Мертвые вороны

Я видел, как умирает то, во что я верил…

Ежедневный пророк. Статья: Сможем ли мы это пережить? 1997 год.

      Крупные снежинки плотно кружились в вальсе за окном класса. Небо, затянутое светло-серыми оттенками, больше не дарило солнечных лучей. Зима основательно взялась отстаивать свои права посреди ноября. Жизнь замерзала везде, но Драко чувствовал лишь детский трепет и прирученную годами любовь к холоду. Он мечтал замерзнуть так же, как все вокруг, но голова работала лучше, кожа становилась еще бледнее, обрастая панцирем, а сердце приходило в покой.       Впереди сидящая парочка жалась друг к другу, словно в классе могло быть настолько холодно, и Драко невольно вспомнил об Астории. Она сидела в ряде слева от него за второй от доски партой. Ее принадлежности лежали в идеальном порядке, ее волосы были заплетены в косу, сама она ни разу не удостоила его взглядом. Драко выдохнул через нос и заставил себя слушать лекцию от мадам Вилар, которая почему-то в этот раз была менее обаятельна, чем в день знакомства. — Эти цветки имеют желтый окрас, с едва заметными лиловыми линиями, — ее голос был тревожен, механически воспроизводя материал, а мысли — далеки от происходящего. — Однако, несмотря на несерьезность внешнего вида, обладают довольно мощным списком достоинств. В качестве основы для лекарственного зелья их используют чаще всего, и зелье это лечит абсолютно все, кроме смертельного проклятья. Конечно же, если вовремя его применить, что для многих ран и проклятий практически невозможно предугадать, потому что зелье готовится больше суток, цветок найти очень непросто, а смертельные раны забирают жертв значительно скорее.       В кабинете стояла осязаемая тишина. Драко не мог знать наверняка, отчего все были так внимательны, но догадывался, что слухи о резне расползлись по всей школе. То незнание, которому он завидовал несколько недель назад, по сути, было лишь мыльным пузырем, лопнувшим и оголившим давние страхи каждого, кто прошел через войну.       Блейз сидел ровно, положив обе руки на стол. На его лице было блаженное спокойствие, и глаза его смотрели абсолютно в никуда. Панси держала осанку, но позволила себе подпереть левым кулаком подбородок, словно не в ее власти было удержать собственную голову. В отличие от Блейза, который мог бы дословно запомнить сегодняшний день, когда Панси не вникала в происходящее, она отключалась совсем. Радужки ее глаз, Драко был уверен, сейчас прикрыты сверху, а до нижнего века и вовсе не достают: ее скучающий взгляд.       Грейнджер хмурилась, явно не соглашаясь с тем, что говорит профессор. Ну еще бы, — про себя усмехнулся Драко. Хмуриться ей очень шло. Он не помнит, когда именно подметил этот факт и еще с десяток таких же. Не следил же он за ней, в самом деле, просто в его глаза это бросалось, норовя быть запечатленным навек. Грейнджер заерзала на месте, словно почувствовав, как на нее смотрят, и оглянулась. Естественно, Драко не поспешил спрятать взгляд, он даже почувствовал какое-то болезненное желание взглянуть в ее глаза, чтобы она знала, что это именно он наблюдает за ней. Ее глаза врезались в его, она резко вдохнула, словно до этого не могла дышать, и тут же опустила взгляд вниз, хотя не стала отворачиваться. Ее веки отчаянно боролись с глазами, желающими снова взглянуть на слизеринца. В ее мыслях явно что-то произошло, и Драко понятия не имел что, но она развернулась, подняла руку вверх и вылетела из кабинета, словно преследуемая тысячей фурий. И пока рука Блейза не схватила его за рукав и не дернула сесть обратно, Драко не заметил, что вскочил следом за ней, как только она пронеслась мимо него. Драко обнаружил, что вовсе не Блейз удивленно глядит на него, — о нет, этот поганец, кажется, все знал заранее, — на него глядела Панси, опешив и не скрывая своего возмущения, она тихонько прошипела: — Не. может. быть! — Я не буду это объяснять, — спешно ответил Драко, прикидывая, насколько странным это все было. — Позволь узнать почему? — Блейз наконец посмотрел на друга и отпустил его руку. — А что тут объяснять? — Да пожалуй, все, — брови Панси полезли наверх. — Я не запер свою спальню в башне, — вздохнув, начал Драко, — она слишком странно на меня посмотрела, прежде чем убежать. Вдруг она сопоставила мое состояние той ночью с резней и побежала искать улики в моей комнате? — Какие, к дьяволу, улики? — «К Мерлину», дорогая, будь менее маглоподобной, молю, — Блейз устало потер переносицу, понимая, что в этот раз мог ошибиться в мотивах такого неуместного поведения Драко. — Хорошо, — Панси беззвучно цокнула на замечание Блейза и продолжила подозрительно глядеть на Драко. — Что в твоей комнате может указать на причастность к происшествию? — Откуда мне знать? Но я не хочу, чтобы она у меня рылась, и уж тем более не хочу, чтобы что-то нашла. Потому что она не Астория, она сдаст нас с потрохами. — Чаще себе повторяй это, — язвительно заметил Блейз, отчего Драко фыркнул, намереваясь что-нибудь гаденькое бросить следом, а Панси нахмурилась. — Может, Слизерин будет любезен рассказать нам всем легенду о цветах Адейи? — сердитый голос Вилар запечатал желчь на языке Драко, рвавшуюся в ответ на колкость друга. — Нет, мистер Забини, опустите руку, от вас я ответ не приму. Как насчет мисс Паркинсон?       Кажется, Женевьев изучила их чуть лучше, чем они думали. Уровень отвлеченности Панси: когда она тебя не слушает — она тебя не слушает. Весь факультет понурил головы, заранее зная, что потерял очки. Однако Драко заметил взгляд Тео на Панси. Этот взгляд верил в нее. Драко стало стыдно, ведь он не думал, что Панси вообще слушала урок. — Адейя была ведьмой, влюбившейся и связавшей свою жизнь с оборотнем. Что было бы весьма неуместно и странно даже сейчас, в век нахальства и вседозволенности, — Панси, к удивлению Блейза и Драко, начала пересказ со слов преподавателя, однако в манере точно поясняющей, насколько ей это претит. — Он терял свою человечность, не умея себя контролировать. Со временем, — о удивление, — ей пришлось его убить, потому что он начал нападать на своих же детей. Это не было прощено его родителями, которые развернули охоту на Адейю, что не может не обескураживать — почему вдруг? Бежать ей было некуда, потому что ее семья отказалась от нее, когда она выбрала оборотня. Чудесные родители, хочу заметить. — Черные брови Панси то взлетали, то падали вниз, а глаза сужались, акцентируя, как именно это всё бредово даже в качестве мифа. — Дети Адейи были растерзаны стаей ее любимого, сама она, не найдя сил жить дальше, прокляла свой род и род оборотней на вечную войну. О чем вскоре пожалела, но вернуть проклятие нельзя, поэтому, чтобы в войне друг с другом у возлюбленных был шанс на спасение, она создала цветки, которые самовлюбленно назвала своим именем. Милейшая барышня. И лучшим решением для нее замаячило самоубийство, кое она совершила, прыгнув со скалы, что ужасно нелепо, учитывая массу иных способов, сохраняющих достоинство. Ничего не упустила? Ах да, — ямочки на щеках Панси были совершенно наигранными, но Драко с Блейзом улыбнулись тоже, понимая количество иронии, пущенной в расход. — Все события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны. — Прошу прощения?       Сказать откровенно, этой отсылки никто не понял, кроме Тео Нотта и Гарри Поттера. Последний даже громко хохотнул, чем вызвал недовольство остальных слизеринцев, которые тут же набросились на него, даже не осознавая, что именно они отстаивают. — Заткнись, Гойл, твой мозг от усердия начинает вытекать из носа! — грубо заговорил Рон, не желая, чтобы слизеринцы пользовались добротой лучшего друга, но Поттер тоже сегодня был не в духе. — Рон, позволь ему насладиться собственным мнением, — деланно любезно сообщил Гарри, — на моей памяти это первый раз, когда он открыл рот без указки Малфоя. — Меня в это даже впутывать не надо, — заспешил Драко ринуться в бой, совершенно точно понимая бессмысленность спора. — Кто бы сомневался, мистер «я слишком хорош для этого»! — сегодня каждый хотел вступить в конфликт. — Верно подмечено, Томас! — брови Драко полетели наверх одна за другой, намекая, где ошибся Дин Томас. — Это уже нужно лечить, Малфой, — заметила Лаванда Браун. — Что именно, милочка? — Твое неоправданное самолюбие. — Брось, Лав, он даже может сам отравиться от своей желчи, дай ему время, — невесело усмехнулся Рон. — Уизел с каких пор ты знаешь так много интересных слов? — Блейз тут же поспешил напомнить, что ядовит не один только Малфой. — Ты говорящий? Я неприятно удивлен! — Рон не заставил ждать своего ответа. — Забыл, Рон? Они все ручные, когда Малфой решает открыть рот, — Дин Томас всегда был красив, а теперь благодаря своей храбрости и красноречию ловил слегка влюбленные взгляды даже со змеиного факультета. — А тебе, может, пора его закрыть? — спокойный голос Панси был настолько ледяным, что парнишка тут же растерял слова, безмолвно таращась на однокурсницу. Тео довольно хмыкнул. — Ну хватит! — тишиной воспользовалась злющая Женевьев. — С какой стати вы все решили, что можете дискутировать на тему, не относящуюся к уроку зелий, в моем классе? Как с таким отношением вы выиграли войну, навеки останется загадкой.       Весь класс притих, в основном оскорбленный столь неприятным замечанием. Болтовня в классе могла ли определять то, кем они были на войне? А война могла навсегда определить, кем они должны стать? — При всем уважении, мадемуазель Вилар, вы, будучи абсолютно далекой от войны, не имеете никакого морального права упрекать нас за то, кем мы стали на ней! — твердый голос Лаванды Браун хлестнул каждого по щекам, призывая к трезвой оценке реальности, и класс снова загудел, соглашаясь с однокурсницей. — Вы правы, мы стали грубее, но некоторые были такими всегда. И никакая война, никакая потеря и никакая любовь уже не способны их исцелить. И я выражу общее мнение, если скажу то, о чем думают все, — она развернулась на слизеринские столы, — вам тут не рады. Из-за вас и таких, как ваши семьи, нам пришлось похоронить наших любимых и родных. Не знаю, кем вы все себя возомнили, но вы здесь только потому, что к вам проявили сострадание, которого вы недостойны!       Эти снова заставили замолчать весь класс. Гриффиндорцы опешили от такого откровения вечно веселой Лаванды. А слизеринцы пусть и остались сидеть с высоко поднятыми головами и наглым взглядом, но каждый из них услышал то, что они читали на лицах студентов каждый день. И каждый из них думал, что она вполне себе права. За этой бравадой великого самомнения они искусно прятали страшную тайну — именитый род и деньги не сделали из них злодеев, ими они стали сами. — Урок окончен, — тихим голосом оповестила мадемуазель Вилар, — покиньте все мой кабинет немедленно.       Профессор обессилено свалилась на стул, как только последний студент покинул класс. Впервые за всю свою жизнь она решила сдаться. Спасти этих детей — бредовая затея, и дело было не в одном только сорванном уроке.       Коридор был заполнен детьми с факультетскими флажками, которые выкрикивали девизы своих команд и имена особенно популярных игроков. Хогвартс превратился в шумный живой организм, наполненный азартом и радостью. Непроизвольно оказавшись в самом центре этого живого монстра, несущего их в направлении к полю, Драко и Блейз переглянулись и заулыбались, словно придумали самый злой план на свете. — Вы чего? — нахмурилась Панси, рукой оттесняя от себя болельщиков и морщась от количества людей, как от гнойной раны. — Погодите, вы забыли, что сегодня матч реванш? Даже я это помню! — Мы ведь размажем их кривые физиономии по всему полю! — ликовал Драко. — Они и так выглядят, словно их размазало по всей округе, — хохотнул Блейз. — Я выбью Уизли из ворот. — А я всю дурь из Поттера! — Гарри и Рон не виноваты, что мы с вами очень плохие ребята, — Панси насмешливо потрепала их по щекам. — Ладно, обещаю ненавидеть гриффиндорцев сильнее обычного, даже выучу пару кричалок. — Великолепный план, мисс Паркинсон, — строго заметила Минерва Макгонагалл. — Спортивный азарт, — улыбнулась Панси. — Не сомневаюсь, — вздернутые уголки губ директора вряд ли можно было принять за улыбку. — Мистер Малфой, задержитесь на пару слов. — Конечно, директор, — кивнул староста. Двое друзей удалились, как и гудящая толпа. Вокруг снова стало спокойнее. Драко было подумал, что Вилар доложила о происшедшем в классе. Он должен был подавить конфликт, а не потворствовать его разжиганию. Однако было приятно снова вернуться в эти безобидные перепалки. Ровно до того момента, пока Лаванда не сказала правду. — Мистер Малфой, — начала Минерва после долгого пристального взгляда, — мы не договорили в то утро, и я полагаю, тема была достаточно серьезной.       У старухи хорошая память, подумал Драко. Как и подумал о том, что этот вопрос рано или поздно всплывет между ними. Удачная ложь — чаще всего старая правда. — Верно, — кивнул Драко, — я хотел принести свои искренние извинения, — Минерва нахмурилась, — вас вызывали в Министерство из-за моей необдуманной просьбы оставить дракона, сбежавшего из питомника. — Это все? — Да, профессор, — Драко завел руки за спину, сцепляя их. — Не стоит так переживать, извинения, конечно же, приняты. Займите свое место на поле и покажите игру лучше, чем ваше требовательное письмо в Министерство, которое просьбой назвать так и не решились. — Директор озорно улыбнулась и похлопала Драко по плечу. — На будущее, мистер Малфой, в Министерстве совершенно не знают значение слова «анонимно».       Гермиона отказывалась принимать факт побега, хоть причина и была ясна — Малфой. Почему она не смогла подавить все то, что знала о нем, и оно разом обрушилось на нее, совершенно понятно. Она рациональный человек с пределом эмоций. Сидеть там и смотреть на него, когда он как будто желал этого зрительного контакта, было выше ее способностей к стоицизму. Однако внутренний голосок мерзко пискнул: ты сбежала. Твердо решив никогда больше не убегать от него и подавив в себе детское желание встать перед ним и доказывать, что он не такой уж и «страшный», Гермиона успокоилась. Да, она более не ненавидела его, но это совершенно не значило, что теперь он мог иметь хоть какое-то место в ее жизни. Хотя он имел. Гермиона не станет врать себе. Драко Малфой имел значение для нее. Что-то падало от темечка к самым пяткам и по пути булькало в клапанах сердца, когда он был каким-то «особенным» в проявлении к ней. Гермиона не дура. Она замечает, что в его глазах тоже что-то меняется, когда он смотрит на нее. Вопрос в том — хорошо ли это и хорошее ли это.       Трибуны взвыли, и Гермиона, вздрогнув от шума, на автомате начала аплодировать, и это рассмешило ее. Как легко ее сбить с толку отныне. Самодовольным слизеринцам или самой неинтересной на свете игрой. Вокруг все рухнуло в азарт. Однако ни крики толпы, ни запах закусок, ни снег, беспрерывно покрывающий стадион, не могли затмить появление Панси Паркинсон. На мгновение все замерло, наблюдая, где приземлится зеленый шарф. Она села рядом с Гермионой, без интереса разглядывая игру. — Я думаю, только ты и я ненавидим этот пробел божьего милосердия, — Панси протянула Гермионе куски вяленого мяса в картонной упаковке, чем поразила ее, однако от предложенного староста не отказалась. — Это небезопасно в такой снегопад, вдруг кто-то покалечится, — в знак согласия Гермиона качнула головой и откусила от маленького ломтика вяленого мяса, который оказался весьма пикантным. — Ты такая невероятно милая, когда переживаешь за Драко, — Панси вздернула носиком ухмыляясь. — Я уж было подумала, что мы прошли этот эпизод твоей ревности, — не осталась в долгу Гермиона. — Ах, милая Герм, — ямочки на щеках Панси и правда рисовали сострадание, когда она смотрела на собеседницу. — Самое страшное — это любовь к врагу, слышала такую теорию? Я расскажу тебе. — Панси закрутила руки в узел на груди, переводя взгляд на игру, глаза ее выхватили Драко и принялись наблюдать за ним, невольно заставляя Гермиону делать тоже самое. — Ты можешь ненавидеть кого угодно и очень сильно, но стоит только испытать сострадание к объекту ненависти, как обратного пути нет. Да, ты будешь уверять себя, что сострадание нормально, ведь ты хороший человек, но врагами не становятся в один миг, а до этого первого раза ты ни разу не сострадала ему. Потом ты вдруг понимаешь, что отыскал для врага понимание в своем сердце. Ты еще не знаешь, но ты уже себя предала. А затем ты проявляешь участие к врагу, и не дай бог, он ответит на этот жест добротой, — неожиданный щелчок пальцев у самого уха огорошил Гермиону, и она взглянула на Панси. — И ты влюбилась. Ты думаешь, это произошло так быстро, но это не так, эта мысль о щелчке жила в тебе задолго до доброты и сострадания. Ты долго поднимала руку, складывала пальцы и решалась, прежде чем прозвучал этот звук щелчка, который ты приняла за истинный сиюминутный порыв. Ты любила врага всегда. — Ты ведь правда уверена в том, что я влюблена в него, — широкая и искренняя улыбка Гермионы развеяла всякие иллюзии Панси. Слизеринцы не улыбались так лучезарно на публике, и это умение ее всегда подкупало и нервировало одновременно. — Не уверена, — призналась Паркинсон, — просто иногда ты так смотришь на Драко… — Я смотрю на всех вас, — староста прикрыла глаза и перевела дыхание, как делала всегда, когда собиралась сказать длинную речь. — Мне нравится верить, что вы лучше, чем показываете. И благодаря тебе я это знаю. А еще потому, что Блейз и Драко души в тебе не чают, а у злых людей не бывает любимчиков. Мне нравится то, как они заставляют тебя улыбаться, — Гермиона приложила правый палец к своей щеке, а затем пожала плечами. — Словно, если ты улыбнешься, любая беда обойдет их стороной. Не знаю, почему вы продолжаете делать вид, что вы злее Волдеморта, но, по твоей логике, я люблю вас всех. — Смотри матч и не раздражай меня своей необоснованной добротой, — фыркнула Панси совсем без зла, уже расплываясь в улыбке, — иначе я не буду делиться мясом. — Ты ешь вяленое мясо, уму непостижимо! И сидишь на трибуне врагов. — Куда вам до врагов, — Панси закатила артистично глаза, — я просто пришла деморализовать тебя и твое увлечение слизеринской командой. Перестань улыбаться и жуй свое мясо!       Обе обратили взгляды к игре, однако Гермиона смотрела на игроков в воздухе, а Панси глядела на темные кудри на земле. Он поднял голову вверх и посмотрел прямо в сторону Панси, и она улыбнулась ему, хоть понимала, что он вряд ли ее видит. Она-то еле различала его лицо. Тео был в числе запасных, его еще не выпускали на ближайшие игры, несмотря на то, что он уже тренировался. Особо он и не горел желанием, по крайней мере по виду. — Не пойму никак, как ты можешь быть влюблена в Драко, — вздохнула Гермиона, словно не первый день ломает себе голову этим вопросом. — Не думаю, что я еще влюблена в него.       Но тихий ответ Панси потонул в безумном крике диктора и воплях толпы — Гарри Поттер поймал снитч! Гермиона принялась стоя аплодировать, и ее улыбка превратилась в смех от того, что Гарри, удерживая губами снитч за крылышко и стряхивая невидимую пыль с плеч, пролетел на метле мимо злого Малфоя. Рон сидел на кольце, свесив ноги и приложив ладонь к уху, тем самым как бы говоря: громче, народ, вас не слышно. — Ну и кто тут показушник, — Панси хмыкнула и, не попрощавшись, ушла с трибун.       Гермиона, не дожидаясь ажиотажа, свойственного окончанию игры, тоже поднялась с места, направляясь к менее проходимым коридорам. Сейчас все ринутся в гостиные или к подтрибунным помещениям, чтобы вдоволь обсудить игру. В сторону библиотеки мало кто пойдет. Никто, кроме Гермионы. Годами заученная схема. Однако в этот раз были изменения. Гермиона заметила Асторию, которая кого-то ждала с трибун. Жилки на шее слизеринки вытянулись, и Гермиона проследила за взглядом — Драко Малфой. Не его она ждала. Он вышел из-под трибун и остановился, увидев Асторию, затем решительно сделал пару шагов к ней, но девушка развернулась и ушла. Драко не казался удивленным, но ему определенно было неприятно произошедшее. Гермиона не понимала причину такого поведения. Еще недавно Астория не могла перестать улыбаться рядом с Драко, а теперь не позволила ему даже подойти. Гриффиндорка стояла словно припаянная к месту, не желая быть замеченной. Сцена слишком личная. Сама бы она не захотела, чтобы кто-то так подглядел за ней, да и не стала бы подглядывать. Ей вдруг стало нестерпимо грустно за Драко. Он выглядел таким покинутым и одиноким, в квиддичной форме, мокрый от снега и с раскрасневшимися то ли от игры, то ли от холода щеками. Гермионе захотелось сделать для него что-нибудь доброе. Всегда так было, когда ее друзья унывали. Однако то были друзья, а это пусть и несчастный, но Драко Малфой. Разве он заслужил сострадание? Но ее сердце сострадало без спроса. — Тебя заколдовали конфундусом? — обеспокоенное лицо Рона предстало перед Гермионой. — Нет, — поспешила она его успокоить. — Наша мисс староста задумалась о вечном и далеком, — стягивая с рук перчатки, сказал Нотт. — Здравствуй, Тео, — Гермиона дружелюбно улыбнулась, когда Нотт пробубнил что-то про ее строгое приветствие, а Рон посоветовал ему заткнуть рот собственной метлой. — Никак не привыкну к тому, что вы двое ходите вместе. — И не стоит, — отрезал Рон, — только представь, я должен сопроводить его к мадам Помфри. — Зачем? — Гермиона наспех оглядела Тео, уверенная, что не видела его на поле. — После каждой игры должен, — буркнул недовольно Рон, — а ведь он даже не играл! Я мог бы сейчас праздновать в гостиной, а вместо этого, — Рон махнул на Тео, словно тот был предметом интерьера. Однако Нотт не обиделся, а очень мило улыбнулся. — Не дуйся, Рон, вряд ли это надолго, — Гермиона сочувственно улыбнулась. — Бьюсь об заклад, — Тео кивал, очевидно веря сам себе, — Рональд очень жалеет, что меня как-нибудь случайно не убили на игре. — Не об этом я жалею, — признался Рон. — О том, что я тебя так и не поцеловал? — Строго говоря, это тебя целовали остальные, отчего я очень сильно тебе сострадаю, но нет, — Рон был раздражен, а Гермиона и Тео, напротив, веселели с каждой секундой. — Жалею, что схлопотал себе наказание, которое привело меня на перрон в тот день. — Уизли, бойся своих слов, однажды, когда мой молодой труп погребут под землю, ты будешь чудовищно сожалеть, — Гермиона успела подумать, что все слизеринцы слишком мрачные, однако Тео добавил, — что той ночью ты так и не попробовал вкус моих прекрасных губ. — О, — Гермиона хотела расхохотаться от реакции Рона. Он сморщился, словно съел лимон, и глядел на Тео, борясь с собой, чтобы не треснуть его. — Я бы так хотел тебя ударить, — подтвердил Рон мысли Гермионы, — чтобы была достойная причина беспокоить мадам Помфри. — Абьюз — это форма страсти? — наглый взгляд Тео веселил Гермиону. Гарри был прав, Тео Нотт благотворно влиял на Рона. Их Рона, которого сами они не могли растрясти после войны. Гермиона почувствовала благодарность к Тео.       А вот чувства Драко, наблюдавшего эту картину, совершенно нельзя было назвать светлыми. Он видел, как Тео ладил со всеми, даже с Уизелом. Смотрел, как это рыжее недоразумение притворно злится. Как Гермиона улыбалась, но что хуже хмурилась! Хмурилась она чаще всего из-за Драко, и он почувствовал укол неоправданной ревности. Драко, наблюдая за Гермионой и Тео, подумал: о нет, только не снова. И худшим было не почувствовать ревность, а именно это «снова». Разве оно имело место быть?       Проигранный матч все еще отдавался недовольством в себе, несмотря на те проблемы, которые подрывали спокойный ум. Блейз мучился который день от неизвестности. Молчание Последователей не могло хорошо закончиться. Для них троих точно. Что-то было не так, и Блейз это чувствовал. Чем больше дней проходило, тем больше он впадал в отчаяние. Драко и Панси совершенно решили позабыть, что Последователи существуют. Словно не беспокоились о том, что бывает после затишья. Какими бы серьезными они ни пытались казаться, проблема, которой нет сейчас, это не проблема для них вовсе. Так было всю жизнь. И Блейз не рассчитывал на перемены, поэтому сидел в библиотеке и пытался найти ответы. Если был шанс, пусть мизерный, спасти Драко и Панси, он здесь готов заночевать. В библиотеке было тепло. Некоторые места никогда не теряют уют, что бы ни происходило вокруг. Мадам Пинс ходила между рядов, приводя их в порядок. Она слабо хмыкала, прерывая свою тихую песню под нос, когда находила определенную книгу не на своем месте. Блейз не узнал мотив, да и, откровенно признать, особо не старался. Он пришел сюда сразу после матча, намереваясь лучше изучить метки и их действие. Блейз не терял надежду избавиться от нее.       И кое-что выбивалось из скучных оттенков библиотеки. Джиневра Уизли была уверена, что подкрадется незаметно. Блейз видел это по ее веселому лицу. Конечно, он собирался не допустить этого счастья. — Здравствуй, Огонек, — его губы помимо воли растянулись в улыбке, когда она застыла сначала в удивлении, а потом выпрямилась с недовольной миной, — застать врасплох змею? Так себе план, между нами говоря. — Я просто хотела тебя развеселить, — она пожала плечами. — Как видишь, тебе удалось, — Блейз обратил взор в книгу. — Ты любишь это место, — Джинни неопределенно махнула в сторону стола, за которым устроился слизеринец, — всегда здесь. — Надеюсь, ты так же четко заметила, что сижу я всегда один, — Блейз оторвался от книги и теперь глядел на Джинни неприятным, почти вражеским взглядом. — В числе прочего я люблю одиночество. — Я просто пришла за книгой, наблюдательный ты наш змееныш, — Джинни подняла руку, в которой держала книгу. — Я что, по-твоему, одна из твоих жалких фанаток? Ты выглядел расстроенным, я проявила участие. Хочешь и дальше быть козлом, удачи! — Она развернулась, чтобы уйти, а потом все же обернулась, явно намереваясь одними только словами разорвать Забини на жалкие куски интеллигенции и занудства, которыми он очевидно очень гордился. — Знаешь, что интереснее всего? То, что все вокруг стараются, а вы нет. Хотя нужнее это вам! И вообще… — Я прошу прощения, — Блейз прервал поток ее слов, потому что знал, что слизеринцы, и он в частности, уже перешли все допустимые границы. Джинни абсолютно имела право на этот гнев. — Просто я сейчас занят чем-то действительно важным. От этого зависит буквально все. И я хочу справиться.       Джиневра легко сменила гнев на милость, словно бы ждала, пока он сдастся. В ее парадигме реальности вырывался из общего сюжета всегда один лишь Гарри. Остальных было легко предугадать. Пока не появились эти «наглые приспособленцы», как их называли в газетах. Но когда кого-то долго изучаешь, даже Гарри Поттер становится предугадываемым. И Блейз стал. Потому что Блейза кое-что объединяло со всеми, кто окружал Джинни, — он был чем-то в ней очарован, а значит, будет уступать. Неважно, на что именно покупались люди: упрямство, жизнелюбие, амбициозность. И сдавались далеко не из слабости или влюбленности. Так было всю жизнь Джинни, она могла убедить кого угодно в чем угодно. Она сжалилась над Забини: — Говорят, я неплохой человек, — Джинни коротко улыбнулась, поджимая губы, — хочу, чтобы ты знал, что можешь рассказать мне. — Не могу.       Блейз вынес приговор. Она была особенной все еще, но она была чужой. Он не мог ей доверить ничего. Пожалуй, и она это понимала. Просто не догадывалась, каких масштабов тайна от нее ускользала. Даже ее волосы слишком яркие для мира, в котором он живет. Она слишком задиристо смеется, слишком упоительно рассказывает о простых вещах, слишком злится. Чересчур цветная. Его душе не вынести столько цветов, что так ослепительно светятся. Джинни не стала спорить и оставила его в одиночестве. Блейз уткнулся в книгу, словно и не вел беседу секундой ранее. В книге подробно описывались обеты и связки, но надеяться найти «управление меткой одним человеком» Блейз уже не мог. Вместо этого он решил поискать способы избавления от черной метки и не чурался никаких способов, поэтому рассматривал даже маховик времени, который был утерян или уничтожен. Блейз начинал злиться. Находить выходы там, где их нет, ему нравилось, но не тогда, когда от этого зависели двое единственных людей, которых он любил. Потерять Драко будет все равно что отрезать себе половину тела. Драко был свидетелем его слабостей и хранителем его тайн. Драко ощущался как приезд домой будучи ребенком, и потерять дом — значит потерять чувство, будто тебе есть куда вернуться. Драко был его лучшим другом со дня, как Блейз себя помнит, и этот день — лучший в его жизни. Панси ощущалась как счастье. Панси была его сердцем, его чувствами, его лучшей частью. Потерять ее… Это совершенно невозможно представить. Потерять ее — значит навеки потерять себя, лишиться радости и праздника. Потерять Панси все равно что умереть самому. В дальнейшем не будет смысла. А пережить их двоих — это Ад на Земле. И Блейз никогда не будет к этому готов. Всю жизнь он думал, что умрет раньше них и это будет правильно. Он никогда не задумывался, будет ли им так же сильно больно от его потери, так же невыносимо, но всегда, размышляя о смерти, он надеялся умереть раньше своих друзей. — Я думала, что вы все сейчас разрабатываете план по срыву вечеринки Гриффиндора, — Гермиона коротко улыбнулась и отвела прядь от лица. — Хотела бы я сказать, что мне жаль, что вы проиграли, но мне совершенно не жаль, что выиграли мы. — Не злорадство ли я слышу в этом вежливом тоне, госпожа староста? — Блейз улыбнулся. Гермиона приходилась ему по душе. В чем-то похожая на него, она должна была этой схожестью раздражать, но он находил ее любопытной. Особенно зная о чувствах Драко к ней. Драко был весьма скуп на благородные и светлые чувства к людям. Особенно такие сложные, как к ней. — Ты часто понимаешь меня превратно, — ухмыльнулась Гермиона, — боюсь, в этот раз, ты прав.       Блейз негромко хохотнул, опустив голову. Книгу он закрыл, как только взглянул на ее страницы. Не стоило давать старосте поводов для расспросов. — Я хочу кое о чем спросить, Блейз, — Забини поднял голову, удивляясь тому, как предсказал ее, но, очевидно, Гермиона приняла этот взгляд за тотальный отказ, поэтому поспешила добавить, — если ты найдешь приемлемым задавать тебе такие вопросы. — Я буду немного невежлив и опережу тебя, с твоего позволения, — Гермиона кивнула. — Откуда столько доброты? — В каком смысле? — Брось, Грейнджер, твои друзья точно тебе рассказали о произошедшем в классе, — Блейз опустил книгу в кресло, между своим правым бедром и подлокотником, надежно скрывая ее от глаз старосты. — Вы ведь все недолюбливаете нас. Так почему ты так добра? — Разве это плохо? — Это напоминает лицемерие. — Мы не такие уж хорошие, а вы не такие уж плохие, и возможно, нам всем просто пора это понять? — Гермиона села напротив Блейза и, в отличие от него, свою книгу она положила на стол, ничего не скрывая. — Я думаю, все хотят жить в мире, а вы все еще отгораживаетесь от этого. Ходите важно задрав нос, тем самым раздражаете даже тех, кто готов вас понять. — Да, — слабо кивнул Блейз, вспоминая разговор с Джинни, — думаю, ты ответила на мой вопрос. — Мы вовсе не враги. Мы уже видели настоящее зло и понимаем, что вы такие же дети, как и мы. Просто злючки. — Мы носим дорогую одежду и пьем элитный херес, Гермиона, — Блейз поднял брови, находя беседу с ней веселой, — думаю, мы заслужили нечто большее, чем определение «злючки». — Еще мне нравится ваше ужасно манерное чувство юмора, — призналась Гермиона, — не думаю, что достаточно его понимала, но частое общение с Драко дает свои плоды. — Блейз кивнул, соглашаясь. Гермиона осторожно перешла к тому, что заставило ее заговорить со слизеринцем. — О нем я и хотела спросить. В последнее время Драко выглядит очень, не знаю, не уверена, что у меня есть подходящее слово, — Гермиона взглянула на Блейза в поисках ответа, его лицо было предсказуемо непроницаемым. — Драко выглядит так, будто вся его жизнь закончилась. С ним что-то произошло, и я боюсь, что это сломало его. И я не знаю, может, есть что-то, что мы могли бы сделать, чтобы как-то помочь ему. — Почему ты о нем беспокоишься, Гермиона? — Блейз вдруг осознал, что история, тянувшаяся с, по крайней мере, третьего курса, входит в крутой вираж прямо на его глазах. — Честно? — Гермиона взглянула Блейзу в глаза. — Не думаю, что знаю ответ. — Ее веки упали, перекрывая Блейзу возможность увидеть правду в ее расширенных зрачках. Она вздохнула и снова взглянула на Блейза, словно сомневаясь, стоит ли объясняться. — Сначала Малфой был маленьким придурком, который портил жизнь в детстве, потом он вырос и должен был стать большей обузой, но наши проблемы росли с усиленной прогрессией, так что его выходки были так несущественны, что в итоге мы просто перестали его замечать. По крайней мере, мы с Роном. Потому что Гарри всегда знал, что с Малфоем что-то не так. А потом Драко стал абсолютно неинтересным и скучным, даже не доставал нас. Тогда я снова обратила на него внимание, но уже слишком поздно, ведь он убил Дамблдора и исчез из школы. — Блейзовская душа заледенела и ухнула в пропасть. Она знала! Гермиона Грейнджер знала, что это Драко убил Альбуса Дамблдора. Знала это достаточно долгое количество времени, чтобы смириться и вот так легко об этом говорить! Знала и ничего не делала с этой информацией. — А в ту ночь в Малфой Мэноре я была так поражена, тем что Драко не выдал нас, тем, что он пытался… спасти меня. Я подумала, что мы никогда не думали о нем ничего кроме того, что нам можно было увидеть, в то время как он изучал нас досконально. Мы вернулись в школу, и он все еще был скучным, но определенно в нем что-то изменилось. Я вижу это, когда он смотрит на меня. В первый раз я ощутила это, когда он подошел к кабинету директора с Макгонагалл. Драко не сказал ни слова, но я ощутила, что все изменилось. Он вдруг перестал быть надоедливым куском дерьма, который безмерно раздражал своей идиотской ухмылкой и снобизмом. И он… — Гермиона несколько раз обеспокоенно вдохнула, прежде чем сказать следующее, — Драко больше не ненавидит меня. И я не думаю, что причина во мне. Я думаю, сейчас он так разбит, что готов умереть, и ему не хватает сил даже на ненависть. — Ты думаешь, причина не в тебе, — Блейз усмехнулся и прямо взглянул на девушку. — Это интересно. — И почему же? — Разве ты тоже не ненавидела его? — Да, но… — Гермиона растерялась. — Но твоя ненависть всегда была лишь ответной реакцией на его агрессию, — Блейз откинулся в кресло, смерив Грейнджер коротким испытующим взглядом. — А ты хоть раз задумывалась, почему он тебя так ненавидит? — Из-за моей крови, — ответ, который она каждый раз получала, задавая себе этот вопрос, теперь сам прозвучал как вопрос. — Твоя кровь тут ни при чем, — парень отрицательно покачал головой, — думаешь, ты первая такая, кого он знал? Прошу тебя, у него поместье, кишащее десятками слуг из разных слоев общества. Он ненавидел тебя, потому что ты единственная пошатнула все, во что он верил.       Гермиона нахмурилась, а затем до нее дошел смысл сказанных слов и она удивилась. Блейз был откровенно заинтересован в ее физических реакциях, которые она не пыталась сдержать. Забини не привык к такому многообразию ни от кого, кроме Панси, и ему показалось, что у него зарябило в глазах. Он не смог бы отказать себе в удовольствии понаблюдать за этим потоком, к тому же все, что он говорил, было чистейшей правдой, вряд ли вредящей Драко, потому что слишком умная Гермиона однажды все равно бы это все поняла. А еще потому, что наконец этот неподъемный камень их старинных и двояких чувств сорвется с невыносимой высоты их гордости. — Драко думает, что его устои начали рушиться, когда одним запоминающимся летним вечерком Темный лорд арендовал их поместье. Он думает, что мучения и смерти, чьими свидетелями он, к несчастью, стал, развалили целостность семейных учений и обязательств, но… — Блейз посмотрел на девушку, чье лицо поразительно быстро менялось. Гермиона была сражена наповал. — По правде говоря, началом и концом всего была ты.       Гермиона открыла рот, явно намереваясь опровергнуть сказанное, а потом нахмурилась, закрыв его. Ее глаза лихорадочно забегали, но не глядели на Блейза. Она не сомневалась в правдивости того, что он говорит, по крайней мере, она знала, что Забини верит в сказанное. Но если копнуть глубже, если вернуться на многие годы назад, вспомнить их детьми — есть ли что-то, что от нее ускользнуло, когда она старательно ненавидела наследника чистокровной фамилии Малфой? Всегда ли он сам ее ненавидел? Быть может, он просто был мальчишкой, верящим в Санту, а она стала той самой злой теткой в торговом центре, которая сорвала бороду с фальшивого Санты? Но она сама была ребенком. Они были детьми, и теперь Гермиона не знала, ненавидели ли они друг друга по-настоящему. — Вы не пригласили нас на вечеринку, — заметил Блейз, поднимаясь с места, — принимаю это как личное оскорбление.       Блейз, вполне довольный проделанной работой, которая стала подкормкой для червяков сомнений в голове Гермионы, пошел ставить спрятанную книгу на место. Староста сидела неподвижно, настолько сильный эффект возымели мысли, зажженные внутри нее. Блейз улыбнулся и в привычной манере опустил голову, чтобы спрятать эту улыбку от мира. Снова белокурые локоны блеснули где-то на общей картине библиотеки. Блейз подхватил голову, и глаза его стали изучать окружение — книжные полки и напевы библиотекаря. Все как и прежде. Однако в очередной раз предполагать, что это обман зрения, он не мог. Не бывает стольких уловок против себя же. Он отчетливо помнил детали: волосы цвета слоновой кости; желтый свет ламп, отражающийся на отдельных волосках, выбитых из общего строя; то, как быстро эта девушка двигается и исчезает. На его курсе таких не было. К остальным он не имел привычки присматриваться. Твердо решив отыскать в столовой своего преследователя, Блейз двинулся к выходу из библиотеки. В последнюю секунду перед столкновением он поймал за локоть кого-то, кто даже не смотрел перед собой, и слегка отодвинул от себя. Белокурые пряди рассыпались по плечам, и волшебная палочка, выскользнувшая из волос, упала на пол. Бездонные глаза цвета спокойного чистого моря ошалело глядели на Блейза. Она попыталась что-то сказать, открыв пару раз накрашенные персиковым блеском губы, но безуспешно. — Дафна… — скорее констатация факта, ответ на последний вопрос в его голове.       Она выглядела испуганной, настолько, словно перед ней стояла сама тьма. Ее глаза бегали по лицу Забини, изучая его, будто вычисляя, насколько здесь опасно. Блейз тоже смотрел на нее внимательно, думая, зачем ей преследовать его. Его взгляд прошелся от белокурых локонов вдоль линии скул и изгибов шеи до ног, одной из которых она стояла на носке его правой туфли. Дафна проследила за взглядом Блейза и, зажмурившись, аккуратно убрала ногу. — Это было не специально, — Блейз почему-то помнил, что ее голос всегда был веселее, чем то, что прозвучало сейчас. — Что именно? — он гипнотизировал ее взглядом, заманивая в ловушку. Она сглотнула и обратила его внимание на руку, которой он все еще удерживал ее. Блейз улыбнулся одними уголками губ, наклонился к ней едва заметно и, отпуская ее локоть, мягко проговорил: — Мои глубочайшие извинения.       Дафна почти несущественно толкнула его от себя тыльной стороной ладони, показывая, насколько неуместен этот контакт, и, после того как Блейз сделал шаг назад, смерив его коротким взглядом, прошла мимо, на ходу отправляя книгу, которую доселе не заметил парень, на свою полку. Не преследовала она его вовсе, иначе так глупо не попалась бы. Просто маршруты, которые они выбирали, были схожими. В конце концов, они учатся в одной школе, а она не так уж и часто присутствовала в его поле зрения. Однако когда Блейз закрывал глаза, он видел желтые переливы света на ее волосах и твердо знал: не бывает совпадений в мире, в котором они живут теперь.       После осмотра мадам Помфри велела Тео пить больше воды и чаще выходить на свежий воздух, отчего парень улыбнулся и кивнул. Он и так каждую ночь сидит на покатой крыше одной из башен, пьет то, что можно при желании поджечь, и смотрит в пустоту. Строго говоря, вода же там тоже есть. А его проклятие души вряд ли спасут эти назначения. Жизнь уворачивалась из его хватки, и Тео больше не видел красоты. Он видел тьму даже в желании оправдать друзей. Это была слабость. Тео всегда презирал людей, не способных приложить усилий к своему счастью, ибо несчастным быть гораздо проще, а теперь сам позволял себе тонуть в одиночестве. Он встал со смотровой скамьи и потянулся. Какая теперь разница? Умирать тоже весело, просто по-другому. — Мадам Помфри, вы изумительны, — положа руку на сердце, сообщил Тео. — Вы еще тут? — в своей манере попрощалась женщина, но все же слегка улыбнулась.        Тео распахнул тяжелые двери медицинского крыла и легкой тенью выскользнул наружу. Там его ждал Рон Уизли, все еще в форме и все еще рассерженный, скрутив руки на груди. Нотта это позабавило. Как много энергии этот недотепа тратил на обычного слизеринского слизняка. Рон ни слова не сказав на добродушную улыбку Тео, закатил глаза и развернулся прочь — ему еще нужно было сопроводить его в слизеринские спальни. Нотт, громко хмыкнув и заведя руки за спину, последовал за гриффиндорцем. — Рональд, — Тео позвал его, зная, что тот ни за какие красоты и богатства мира не отзовется, — разве это молчаливое рабство обязательно? — Нотт, молю тебя, захлопнись, — слышно было, что Рон еле держится. — Ну пойдем на твою вечеринку, хочешь? — Тебя никто не приглашал. — А я сам себя приглашаю! Это ведь вполне свободная страна, мы можем наколдовать себе что угодно, так почему бы мне… — Почему бы тебе не замолчать хоть на одну минуту? — Рон резко остановился и развернулся к Тео, который тоже остановился за секунду до Уизли, прекрасно чувствуя, до какой кондиции его уже довел. — Знаешь, бывает, людям совершенно не до тебя. Бывает, что они сами по себе разозлились. Бывает, что они хотят отвлечься, а вместо этого должны сопровождать наглую физиономию, — на этом Тео сконфуженно прошептал «оу» и указал на себя, словно только сейчас понял, о ком речь. — Ради Мерлина! Ты просто клоун! — Да, Рональд, смирись. Жизнь не такая сложная и тяжелая, как ты о ней пыхтишь каждую минуту. Дерьмо случается. Это надо пережить и отпустить. Может, мы с тобой перестанем тут разгуливать, как реклама антидепрессантов «до» и «после»? — Тео двумя пальцами указал сначала на Рона, потом на себя. Привычка после сигарет — жестикулировать, будто они у тебя в руках. Курить захотелось тут же, и Тео не отказал себе в этом удовольствии. — Тут не курят, — буркнул Рон. — И кто же тебе это сказал? — Тео закурил. — Прекрати, Нотт, — от стены отлепилась худая фигурка Панси Паркинсон, с переплетенными змеями рук на груди, и подошла к парням. Взяла у Тео с губ сигарету и затянулась. — Рон не виноват, что мы козлы. Прости же его, Уизли, — ее слова были лишены сарказма, она говорила искренне. — Иногда мы любим переходить личные границы. Дальше я провожу его сама. Ты очевидно спешишь.       Рон тяжело вздохнул. Тео, скривив улыбку привычно влево, но не обнажая зубов, глядел на Панси, словно перед ним стояла скульптура ангела в предрассветных бликах. Панси в свою очередь снова затянулась и поднесла сигарету обратно к губам Нотта. Рон почувствовал себя лишним, да и откровенно раздражали они оба и все вокруг. Он ушел, не удосужившись попрощаться. — Ты его доводишь, — улыбнулась Панси.       Тео коснулся коротких волос девушки, крутя одну прядку между указательным и большим пальцами. Он следил за своим собственным движением, и оно его веселило. А может, веселило то, что Панси сказала. Может, то, что она курила. Может, то, что он заново ее узнавал и все равно влюблялся в нее. — Может быть, — промурлыкал Тео то ли ответом на ее слова, то ли на свои мысли и закусил губу, словно останавливая себя.       Панси смотрела на его ресницы, которые закрывали его черные глаза, неотрывно глядящие на ее волосы и собственные пальцы. На его руке был тот самый браслет. Ей захотелось, чтобы он коснулся ее шеи, и от этих мыслей пробежали мурашки. Тео заметил и глянул в ее глаза. Они были беспристрастны. — В коридоре холодно, птичка, — он улыбнулся, потушил недокуренную сигарету, взял ее руку в свою ладонь и пошел в сторону гостиной Слизерина.       Панси всегда знала, что Тео слишком красив. Красивее любого человека, которого она знала. А еще знала, что он умный, потому что мог держаться в любой беседе играючи: с преподавателями, с Драко и Блейзом, с Гермионой Грейнджер. Он уступал им в баллах лишь потому, что мог взять и не появиться на занятии. А еще Панси знала, что Тео добрый. Он всегда был настолько самодостаточным, что заметить его в тесной дружбе с кем-то было нельзя. И Тео был веселым. Но сегодня Панси поняла, что Тео Нотт увлекает ее физически. Ей хочется, чтобы он коснулся ее, чтобы он смотрел на нее. Панси вспомнилась ночь, когда она застукала Тео с какой-то девицей на лестнице одной из башен. Они практически лежали на ступенях, Тео нависал над когтевранкой, а она так вздыхала от его поцелуев, что они оба не заметили Паркинсон. После в голове Панси еще несколько раз всплывала эта картина: как одна его рука скользит от талии до груди, а вторая придерживает шею той девчонки, и его поцелуи спускаются от шеи вниз, где уже расстегиваются пуговицы школьной рубашки. А еще Панси помнит, что Тео всегда держался от нее на расстоянии. Это ее остановило, и Тео остановился тоже. Панси глядела на него, изучая. Тео открыл рот ляпнуть шутку, но в коридоре послышались голоса: — Откровенно говоря, милая Астория, это ведь не твое дело, — голосок Дафны был всегда с ноткой веселья. — Дафна, следи за языком.       Тео развернул Панси и дернул так, что они оба оказались за одной из колонн, скрывших их от сестер Гринграсс. В его нос хлынул запах кожи Панси и ее шампунь: ликер в шоколаде. Пьянило до дурноты. Он вдохнул полной грудью. Это было сумасшествие. Он был влюблен в Панси Паркинсон дольше, чем помнит себя, но именно сейчас, после возвращения, это стало практически неконтролируемым. Ему просто нужно держаться подальше от нее. Когда сестры прошли в сторону гостиной, Тео отпустил руку Панси и улыбнулся: — Отсюда я дойду сам.       Панси стояла открыв рот. Ей не хватало воздуха. Все вокруг пахло табаком и алкоголем, немного мятой и ирисом. Нужно просто прикоснуться к нему, поцеловать его. Это закончится. Пусть даже в его постели. Это дикость. Влюбленность в Драко была такой правильной, такой понятной. Она приносила боль, но была абсолютно простой. Даже их родители думали об их свадьбе. Все было решено. О влюбленности в Тео не было и речи, но ее тянуло к нему, как чертовому магниту. Если хочешь победить искушение — поддайся ему. Лорд Генри не дурак.*       В столовой стояла странная тишина. Никакого рокота с Гриффиндора, никакого перешептывания с Когтеврана, никакого смеха с Пуффендуя. О резне знали все, а еще знали о произошедшем в кабинете мадам Вилар. На стол Слизерина некоторые смотрели с опаской, словно месть прилетит сию секунду, некоторые смотрели с грустью, сочувствуя им, а некоторые с откровенной неприязнью. Блейз вяло ковырял в тарелке и мысленно ходил по библиотеке, перебирая каждую полку и думая, что мог упустить. В его структурированные мысли влетела копна белокурых прядей. Он вздохнул. Эту историю ему тоже придется раскрыть, иначе мозг не даст ему покоя. Он взглянул на девушку. Передние пряди засевших в голове волос были уведены слегка назад и заколоты. Она сморщила аккуратненький нос от вида одного десерта и притянула другой. Тео что-то ей говорил все это время, и она неожиданно заулыбалась, пряча за этой улыбкой смех, который ей, видимо, казался ни к месту. Блейз почему-то помнил что ее щеки чуть круглее, сейчас они были слегка впалыми. Она была красива и уже укоризненно смотрела на него. Пойман. Но в следующую секунду Блейз опешил, да так, что скрыть этого не смог. Дафна Гринграсс — наследница чистокровной семьи, династия которой уходит корнями в начало магии, состроила ему рожицу. Ему, Блейзу Забини, с которым тут даже заговаривать боялись. Ему рожицы строила только Панси, но Панси вообще всем их строила. Блейз беззвучно хохотнул и опустил голову, веселея стократ от замеченной реакции Панси на него.        Со стола Гриффиндора послышалась возня. Гарри Поттер прикрывал глаза и руками делал жесты, призывающие говорить тише. Видимо, скандал не первой свежести. Блейз бровями показал друзьям, куда смотреть. Грейнджер что-то зло шипела, а Уизли краснел на глазах и явно не милости мямлил в ответ. Их голоса становились громче, однако расслышать, о чем они ссорятся, было невозможно. Гермиона, окончательно разозлившись, кинула вилку в свою тарелку и вышла из-за стола, а затем и из зала. Рон, казалось, вот-вот двинется вслед за ней, но Лаванда Браун крепко схватила его руку и уже что-то щебетала ему на ухо, отчего его лицо снова становилось бледнее. Блейз, думавший, что на сегодня с сюрпризами покончено, знатно опешил, когда Драко вышел вслед за Гермионой, как только закрылись двери в столовую. За ними покинул свое место Гарри Поттер. — Какого хрена? — шикнула Панси.       Блейз не был уверен, как именно реагировать. Произошло что-то выходящее за рамки разумного. И Забини от всей своей души надеялся, что Уизли и Грейнджер поссорились не на почве каких-либо отношений между ней и Драко. Драко не наплевал бы на своих друзей настолько, чтобы не обмолвиться об этом. К тому же так быстро эти двое вряд ли бы сошлись. Или после вечеринки? Драко был пьян, но Грейнджер ведь не дура. Панси ждала ответ. — Я взял в привычку смотреть на тебя, когда вокруг творится исключительный хаос, — улыбнулся Забини, глядя на Панси, — потому что твои эмоции — это отдельная ветвь искусства. Я даже пропустил события.        Это было чистейшей правдой, больше, чем за происходящим, Блейз любил наблюдать, как на это реагирует Панси. Она была живым огнем. — Ты никогда ничего не пропускаешь, — Панси обиделась. — Если мы прямо сейчас выскочим вслед за ними, это будет еще более странным, чем то, что уже произошло, — Блейз убедительно взглянул на Панси, — поэтому давай закончим с обедом и спросим у нашего мальчика, насколько и как именно он рехнулся.       Драко не смог отыскать Гермиону и даже уже успел начать себя проклинать. По какой конкретной причине он последовал за ней? С каких пор это стало обыденным? — Мои лучшие друзья постоянно ссорятся из-за тебя, — голос Поттера заставил Драко оглянуться, — сначала со мной, а теперь и между собой, скажи уже, что же в тебе такого, что мы никак не разгадаем? — Какого Мерлина, Поттер? Неужели все еще учишься поэзии? — Гарри пожал плечами. Драко ненавидел себя за то, что ему было любопытно, а еще он ненавидел Поттера за то, что тот подпитывал его любопытство. Драко сдался: — Почему вы ссоритесь? Тем более из-за меня. — Ты — одна из четырех обсуждаемых фигур на Слизерине. Возвращение Теодора Нотта, конечно, оттенило вашу троицу, но вы и сами вперед выбегаете. Не можете без внимания. — Дерьмо ответ, — фыркнул Драко. — Как будто ты заслужил лучше, — Гарри развел руками. — Не знаю, что с вами со всеми не так, но очень немногие хотят выяснять это. И они на стороне Рона — им плевать, что вы из себя представляете и почему себя так ведете. Гермиона до сих пор была нейтральна и даже подозрительна к вам, но с тех пор, как живет с тобой в тесном соседстве, — Гарри запнулся и опустил голову, отрицательно ею мотая, словно не желая продолжать. — Не хотел бы я услышать сейчас, что вы вместе, — признался гриффиндорец. — Не думаю, что готов к такому, и не хочу это узнать от тебя. Да и почти уверен, что это не так. Но Рон довольно груб и убедителен в своих выводах, а ты подозрительно на нее смотришь… — Хватит, Поттер. — Малфой остановил собеседника. Он почти кожей ощутил эту неуютность. — К большому и странному сожалению, я тебя понимаю и понимаю, что ты чувствуешь. Однако, заверяю, ничего такого нет. Хотя в общем-то это не твоего ума дело. — Выглядит не так, — Поттер всматривался в Драко, — но не потому, что ты смотришь на нее, а потому, что она тоже смотрит на тебя.       Драко застыл с искривленными в хамской нервозности губами и нахмурился, чем выдал себя с потрохами. Гарри снова вернулся к мысли, что Малфою совершенно не плевать на Гермиону. Возможно, настолько, что Гарри не осмелился бы представить. Малфоя волновало все, что относилось к Гермионе. Его волновали даже слова Гарри о ней. Драко Малфой совершенно точно был ранен в самую душу Гермионой Грейнджер. Но насколько смертельно? Тем временем слизеринец взял себя в руки, прикрыл глаза, как обычно делает, когда собирается сказать как есть, и прямо глянул на Гарри: — По правде, между мной и Грейнджер кое-что произошло, — наконец честно признался Драко и беззвучно цокнул, — но это не относится к тому, что Уизел предполагает. Просто, думаю, мы все перестали быть врагами, а я это заметил только теперь. Если Грейнджер захочет, то, думаю, тебе она расскажет, а пока Уизли агрессирует, он не получит ответ. — Драко спрятал руки в карманы брюк. — Однако, полагаю, Лаванда Браун вполне утешит его.       Эта маленькая улыбочка, с которой боролся Поттер и которая засела где-то возле самых уголков его губ, заставила развеселиться и Драко. Они сплетничают? Почти сплетничают про Рона Уизли и Лаванду Браун. — А вот это уже не твоего ума дело, — беззлобно ответил Поттер, а потом серьезно взглянул на Малфоя. — Хватит за ней ходить. Хватит так смотреть на нее, будто она ответ на все твои вопросы. Этого я тебе не прощу ни за какие несчастья на свете, которые ты собираешься пережить. — Чего не простишь? — Ее сердца.       Гарри не добавил «разбитого», потому что оба знали, что Драко Малфой не в силах разбить сердце Гермионе Грейнджер, но отравить ее сердце он вполне способен. От сострадания к нему она может без конца ругаться с Роном, стать грустной и задаться целью обрадовать Малфоя, но это все ни к чему, ибо его сердце больше не способно к будничной радости, а большое счастье не в ее силах ему подарить. — Я поищу ее в гостиной Гриффиндора, а ты, полагаю, будешь должен объясниться со своими взволнованными друзьями, — Гарри весело улыбнулся, — даже Блейз потерял лицо, когда ты за ней выбежал. — Ну уж нет, — улыбнулся Драко. — Это, пожалуй, лучшее, что я видел за сегодняшний день, — признался Гарри. — Топай уже отсюда, Поттер.       В конце коридора показались Блейз и Панси. Они глядели так, что у Драко заныло под ложечкой. Этого ему не избежать. Однако как им объяснить то, что в его голове не находит объяснения? — Астрономическая башня, — Панси выглядела как фурия, — немедленно.       Путь до башни Драко потратил на сбивчивые причины и следствия в своей голове, но все сводились к жалкой фразе «я поступаю как чувствую». Какие к Мерлину чувства? Гриффиндорская отличница, вероятно, где-то сейчас смеется над его глупостью. Она ведь точно мало что чувствует в отношении Драко. И вообще, с какой стати всему причиной становятся чувства? Драко просто думает, что она его сдаст, поэтому следит за ней. Хочет успеть поймать момент, когда она решится. — Итак, — Панси достала херес и вручила Блейзу, — да, впервые в жизни я оставлю вас одних. Я хочу, чтобы вы поговорили, выяснили между собой, что творится, черт побери, а потом посвятили меня в заключение этой беседы. — Что за бред, Панс? — Драко нахмурился. — С чего вдруг? — Потому что, да простит меня все феминистическое общество, но, по-моему, ты нуждаешься сейчас в друге, — Панси тыльными сторонами ладоней увела пряди от лица и поставила руки на пояс. — Ты — мой друг. — Да, но у Блейза есть член.       Панси развернулась, чтобы уйти, но Блейз схватил ее за руку и подошел к ней, не отпуская. Он глядел ей в глаза-болота. Там ходили черти и напевали пиратские песни. В ее голове был мятеж и хаос. Ее губы дрогнули, но не издали ни звука. — Останься. — Не думаю, что готова это услышать, — прошептала Панси.       И Блейз понял. Она уходила не потому, что хотела, а потому, что не могла себе позволить слушать про влюбленность в заучку от парня, в которого сама была влюблена полжизни. Блейз знал, что мир Панси Паркинсон больше не останавливается на Драко Малфое, но это все равно было сродни тому, чтобы вонзить меж ребер нож. Поэтому он разозлился на Драко. Хотя знал, что тот не виноват. — Что ты натворил? — Блейз, — Драко вздохнул, — я идиот. — Это не ново, дорогой, однако — Блейз откупорил бутылку, — хотелось бы конкретики. — Я не знаю, как именно, не могу понять, но я облажался. Эта заучка…       Пауза повисла долгая, на несколько глотков хереса. Блейз посмотрел вниз с арки — всюду были снежные поля. Снегопад не останавливался. Как будто ночь вечеринки все еще продолжается. Может, они застряли? — Многое объясняет, — буркнул Блейз, возвращаясь в диалог. — Я говорил и повторюсь, тебе нужно решить, что происходит между тобой и этой заучкой. — Очень мило, — хмыкнул Драко. — А что ты думал? Что само собой все утрясется? — Ты забыл? Ведь ты же сам мне сказал, чтобы я не совался к ней, — Драко разозлился, — чтобы не заставлял ее мучаться, выбирая между мной и тем, во что она верит. Чтобы не пачкать своими чувствами или дружбой могилы павших на той войне! Не ты? Не ты ли, Блейз, посчитал кощунством даже мысли о таком? Почему, во имя Основателей, тебе так важно благополучие Грейнджер и Поттера? — Да наплевать мне на обоих! — скулы Блейза напряглись. — Плевать на Поттера. И плевать на Грейнджер. Понял? Все, что я хотел, заставляя тебя держать дистанцию с ней, это чтобы ты, блять, держал дистанцию!       Драко был ошарашен, заторможен, выведен из строя. То, что Забини сквернословил, полбеды. Пережить можно. Он повысил голос — вот что стоило волнения. — Я тебя считал не настолько тупым, — уже спокойнее и добавив иронии продолжил Блейз. — Я хотел защитить тебя. Вот и все. — От чего? — Я знаю тебя, ясно? Лучше, чем ты сам. Ты сделал бы все ради нее, чтобы защитить эту занозу в заднице. Ты бы умер ради нее и войной пошел бы против всех и потянул бы за собой нас с Панси. — Не может такого быть, чтобы Блейз был обеспокоен сохранностью своей жизни, и Драко это знал. — Ты бы потянул Панси! Панси! Если бы не было Последователей, я бы ни слова не сказал. Я бы даже с удовольствием подтолкнул тебя в ее объятия. — Блейз сделала глоток хереса и провел ладонью по лицу. И только теперь Драко заметил, как оно осунулось. — Ты знаешь, я никого не люблю в этой жизни, кроме вас двоих, но если умрешь ты, Панси будет рядом. Она не позволит мне сдаться, если даже я захочу, а самое главное, я ни за что не позволю сдаться ей. Ответственность за нее будет меня удерживать. Но если умрет она… если Панси умрет, мы оба утонем. Мне придется наблюдать за твоей гибелью, а тебе — за моей. Потому что я не знаю, как жить, если ее нет. — Я тоже, — признался Драко. — Я часто думал о том, какой будет смерть, когда она придет. И я боюсь, что есть такой сценарий, когда она сперва придет за вами. — Послушай, мы не должны со всем этим справляться в одиночку хотя бы потому, что Панси не должна это все пережить. Но сказать Макгонагалл или Грейнджер — это не лучшая идея. — Я не говорил, — отрезал Драко и почти разозлился от того, что этот раздражающий диалог вечно висел между ними. — Я не влюблен в нее, ничего не происходит между нами. Почему все вокруг думают об этом? Я думаю, мы оба запутались окончательно. Вот и все. — Но ведь этот диалог висел только потому, что сам Драко в него втянул Блейза. — Она просто пожалела меня в ту ночь и теперь считает, что я достоин защиты. — Драко взъерошил свои волосы длинными пальцами. — А я… я смертельно устал, Блейз. — Поэтому она и смотрит на тебя, — ответил Забини. — О чем ты? — Мы говорили с ней сегодня. — Драко удивился. Не только он изменяет слизеринскому факультету со святым Поттером, находя его интересным для беседы, но и Блейз грешит посиделками с Грейнджер и разговорами о друзьях. — Она считает, что с тобой что-то произошло, что сломало тебя, и поэтому ищет способы помочь тебе. — Эти убогие гриффиндорцы, — цокнул Драко. — Думаю, дело не в ее факультете, думаю, что-то еще происходит, — Блейз отрицательно покачал головой и отпил херес. — Так или иначе, поговори с ней. Думаю, ты удивишься. — Ты что-то знаешь? — Драко нахмурившись глянул на друга, а потом кивнул, подытожив в своей голове. — Ты что-то знаешь.       Драко все это волновало и злило, но один вопрос в его голове был важнее и выше всех остальных. Он должен был знать ответ на него. Блейз знал ответ, и Драко был в этом уверен. — Почему Панс ушла? — Думает, что нам лучше поговорить вдвоем. — Не ври мне, Блейз, — Драко устало покачал головой. — Я обидел ее чем-то? — Если бы ты ее обидел, она бы задала тебе хорошенькую взбучку в ту же секунду, — Блейз улыбнулся. — Она действительно думает, что я могу вывести тебя на чистую воду. Она разозлится, взорвется, пошлет нас к черту, если мы не ответим с первого раза, а я умею выпытывать информацию.       Драко знал, что Блейз скрывает всю правду. И Блейз знал, что Драко знает. Однако кое в чем Блейз не сомневался, если Панси не захочет — Драко останется в неведении до конца жизни. — Мерлиново проклятье! — Драко схватился за предплечье. — Ты серьезно? — Блейз закатил глаза и сделал глоток. — Ведь это именно то, чего нам не хватало.       Драко забрал бутылку и тоже сделал глоток. Он так искренне ничего не ненавидел, как призывы. Тошнило от своей беспомощности, тошнило от того, что они ничего не сделали с предоставленным временем, чтобы что-то разыскать на свою помощь. Оставалось уповать, что на собрании будет какая-то подсказка.       Через пару минут на Астрономическую лестницу вбежала Панси. Ее большие глаза встревоженно глядели то на Драко, то на Блейза, а грудь вздымалась от быстрого бега. Она никогда не смирится с этим положением циркового зверька. И Блейз с Драко должны что-то сделать наконец.       Метка привела их в пригород Лондона. Маленький сектор из частных домиков, с каменными дымоходами и красными дверями. Было тихо, чрезвычайно тихо для призыва. В голову Драко заползли воспоминания, как он стоит и смотрит на зверства, которые чинят Последователи. Тогда-то он и понял с чудовищной ясностью: бездействие — худшее из зол. Быть безразличным к жестокости все равно что самому ее проявлять. — Так страшно мне в жизни не было, — прошептала Панси и обняла себя за плечи. Было холодно.       Блейз и Драко инстинктивно подошли к ней ближе, словно так могли ее спасти от холода и всего, что их поджидало. Дом, к которому их вела метка, был таким же тихим, как и все вокруг, лишь в соседнем от него доме играла музыка и двое, вероятно муж с женой, танцевали в окне и смеялись, судя по теням и жестам. Драко выдохнул и открыл входные двери, и с этой секунды они оказались в пучине Ада. Весь дом исходил истошными криками и горьким плачем. Оглушение — вот что скрывало этот дом и его беды. Противный хохот Последователей резанул по слуху. Из гостиной вывалилась женщина, худая и истерзанная, она плакала и пыталась встать, однако чьи-то длинные серые пальцы вцепились в ее волосы и затащили обратно. Трое слизеринцев наконец оказались на пороге боли. Молодые мужчина и женщина просили остановиться, а их безумные глаза искали выход. Женщина была в белом платье, изуродованном ее же кровью и грязью, порванным в нескольких местах. Мужчина был в домашних брюках и футболке, которые домашними отныне не назовешь. Он порывался укрывать ее собой, абсолютно не зная от чего. Они маглы, мирно живущие в пригороде Лондона, как же они могли знать, что станут целью Последователей этой ночью. — Что бы вы ни искали, — в очередной раз взмолился мужчина, — заберите все! Все! Только прошу… — Круцио! — Только не это, — вскрикнула женщина и упала на мужа, который мучался от боли. — Молю вас! Что мы сделали?       Панси замерла у входа в комнату, зажимая рот рукой, Блейз сделал пару шагов внутрь и пытался аккуратно вытащить свою палочку. Сегодня ночью Последователей было всего трое, он может с ними справиться. Три непростительных, он успеет. Блейз был уверен, когда он убьет первого, двое остальных будут дезориентированы на пару секунд — это фора, которой воспользуется Драко, а к тому моменту Блейз поставит протего на Панси. Все закончится быстрее, чем он обдумывает, нужно только дотянуться до палочки. Двое на полу затихли и глупо улыбнулись, словно вся жизнь для них превратилась в сплошное счастье. Блейз догадался — Драко забирает их боль. Драко не шептал, однако смотрел на двоих в упор. Блейз подумал, что Драко дрогнул на секунду. А через мгновение мужчина и женщина перестали дышать, их тела обмякли и глаза бессмысленно уперлись в даль. — Почему они умерли? — недовольно фыркнул один из Последователей. — Я думал, мы еще поиграем, — согласился второй. — Это болевой шок, — тихо проговорил Драко, обращая внимание Последователей на них троих, — они умерли от шока. — Эти маглы абсолютно слабые и никчемные существа, — плюнул первый.       Молчавший до сих пор Последователь стянул капюшон, и трое друзей узнали в нем Мальсибера: — Сожалею, что вы опоздали на вечеринку, — он был выше среднего роста, слегка сгорбленный, бледный, почти серый, темноволосый и взлохмаченный, как старый ворон. — Пирушка была славной. А почему вы, собственно, позже пришли? — Нас ведет метка, — сказал Блейз, — когда получаем призыв, тогда и можем прийти. — Ах да, Даллан говорил, что… — Мальсибер запнулся, его глаза выдали, что он сболтнул лишнего, — а впрочем, это все неважно, можете избавиться от трупов. — Мы, по-твоему, могильщики? — возмутился Драко. — Знай, с кем говоришь. — Мальсибер все равно был ниже его отца, сидевшего в тюрьме. Сколько раз этот жалкий слизняк приходил просить золото у Люциуса, один лишь Мерлин знает. — К тому же, не для того ли мы убиваем, чтобы все знали? — Маглов мы убиваем ради мести, — поправил Мальсибер, — эти, например, давали показания против нас, хотя и не помнят этого, Министерство постаралось. И вот что я тебе скажу, щенок, в этом ряду — мы равны. В первый раз я тебе прощу эту дерзость, но больше не буду. Не посмотрю, что на тебя большие надежды. Избавьтесь от тел.       Вся комната, в которой мучили несчастных, была в крови, мебель разбита в щепки, а телевизор показывал какой-то оперный концерт на записи, тихие звуки которого никто до сих пор не слышал. Но Панси казалось, что этой музыки нет, существует лишь мольба, которая никак не утихала. Панси отчетливо слышит этот крик — он повис на стенах, на мебели, на кровавых следах от их рук. — Панси, выйди на свежий воздух, — спокойно сказал Драко, — мы уберем все здесь. — Я не буду этого делать, — Блейз мотнул головой, — я не буду ничего тут убирать. Пусть все знают. — Не получится, — Драко поджал губы, — не получится. Я залез им в головы. Министерство узнает, как только вступит на место преступления. — Ты защитил их от боли, — удивилась Панси. — Они поймут, что мы были здесь и не сделали ничего, — согласился Блейз. — Не только поэтому, — Драко отрицательно покачал головой и увел прядь со лба. — Я убил их. — Что? — О чем ты? — Я внушил им, что их сердца остановились, — Драко сел на подоконник. — Ты права, я защитил их, но Последователи не успокоились бы, поэтому я внушил им, что их сердца остановились. — Драко невесело хмыкнул и спрыгнул с места. — Знаете, внушить им счастье было труднее, чем внушить смерть, но они были так слабы после пыток, что совсем не могли сопротивляться. Они поверили в лживые воспоминания. Еще проще они поверили, что их сердца больше не бьются. — Драко, — Панси сочувственно обняла его, и Драко ответил так крепко, словно хотел в эти объятия вместить все то, что натворил. — Мы должны использовать как можно меньше магии, когда будем заметать следы, — сказал Блейз, — вместо того чтобы собирать мебель, нужно ее просто выкинуть. Здесь есть большой шкаф и диван, этого достаточно для гостиной. И эта штука, в которой орет мужик, — на мгновение глаза Блейза застыли на двигающейся картинке в пузатой рамке, а затем он тряхнул головой. — Я пройдусь по другим комнатам, посмотрю, все ли чисто. И уберите следы своих ног, чтобы больше не оставлять.       Магия, пусть и минимальная, привела дом в порядок, словно здесь не произошло ничего. Тела Блейз и Драко перенесли самостоятельно, расположили напротив телевизора, который все еще вещал оперный концерт. Панси убрала следы крови и починила одежду. Мебель им пришлось вручную убрать подальше от дома и лишь потом левитировать в ближайший мусоросборник. Все это занимало слишком много времени, но следов магии было и так слишком много. Панси, как, впрочем, и парни, старалась все делать машинально, без мыслей. Новый призыв практически вверг их в отчаяние. Он не прекращался, пока они не оказались в самом эпицентре очередного кошмара. В этот раз все было кончено, на полу, словно их швырнули, валялись три тела: мужчина с женщиной за сорок лет и подросток лет шестнадцати. Их животы были вспороты, внутренние органы вывалены наружу, пахло опаленной кожей. Панси замутило от вида, от запаха, от жестокости. Драко и Блейз старались держаться, но для них это тоже стало последней каплей. Они увели Панси на соседнюю улицу и оттуда трансгрессировали в «Сладкое королевство». Как только они оказались в школе, Панси вырвало. Блейз облокотился спиной о стену и сполз вниз на пол. Драко подошел к арке незастекленного окна, облокотился и принялся жадно дышать. Он чувствовал, как сердце вырывается из груди, голова закружилась, а перед глазами снова заплясали темные кудри, детское лицо и слезы в испуганных глазах. Блейз так сильно был опустошен, что глядел на быстро вздымающуюся спину Драко и слушал рвотные позывы слишком долго, прежде чем взял себя в руки. Блейз встал, опираясь о стену, и подошел к Панси: — Ну же, милая, — он коснулся ее плеч и погладил по спине. Ее рвало желчью. — Все хорошо, иди сюда, вот так, — вытащил из кармана носовой платок и вытер ее губы, увел ее волосы за уши и, взяв в ладони лицо, осмотрел ее. Потом помог сесть и очистил пол от рвотных масс. — Спасибо, — Панси дрожала.       Забини подошел к Драко, который уже развязал галстук, расстегнул первые пуговицы рубашки и прижимал ладонь к грудной клетке так, словно вот-вот ее продавит. Драко прерывисто дышал ртом, едва находя достаточным тот воздух, который получает. — Драко?       Блейз не знал, что делать, потому что друг не реагировал ни на что, только глядел безумными бегающими глазами. Они вместе сумбурно осели на пол. — У него паническая атака, — Панси подползла ближе и села с правой стороны от Драко, затем заставила его положить голову к ней на колени и гладила его по волосам. — Нужно подождать, я не знаю, как с этим справляться. — Откуда ты знаешь, что это? — Ник, — тихо проговорила Панси, — у него часто бывали панические атаки. — Драко боится умереть? — Иногда это страх потери контроля, — Панси заплакала. — Мы не задумывались об этом, но та жестокость, которой мы не мешаем, — это наша ответственность тоже.