детски. Если намешать с кофе — полный атас. Когда Хирон покинул сцену, на неё вышел мистер Ди в леопардовой гавайской рубашке и с солнцезащитными очками-авиаторами, натянутыми на лоб. Он оглядел нас, зрителей, водянистым взглядом и развёл руки в стороны. — Поблагодарим Хирона за вступительное слово. — Он демонстративно похлопал, и большинство полукровок подхватили этот жест. — Ну, хватит, хватит. А теперь и я скажу небольшую речь, чтобы заинтересовать вас. Это одна из моих любимейших трагедий Софокла, я лично был на её премьере в Афинах. Хороший был парень, этот Софокл, с чувством юмора. Гений! — запальчиво повысил голос он, а после продолжил с пренебрежением и скукой: — Сейчас такого уже не пишут. Так что если я замечу, что кто-то решит сорвать сегодняшнее выступление, то, поверьте мне на слово, я не упущу шанс закидывать виновника тухлыми помидорами до конца его дней. Двенадцатый домик, не вздумайте, что для вас будут какие-то послабления — вас я заставлю закидывать тухлятиной самих себя. Но до этого не дойдёт, верно говорю? Ведь в этой пьесе есть всё, что придётся по душе любому полубогу вашего возраста: безумие, отцеубийство, чума, самоубийство, инцест... В общем, без лишних слов, детишки: наслаждайтесь! Все притихли. Мистер Ди вразвалочку спустился со сцены и занял отдельное место в первом ряду вместе с Хироном. Тот, кажется, помотал головой, как мотал всегда, когда был раздосадован. — Обожаю мистера Ди, — с саркастической ухмылкой прошептал себе под нос Лео. — Единственный, кто может наспойлерить и сделать только интересней. На орхестре резко засуетились: дети Гефеста вынесли картонные декорации, обозначавшие врата дворца, начали появляться дети Аполлона в белых хитонах с ветвями в руках — их возглавил Уилл в длинном белоснежном и вышитом орнаментом хитоне, на первый план вышел сын Ареса в пурпурном гиматии, известный своим грудным рокочущим голосом и любовью к любому кипишу, кроме голодовки. Я понял, что больше мне тут ловить нечего, и закрыл глаза. — Разбуди, когда начнётся какая-то мерзость. — Любой каприз, amigo.

***

— Моя подружка, — с улыбкой представил я Нико Рэйчел, когда она распахнула дверь. Рэйчел рассмеялась. Нико метнул в меня недовольный взгляд, а после вздохнул: — Здравствуй, Рэйчел. — Нико, боже, это ты? Не виделись миллион лет. Не топчитесь на пороге, давайте проходите, — махнула она рукой. Я пропустил Нико вперёд и закрыл за нами дверь, отрезая двухэтажный пентхаус от ухоженного коридора с лифтом. В доме едва уловимо пахло брокколи, запечённой под сыром: два месяца назад Рэйчел начала увлекаться нестрогим вегетарианством. Уже в небольшом коридоре было видно, что с тех пор, что мы не виделись, здесь ничего не поменялось, кроме разросшегося беспорядка: вся та же стеклянная дверь, ведущая на террасу с джакузи и шезлонгами; стена, заляпанная красками; лестница, на чьих перилах висели вешалки с одеждой, ленточки и всякого рода украшения; большой мягкий белый ковёр в середине условной гостиной с креслами-мешками, где мы проводили дни за просмотром фильмов, играми в приставку и за обыкновенными дурачествами. Каждый раз, когда я приходил к ней, что-то менялось в интерьере — это соответствовало её неугомонной натуре художницы. В этот раз, кажется, что-то поменялось только в ней самой. — Ты постриглась? — с неверием спросил я. — Ты заметил! Да, только вчера взяла ножницы и избавилась от этого взрыва на макаронной фабрике, — рассказала она и тряхнула волосами, которые, едва касаясь мочек ушей, торчали кудрями на манер огненно-рыжего одуванчика. — Ну что скажешь, мне идёт? — Очень! Она крепко обняла меня; от её волос пахло масляными красками. Её руки, брызганные веснушками, похлопали меня по спине. Отпустив меня, она перевела изумрудный взгляд на Нико. Тот выглядел не в своей тарелке, очевидно, чувствуя себя лишним. Надо было срочно исправлять ситуацию. — Могу я обнять тебя? — опередив меня, спросила Рэйчел. На миг он очень напомнил лань, замершую в свете фар, но потом отмер, хотя в его голосе ещё сохранилась неловкость. — Да... да, можешь. Рэйчел с улыбкой прижалась к нему приобнимая. Нико воззрился на меня с чем-то вроде мольбы, но я не собирался ему помогать — лишь оттопырил большой палец и продолжал следить за тем, как Рэйчел держала его в объятьях, щекоча горло кончиками волос. Наконец Нико отвёл от меня глаза и нерешительно, но аккуратно положил ладони на её лопатки. В этот же момент в дверь позвонили, и Рэйчел выпрыгнула из объятий Нико, воскликнув: — Ах, а вот и пицца! Она шустро распахнула дверь. На пороге, вопреки ожиданиям, стоял не доставщик пиццы в смешной кепке, а Калипсо. Она была одета в белую тунику, напоминающую тогу. Её карамельные волосы, заплетённые в нетугую косу, лежали на плече, а лицо, нетронутое косметикой, было так же прекрасно, как и всегда. — Привет, пицца,— поддел я Рэйчел, заодно здороваясь с Калипсо. — Нет, я правда была уверена, что это будет доставка. Но так даже лучше, м? Калипсо неспешно прошла внутрь, оглядывая нас. — Добрый вечер, Рэйчел, Перси и... — Нико, — представился он с заминкой. — Сын... Аида, я права? — догадалась Калипсо, заглянув Нико в глаза. Он кивнул, и она нежно улыбнулась. — Перси рассказывал о тебе. Счастлива, что нам выпала возможность познакомиться. — Взаимно, — заметно расслабившись, вернул он улыбку уголком губ. Прошло немного времени, отведённого на ожидание доставщика и поиск бутылок сидра в холодильнике, прежде чем мы развалились на ковре в гостиной. — А может, смотаемся куда-нибудь? В Калифорнию. Прямо завтра. Перси, давай, у тебя как раз есть права. Я арендую нам дом на колёсах. Нико будет штурманом, Калипсо — радио. Я буду главным спонсором, или, попросту говоря, мешком с деньгами. — Рэйчел, — мягко рассмеялась Калипсо, — сколько дней ты не выходила из дома? — Две недели. Моя самая бесполезная акция протеста, — усмехнулась Рэйчел и, покрутив бутылку в ладони, подняла глаза. — Как относитесь к «Я никогда не...»? «Меня что, кто-то проклял там наверху и теперь я вынужден вечно играть в игры? Казино „Лотос“ выкупило права на мою жизнь в этом месяце?» Почему бы нам не сыграть во что-то типа «Крокодила»? «Шляпы»? Боги, да тот же «Твистер» был бы замечательной идеей. Но все эти игры с каверзными вопросами? Мы уже знали друг друга как облупленных. Что я мог узнать нового? По крайней мере, я так думал. Спустя десять минут и простецких, незатейливых вопросов по типу «Я никогда не ломал кости» и «Я никогда не был пойман за списыванием», я несколько изменил своё мнение. — Я никогда не целовался с девочками, — признался нам Нико. Ну да, я помнил последний раз, когда ему грозило подобное. Это было на Скрытом пляже в Мексике. В водных пузырях мы доплыли до поразительной красоты кораллов и тотчас напоролись на трёх нереид, уже ожидающих нас с жемчужными ожерельями и ракушками наперевес. Едва одна нереида подплыла к Нико с благим намерением залюбить его до смерти, как он с вежливой улыбкой выдал трогательную историю о том, что дети Подземного царства любят раз и на всю жизнь, а потому было бы предательством целоваться с кем-то другим, пусть даже настолько очаровательным, как морские нимфы. Нереиды чуть не пустили умильную слезу прямо под водой (или пустили, а я по понятным причинам не заметил). В любом случае тогда я был слишком занят выдерживанием многофунтовой конструкции в виде жемчужных ожерелий на своей шее и ракушечных браслетов вместе с одной особо наглой нереидой на своих руках. Я пожал плечами и выпил. Потом выпила Рэйчел. Потом выпила Калипсо. «Ну, бывает», — подумал я. Рэйчел заявила: «Я никогда не выигрывала в тире», заставив меня, свидетеля её фееричного запуска расчёски прямо в глаз Кроносу, обомлеть, а потом объяснять всем, почему меня это так поразило. В конце концов мы не выпили, зато договорились вместе посетить тир. Калипсо, будучи следующей, призналась: «Я никогда не читала мифов со своим участием». Мы понимающе покивали головами, потому что маловероятно, что ей бы понравилось то, что о ней написали, и снова не выпили. Когда подошла моя очередь, я долго мялся: не знал, чего в этой жизни со мной ещё не успело произойти. Кажется, такого не было, поэтому я, поморщившись, выдал: «Я никогда не был арестован». «Хотя сотню раз был на грани», — знающе добавила Рэйчел и выпила, сразу начав рассказывать про последнюю мирную демонстрацию, которая внезапно перестала быть мирной. — Я никогда не целовался с Калипсо. Я опять выпил. Потом выпила Рэйчел. «Оу», — подумал я. Калипсо слегка покраснела. Нико сверкнул глазами, посмотрев на Рэйчел. Теперь понятно, в чём состоял его план. Ни капли не сконфуженная, Рэйчел шаловливо улыбнулась. — Раз уж мы об этом заговорили... Первый поцелуй? Перси. — Одиссей. — Аскалаф. Хотел попробовать... забыть кое-кого. — Получилось? — уточнила Калипсо. — Нет. К счастью. — Аннабет. Ну, немного скрасило полёт из жерла вулкана, — как можно небрежнее сказал я. — Скукотища. Лучше расскажи про тот раз с Митчеллом. Что? Что ты так смотришь на меня? Это была тайна? — бесстыдно улыбнулась Рэйчел. Нико и Калипсо вперили в меня одинаковые удивлённые, пытливые взгляды. Мало того, что я это заметил, так я ещё это ощутил. Я провёл ладонями по лицу, как если бы пытался умыться. Если бы я увильнул, то, уверен, этот вопрос повис бы между мной и Нико. Даже если бы он никак не выдавал своего желания получить ответ, я бы всё равно чувствовал себя некомфортно. Как если бы я запустил бумеранг и повернулся к нему спиной, зная, что он вдарит мне по шее, но не зная, когда именно. — Окей. Ладно. Хорошо, Рэйчел, как хочешь. Мой первый поцелуй с парнем. — Я хлопнул себя по коленям. — Чтобы вы понимали, это произошло в прошлом году. Домик Афродиты развёл меня на бутылочку. Кто-то загадал поцеловать справа сидящего от меня — им оказался Митчелл. Насчёт самого процесса... Ну, ничего особенного. То же самое, что с девчонкой, только не с девчонкой. Я замолчал, и никто ничего не сказал. Спустя время Рэйчел подняла круглые рыжие брови. — И это всё? — со скепсисом уточнила она. — Ну да? А чего ты ожидала услышать? — Хорошо, что ты не пишешь книги. Не обижайся. Я бы купила их все, если бы снотворное сняли с производства. — Утешила, ничего не скажешь, — саркастически заключил я. Нико весело усмехнулся. И, пока Рэйчел обратилась к Калипсо по какому-то вопросу, искоса, со знанием глянул на меня и пригубил бутылку сидра. Я всё ждал, когда он с наигранной лёгкостью скажет что-нибудь вроде «А хотите я расскажу вам, какой был мой последний поцелуй с парнем?», чтобы я провалился сквозь землю прямиком в Аид, а потом и, по причине невероятного стыда перед Аидом, в Тартар. Но он продолжал молчать, хотя его взгляд так и не предвещал ничего хорошего. Этот его подлый настрой стёр первый же неосторожно крупный глоток сидра. Газы ударили ему в нос, заставив сморщиться и интуитивно поднести руку к лицу. Целую секунду он выглядел жалким, секунду потерянным, а после — раздражённым. Он глянул на меня с таким недовольством, словно это я заставил газировку ударить его в нос. Боги, а я ведь действительно мог это сделать. Просто катастрофическая оплошность с моей стороны. Поэтому, решив, что нельзя упускать возможность реабилитироваться, я подмигнул ему, словно всё это было целиком и полностью моей виной. Нико фыркнул и отставил бутылку с сидром на ковёр. Когда это произошло, Рэйчел и Калипсо перестали говорить. Калипсо оглядела нас, прочистила горло и прикрыла глаза. А потом она запела. Одного её чудесного мелодичного голоса хватало, чтобы погрузить нас в историю о богах и героях. Это была история на древнегреческом и с древнегреческими мотивами, но несложно было догадаться, что речь идёт о современности, о том, как три года назад Кронос был побеждён и мир вновь воцарился на земле. В отличие от тех песен, что Калипсо напевала мне на Огигии, песни, исполняемые ею в Лагере Полукровок и в Нью-Йорке, всегда имели счастливый конец. — Я не слышал ничего прекраснее в этой жизни, — озвучил Нико нашу общую мысль, когда Калипсо исполнила последние ноты и открыла глаза. Калипсо смущённо улыбнулась; её карие глаза лучились теплом. Удивительно, что, несмотря на то что она жила среди смертных третий год, она всё ещё не считала комплименты обыденностью. — Благодарю. У меня были тысячи лет для практики. После этого Калипсо ушла на кухню за водой, а Рэйчел, резко вспомнив, что обещала отдать Калипсо моток мулине какого-то особенного цвета, побежала наверх. Мы остались с Нико один на один. Я отпил сидра и уже было собирался спросить, всё ли в порядке, как он пригвоздил меня к месту нечитаемым взглядом. Потом, подумав, бесшумно подвинулся, сократив расстояние между нами. Уперевшись ладонью в ковёр, он нагнулся к моему уху и принялся шептать. От тепла его дыхания и звука голоса я покрылся мурашками с головы до ног. — Это её цветок ты посадил у себя на балконе? Я слегка кивнул. — Сколько ты провел на её острове? — Две недели. — Это нормально, что я не хочу её покидать? Тут мне, конечно, стоило пошутить про то, что если бы он хотел расстаться, то мог бы найти формулировку и попроще. Но он выглядел достаточно задумчивым, чтобы ответить серьёзно. — Да. Именно поэтому мы не разойдемся раньше утра. Нико отстранился и сосредоточенно заглянул мне в глаза. — Это магия? — В своём роде, — улыбнулся я. Едва Калипсо вернулась с кухни, как Нико поднялся с ковра и, подойдя к ней, спросил: — Ты когда-нибудь бывала в саду Персефоны? — Нет, но я наслышана о нём, — в голосе Калипсо без труда угадывалось удивление от порыва Нико, но она быстро совладала с собой. — Ничего красивее не существует. В общем, несложно догадаться, что они спелись (хоть и лишь метафорически: несмотря на красивый голос, в детстве у Нико на ушах станцевал тот же медведь, что и у меня). Я не стал отсвечивать, решив уделить всё внимание бутылке сидра, которую я всё никак не мог прикончить. Спустя какое-то время Рэйчел вернулась со второго этажа. Не только с мотком ниток, но и с полароидом, висящим на шее. — Пара фоток на память! — тотчас объявила она. Фотосессия длилась минут пять. Сначала Рэйчел сделала наши фотки по отдельности или в паре. Потом поставила полароид на тумбу, на которой стоял телевизор, и настроив режим, понеслась к нам на ковёр, чтобы сделать совместное фото. Полароид выплюнул несколько кадров. На одном из них мы все наставили Нико рожки, поэтому его запланированное сходство с сатиром превратилось в корону. — Эту я заберу себе, — не терпящим возражений тоном сказал я. Калипсо и Нико продолжали увлечённо обсуждать Персефону, Царство мёртвых и жизнь на Огигии, когда я почувствовал на себе чужой взгляд. Рэйчел, усевшаяся рядом со мной и допивавшая сидр Нико, смотрела на меня до тех пор, пока я не посмотрел на неё в ответ. Тогда она ровно сказала: — Мне резко захотелось уделать тебя в «Мортал Комбат». Я говорила, что выучила такие комбухи, что у тебя челюсть отвалится? Ну, от такого заманчивого предложения познакомить мою челюсть с её ковром я просто не мог отказаться. Рэйчел подскочила и пошла включать телевизор и приставку, по пути заскользив в своих смешных носках с авокадо и едва не упав. Очень скоро мы уже вовсю дубасили джойстики и персонажей друг друга. Прикрикивая, пихаясь и переругиваясь, мы прошли несколько раундов. В первые раунды её Скорпион успел выпустить столпы огня и покидать свой надоедливый кунай, продемонстрировав неплохие комбинации, но прямо сейчас моя Милина несколько раз укусила его за шею и теперь с удовольствием обгладывала его лицо. Именно от созерцания этого не то чтобы аппетитного зрелища и оторвала меня Рэйчел. Она легонько стукнула меня по руке и указала пальцем за вправо. Там, за барной стойкой, Калипсо и Нико сцепили руки как для армрестлинга. Видимо, услышав, что мы замолчали, Калипсо посмотрела на нас и лукаво улыбнулась: — У нас появились зрители. — Ставки? — спросил Нико, сидящий спиной к нам. — Без шансов, чувак. — Фаталично, но справедливо, — отметила Рэйчел. Мы, не сговариваясь, выпустили джойстики на пол и подошли к ним. Не отрывая друг от друга взгляда, они напрягли руки — что на мускулистой руке Нико, что на тонкой Калипсо очертились жилы. Оба держались уверенно, никто не хотел сдаваться даже тогда, когда их руки задрожали. В какой-то момент я даже решил, что Нико выиграет, но в следующую же секунду его костяшки ударились о стол. — Проклятье, — прошипел он, осторожно поднимая и разминая запястье, — я не ожидал такого. — Прости, — искренне извинилась Калипсо; она единожды тряхнула ладонью, будто отмахнулась от дыма. — Соревнуясь с обычной нимфой, ты бы победил. Но мой отец был... титаном. Это немного меняет дело. «Ну, не немного», — не сказал я. — «Я думал, что останусь без руки тогда». — Сильно болит? Быть может, мне подлечить тебя? — обеспокоенно добавила Калипсо, заметив, как Нико медленно сгибает и разгибает пальцы. Нико помотал головой и спрятал руку под столом... Стоп, где-то я уже это видел. Он что, серьёзно будет опять делать вид, что ничего не произошло? — Нет, всё в порядке. Спасибо, — будто в подтверждение мыслей, негромко произнёс Нико. — Значит, ты ещё и умеешь лечить? — На самом деле только поэтому я сейчас стою здесь. Она лучший лекарь из всех, что я знал, — вставил я, надеясь, что, если боль до сих пор не утихла, он не станет смущаться и попросит у Калипсо помощи; та едва заметно порозовела. — Кстати о тебе, — перебивая, обратилась ко мне Рэйчел. — Ты можешь поговорить с Блэкджеком, чтобы он дал мне себя угнать на выходных? — Может, вы наконец обменяетесь телефонами и перестанете использовать меня в качестве секретаря? Рэйчел недолго думая показала мне язык. Калипсо хихикнула. Нико улыбнулся уголком губ. — Ох, ладно, после таких аргументов я физически не способен вам отказать. В конце концов, в квартиру позвонили, и на пороге появился запоздавший доставщик пиццы, про которого я, честно говоря, уже и забыл. Девчонки пошли его встречать. Нико не смотрел на меня и продолжал держать руку под столом. Я решил, что это хороший момент, чтобы убедиться, что Нико не пытается строить из себя крутого парня, которому всё ни по чём. — Ты точно в порядке? — строго уточнил я, садясь за стойку напротив него. — Не как в прошлый раз? — Как в прошлый раз? — прищурившись, повторил он, подняв на меня взгляд. В его глазах через мгновение отразилось понимание. — Нет. Не как в прошлый раз. — Ты врёшь. — Может быть. Но даже если так, то это всего лишь мелочь. Зачем портить им настроение? Стоит признать, что он становился просто невыносимым в такие моменты. — Послушай. Когда я пытался победить Калипсо, я чуть не остался без костей. Они тогда высыпали на меня весь лёд, что был в морозилке, и всё это закончилось тем, что мы кидались друг в друга подтаявшим льдом, как снежками. Ты не можешь вечно быть удобным и не портить никому настроение. Тем более, как видишь, иногда это бывает весело. Иногда слабости, знаешь... даже сближают. Нико не выглядел впечатлённым. Мрачно хмыкнул. — Хорошо. Ты хотел дать мне амброзию? Так давай. — «Спасибо, Перси, я всё уяснил. Твоя речь тронула меня до глубины души. Пожалуйста, не мог бы ты дать мне амброзию?» Вот это определённо было зря. Когда я злюсь, я говорю слишком много. Слишком много того, что можно неправильно понять, или обернуть против меня или в случае Нико просто... извратить. Он гаденько ухмыльнулся и, опираясь здоровой рукой на барную стойку, нагнулся ко мне. Медленно перевёл взгляд с моих глаз на рот. С большим трудом я не дёрнулся назад и ничем не выказал своего замешательства, хотя сердце у меня зашалило. — Пожалуйста, Перси, — низко, в равной степени и с искушением, и с мольбой прошептал он мне в губы. — Парни, тут у нас пицца за счёт заведения из-за задержки! — прикрикнула Рэйчел в коридоре. — Какую брать: «Карбонару» или «Маринару»? — Карбонару! — прикрикнули мы в унисон с Нико, который повернул головой в сторону коридора. — Ещё и напитки! Улёт! Таким образом, Рэйчел в очередной, уже неисчислимый раз стала моей спасительницей. Нико, поняв, что момент упущен, оторвался от меня и принял приличное положение и вид. Почти сразу же появилась Калипсо с четырьмя коробками пиццы и несколькими бутылками спрайта и колы. Я помог ей поставить их на столешницу кухонного гарнитура — там уже подоспела Рэйчел и принялась резать пиццу, запрещая нам к ней даже приближаться, потому что мы ничего не понимали и это была самая важная часть (наверняка, она просто выбирала себе самые вкусные куски, потому что едва мы приступили к еде, она сразу сказала, какие куски принадлежат ей). Калипсо тем временем увлечённо следила за этими махинациями и разливала напитки. Мы с Нико продолжали сидеть за барной стойкой. Он так и не поднимал руки. Если девчонки заметят, что он внезапно стал левшой, то им не составит никакого труда сопоставить два и два. Подумав немного, я достал из кармана небольшой кусочек амброзии — буквально на один укус — и коснулся ноги Нико своей. Он перевёл на меня вопрошающий взгляд. Тогда я мимолётно глянул на занятых девчонок и протянул ему под столом амброзию, ткнув её в тыльную сторону его здоровой ладони. Как будто извиняясь и благодаря, он опустил взгляд, задержал свои прохладные пальцы на моих, нежно скользнув по костяшкам, прежде чем забрать амброзию. «Придурок», — с невольной улыбкой подумал я. Ужин прошёл задорно и без проблем. После кучи кусков пиццы мне нужно было проветриться, поэтому я вышел на террасу. Только я озвучил своё намерение, как Рэйчел утянула Нико играть в «Мортал Комбат». Небо уже вызвездило. На прохладном ветру шуршали крупные кипарисы, которые Рэйчел посадила вместе с Калипсо и мной в кадки у каждого шезлонга. Я опёрся локтями на перила террасы. В этом районе и на такой высоте Нью-Йорк казался лишь отражением звёзд и комет, пролетающих по небу. Через пару минут я услышал, как тихо открылась и закрылась стеклянная дверь за моей спиной. Шаги, приближающиеся ко мне, были лёгкими и неспешными. — Как тебе? Три года прошло, — выдохнул я, не отрывая взгляда от ночного города. — Мне всё нравится, — призналась Калипсо, вставая по мою левую руку и кладя свои тонкие пальцы на перила. — Не та сказка, которую я себе представляла, но, может быть, хватит с меня сказок про принцесс, заточённых в прекрасных замках. Эта жизнь такая, какая она есть. И я возьму от неё всё, что она сможет мне предложить. — Я рад за тебя. Правда. То есть, после того как ты решила покинуть лагерь, я всё ждал, что ты обозлишься на несправедливость, политиков и барахлящий интернет, но... ты не сделала этого. Это удивительно, — усмехнулся я. — Лагерь Полукровок и Огигия похожи друг на друга. Теплицы посреди дикого сада. Я не могла оставаться там дольше положенного. Ты счастлив, Перси? Я повернул головой, и она внимательно, проницательно посмотрела на меня. Выражение её лица подсказывало мне, что она не настаивает на ответе, но ей есть что мне сказать. Чем дольше она смотрела на меня, тем явственнее в уголках её губ зарождалась улыбка. — Не знаю. Я не думал об этом. Почему ты спрашиваешь? — Ты счастлив. Ты не перестаёшь улыбаться даже тогда, когда рядом никого нет. Моя улыбка дрогнула. Вместо того чтобы порадовать, эта новость подняла во мне волну усталого раздражения. Почему все так уверены в том, что я чувствую, когда я сам ни в чём не уверен? Я вздохнул. — Может, я просто придумал, как уделать Рэйчел в следующем раунде? Или у меня крыша поехала? Кто знает наверняка, что творится у меня в башке. На губах Калипсо расцвела улыбка, которая могла бы лечить души. — Мне бы очень хотелось, чтобы в этот раз я оказалась права.