Мертвые вороны

Единственный, кто может тебе навредить, — это ты сам.

«Все, что вы хотели знать о драконах, но боялись спросить»

      Собственное сердцебиение ощущалось в глотке и врезалось в кожу. Драко метался на кровати от пляшущих под веками ужасов. Снова и снова, как бы старательно он ни гнал эти образы, в его голове прорисовывалась бездна, из которой звали умоляющие голоса, лица с исчезающей кожей. Так много криков оглушали его и так много боли, которой он не стал спасителем. Заплаканное личико, завитки темных волос и глаза, ставшие ему приговором. Он не мог избавиться от кошмара. Куда бы он ни бежал, его догоняли окровавленные конечности. Как бы он ни просил, они подходили ближе. Раньше ему всегда удавалось проснуться от тревожных ночных видений, но не теперь. Его затягивали обратно в страдания, коим мрачным свидетелем он был наяву. Драко почти рычал в бессильной попытке вырваться. Голоса во сне сливались в дурную какофонию молебных речей и плачей. Со стоном он сел на кровати. Его тело покрывала испарина. Он протер глаза, выглянул в окно, с сомнением посмотрел на часы и обнаружил, что сейчас только два часа ночи. Лечь обратно спать было сродни мазохизму, поэтому Драко откинул одеяло и встал. Критично осмотрел постель, местами мокрую от пота, безобразно мятую, и принялся заправлять ее чистым бельем. Отец часто его наказывал в детстве этим занятием, потому что, будучи маленьким, Драко ненавидел заправлять постель, а когда поступил в Хогвартс, не мог понять, почему нельзя для этого использовать магию. Драко остановился с наволочкой в руках. Интересно, в каком сейчас состоянии его отец? Люциус всегда был привередлив и дотошен, чистоплотен до крайности и брезглив. Что из этого мало приятного списка он сумел сохранить, волоча ноги в нечищенных десятилетиями цепях и облаченный в ущербную рясу? Что осталось от Люциуса Малфоя, кроме стальных глаз? Пожалуй, что ничего. После оглашения пожизненного приговора визиты были запрещены. Драко не видел отца с той самой секунды, как того увели из зала суда. Люциус был потерян. Его сын и жена были оправданы, и, видимо, Люциус надеялся на такое же снисхождение, напрочь позабыв, какая зияющая дыра различий между ними тремя. Драко помнил ту последнюю секунду, которую Люциус урвал, прежде чем исчезнуть в проеме двери, — он обернулся и взглянул на Нарциссу. Люциус глядел на ее лицо так, словно глядел на всю свою жизнь. Драко помнил этот момент детально. Он не мог сказать наверняка, прощался ли таким способом Люциус с женой, потому что в его глазах больше не было и проблеска надежды. Там и жизни-то больше не было. Быть может, так Люциус передал Нарциссе остатки сил и мужества, которыми сам был обделен, понимая, что ей они понадобятся больше.       Драко сел на край заправленной кровати и долго глядел на пол, затем выглянул в окно, за которым был его любимый пейзаж — вдалеке горы и ночное небо, которое заволокли легкие облака. Драко подумал о Каспиане. Должно быть, ему очень одиноко. Возможно, его уже убили. И быть может, это лучший выход для тех, кто никак не может принять мир.       Драко направился в ванную — нужно смыть с себя эти мысли и этот сон. Его голова была набита ненужными тяжелыми воспоминаниями, а они лишь парализуют, заставляя стоять на месте. Отныне стоять на месте — все равно что смириться с собственной гибелью, а умирать Драко ради чьей бы то ни было боли не намерен.       Гермиона давно слышит странные звуки из соседней комнаты. Они оба больше не глушили спальни, словно меж ними стерлась эта грань отрицания. Сначала ей показалось, что Драко сдавленно рычит, и ее это смутило. Очевидно, вниманием этот парень не ограничен. Однако после короткого стона Гермиона слышала шаги по комнате, как отворилась дверь в ванную и теперь шум воды. Никто не покинул спальню. Драко один. Что-то плохое происходило с ним, и Гермиона волновалась всерьез. Драко стал темнее и молчаливее, чем на шестом курсе. Она знала, что он не позволит ей подойти. Всегда будет этот прохладный флер упреков и непонимания. Дверь в ванную открылась, а время спустя и дверь спальни. Гермиона, умная и расчетливая, не успела подумать, прежде чем пошла следом. Право же, что она будет делать, если застанет его в компании с Асторией? Гермиона усмехнулась своей следующей мысли и стыдливо прикрыла рот. Неужели это ее мозг? Потому что Гермиона подумала себе на беду, что не может Драко так скучно заниматься сексом. Он был один в комнате. Наверное, очередной кошмар. И вот от этой мысли ей стало еще более неловко.       Драко сидел на каменном полу башни старост, заключив ноги в кольцо рук, и смотрел на небо, которое открывалось за аркой. Он был босиком, в самых обычных серых свободных брюках, предположительно для сна, и свободной кофте без горловины. Сердце Гермионы сжалось. Как мог быть он столь одиноким, когда у него были Блейз и Панси? И бывают ли такими же одинокими ее мальчики? В этот раз Гермиона не будет скрываться или избегать его. Откровенно признаться, она и не могла. Ее не просто тянуло, ее силой к нему волокло. — Ты не боишься простыть? — мягко спросила она. — Не думал, что ты решишься заговорить, — спокойно ответил Драко. — Давно ты понял? — Я узнаю тебя по шагам, — он глянул на нее так уютно, что Гермионе сдавило легкие. — Если ты снова просто хочешь узнать, в порядке ли я… — Я вижу, что нет.       Гермиона села рядом, а Драко наколдовал ей заклинание тепла, отчего она удивленно взглянула на него. Это была забота. И Гермионе не спихнуть ее на что-то другое. — Почему ты так плохо спишь? — Потому что я хорошо провожу время, Грейнджер, очевидно же, — он усмехнулся так отчаянно, указывая на свое положение руками, что Гермионе захотелось его обнять и сказать, что половину этой боли она забирает себе. — Тебе грустно, — голос Гермионы был тих, она не хотела его злить, но чувствовала, что теперь они могут поговорить. — Я очень хочу тебе помочь. — Почему? — Потому что хорошим людям нужно помогать. Пусть даже чаще всего они ведут себя как упрямые ослы. — Гермиона слегка улыбнулась, и это заставило Драко тоже улыбнуться. — Ты делаешь добрые дела, хотя никогда этого не признаешь, так почему я не могу сделать для тебя что-то доброе? — Если бы добрые дела делали меня хорошим человеком… — Драко опустил взгляд между рук на пол. — А что же делает человека хорошим, если не добрые дела? — Отсутствие плохих, — Драко ненавидел себя, и Гермиона почувствовала, что сама его так не ненавидела никогда. — Разве все, что ты делаешь, обязательно плохое? И разве это не зависит от того, как смотреть на вещи? — Гермиона хотела заглянуть ему в глаза, но он не позволял. — Мне кажется, — Драко слегка замялся, а потом посмотрел на нее так, словно она могла знать все ответы. — Мне кажется, я все потерял, Гермиона, — ее имя звучало слишком нежно — и неправильно, что оно могло так звучать из его уст. Он снова обратил взор на небо. — Я все потерял.       Гермиона подняла руку, чтобы коснуться его плеча, но остановилась. Она не могла. Что-то разделяло их навек. Это не перейти, не пережить, не переждать. Ее это напугало. Не иметь права к нему прикоснуться никогда? — Ты же самая умная ведьма столетия, — он перевел на нее нерешительный взгляд, — ответь мне, что хуже: так и не стать тем, кем мечтал быть всегда, или стать тем, кем всегда боялся быть?       У Гермионы перехватило дыхание. Насколько раненным он был? Драко глядел на нее, ожидая ответа. Его глаза были тусклыми, а губы — сложенными в фальшивую усмешку, в которую не верил он сам. Даже она была уставшей. У Гермионы не было ответа, а он, кажется, всерьез ждал. — Не стать тем, кем мечтал быть, — это неудача, а стать тем, кем быть боялся, — трагедия. Но жизнь ведь не закончилась, Драко, все еще можно…       Он не дал ей закончить. Резко встал и направился к арке. Облокотился о каменные плиты и принялся рассматривать что-то внизу. Гермиона застыла, гадая, разозлился ли он. — Мое умение выбирать неправильные пути граничит с талантом, — он безразлично хмыкнул. — Ты даже не представляешь, какому количеству боли я был зачинщиком. Почему ты не сдала меня в ту ночь? — Я боялась, что ты умрешь, — призналась Гермиона. — А утром почему не сообщила Макгонагалл? — В ту ночь ты пришел, потому что думал, что мне угрожает опасность, — Грейнджер старалась придать твердости своим словам, но если он рассмеется сейчас, то все пойдет прахом. — Не знаю, что заставило тебя, но… Как я могла тебя предать? — Предай в следующий раз, — он почти умолял. — Не могу. — Почему? — Не хочу думать, что ты заслуживаешь этого. Ты ничего не сделал. По крайней мере, ты точно этого не хотел, иначе ты бы так не мучился.       Драко обернулся и долго глядел на Гермиону, явно решаясь на что-то. Он пару раз мотнул головой и облизал губы. А затем все же сказал: — Как ты можешь защищать того, кто убил Дамблдора?       Он хотел, чтобы это стало пощечиной, отрезвляющей ее. Хотел, чтобы она пошла к Макгонагалл, чтобы все всплыло на поверхность. Хотел, чтобы дементоры высосали из него остатки жизни, которая абсолютно не стоила ничего. В особенности, беспокойства Гермионы Грейнджер. Она смотрела в упор и не была шокирована ни на долю секунды. Она знала. Ну конечно, Поттер ведь знал. Вот о чем говорил Блейз. Но что заставило ее молчать? Она встала и хотела сделать шаг, но остановилась. Как она могла быть такой хрупкой и такой сильной одновременно? Повисла слишком мучительная тишина. Драко не выдержал, его уставший голос был тих, когда он сказал: — Не топчись на месте, Грейнджер, подойди хоть на шаг.       Она словно ждала. Сделала один шаг, второй, медленно подошла к нему, словно не хотела его напугать, а потом осторожно обняла его. Драко так опешил, почувствовав руки на талии за спиной, что не сразу понял, что произошло и как реагировать. Его собственные руки так и висели возле туловища, пока он не услышал ее прозрачный шепот: — Пожалуйста, обними меня в ответ или оттолкни.       Это «оттолкни» прозвучало так, словно боялась теперь она. Драко крепко стиснул ее в объятиях и спрятал лицо между плечом и шеей, вдыхая запах ее кожи. Он не успел подумать, когда прошептал: — Ты пахнешь Рождеством.       Гермиона широко распахнула глаза, не понимая, где она могла это слышать. Ее мозг усиленно работал, но не выдавал нужной информации. То ли Драко почувствовал изменения в ней, то ли понял, что сказал лишнее, но через мгновение он отпустил Гермиону. — Ты не плохой, Драко, ты просто зол, а это совсем другое, — она почти шептала и была непозволительно близко, а он совершенно не хотел отдаляться от нее. Лишь слушал, прикрыв глаза. — Твоя жизнь — это не только плохие поступки. Все еще можно исправить, необязательно идти против себя. Выбери себя. Пожалуйста. Все будет иначе, если ты выберешь себя.       Драко поднял веки, и их глаза встретились. Столько раз они оба этого избегали. Она такая восхитительная и так старалась его спасти. Он слегка улыбнулся: — Ты как волонтер у постели умирающего: обещаешь ему в другой жизни меньше страданий, но вы оба знаете, что эта жизнь единственная.       Дыхание у обоих остановилось, и Гермиона почувствовала, что они оба подались вперед. Ее напугало то, чего они оба хотели. И через секунду это будет невозможно исправить: — Что ты сделал, Драко? — Если я скажу, — он коснулся ее волос прямо возле лица, их лбы почти соприкасались, — ты больше никогда не подойдешь так близко.       Ее руки снова устремились к нему, но она успела себя остановить. Не совершай эту ошибку, Гермиона, — повторяла она себе, — он просто одинок. Кожа Драко горела от желания ее прикосновений, которые так и не состоялись. — Как думаешь, — он снова стоял, прикрыв веки и вдыхая ее запах, — если все правда и вселенная бесконечна, в других вселенных мы тоже ненавидим друг друга? — Должны, — Гермиона улыбнулась, — где-то ведь должны. Потому что в этой, Драко, я не могу тебя ненавидеть. — Но очень хочешь? — Нет.       Его близость дурманила, и разум приказывал остановиться. Драко и сам не понимал, что происходит, почему она позволяет этому происходить. Но он почувствовал, будто все, что он когда-либо хотел в своей жизни, оказалось прямо перед ним, в этих нахмуренных очертаниях. Мерлин, — подумал Драко, — пусть она оттолкнет, потому что я не смогу остановиться, пока во мне течет кровь и бьется сердце. — Тебе нужно поспать.       Ее голос — голос разума. Это было правильно. Почему он вдруг поверил, что она позволит ему быть частью ее жизни? Все еще верил в сказки? Он улыбнулся. Гермиона в этой улыбке разглядела разочарование и почувствовала его в себе. Она хотела его поцеловать. Даже хуже — хотела, чтобы он тоже этого желал.       Тео закурил. Возле озера было уже достаточно холодно, чтобы на всю зиму забыть сюда дорогу, однако здесь его искать не будут точно. Замерзшие участки воды были слегка засыпаны снегом. Изо рта валил пар, а волосы приходилось отряхивать от снежинок время от времени. Согревающие чары чертовски спасали, а байкерская куртка придавала мрачности. Тео не знал, насколько необходимо придавать себе еще больше мрачности, чем было уже. То, чему он был свидетелем вчера, должно было ожесточить его сердце к давним друзьям, но ему стало их бесконечно жаль. Они все дальше и дальше запихивали себя в маленькую коробочку лжи, стараясь из нее вылезти. Собственная гордость привела их к пороку, который не снести их душам. И впервые Тео мучительно захотелось их спасти. Сами они однажды не поспешили к нему на помощь, но он не хотел оставлять их. Это его убивало. С одной стороны, их предательство он простить не мог, а с другой, бросить их в этом аду — непозволительная роскошь для его проклятого сердца. В который раз ему придется надавить на горло своим принципам и утонуть в пучине жестокости к себе. Тео закурил вторую сигарету. Жизнь ни черта не делилась на «до» и «после». Потому что «после» было бесконечным «до», и от этого было ощущение, что жизнь замыкается на одних только бедах и проблемах. Просто теперь, в этом «до», ему больше нечего терять. Родителей уже нет, друзья ему больше никто, а Панси никогда ему не принадлежала. Разве неожиданная близость была не ее очередным капризом настроения? Она так делала и раньше: подходила, прикасалась, делилась тайнами и хранила его пустяковые секреты. Только тогда они были всего лишь глупыми подростками. Теперь, неожиданно повзрослевшие на пути к девятнадцатому году своих бессмысленных жизней, они могли всерьез разбить друг друга, потому что у них уже были трещины, пугающие своей глубиной. Тео закурил третью сигарету и достал Эфелириум. На языке горчило, но голова погрузилась в сладкую истому. Его губы растянулись в блаженной улыбке, и он зашагал в сторону школы. В первом же коридоре его поджидала встреча с Панси, но Тео свернул в поворот. Ему было абсолютно плевать, заметила ли она это. В нем просыпалось беспричинное веселье, и он уже думал о своей фляге. Где она, интересно? — Мистер Нотт, — профессор Макгонагалл выросла из очередного поворота, словно статуя совы, — вы в хорошем расположении духа? — Боюсь, что да, — Тео усмехнулся, еще больше веселея, и невинно спросил: — ведь это было не запрещено? — Ну что вы, — профессор только слегка улыбнулась. — Думаю, в компаньоне вы больше не нуждаетесь. — О нет! — глаза Тео округлились. Его собирались лишить веселья. — Хотите отобрать у меня единственного друга?       Макгонагалл подленько усмехнулась, поняв причины такой реакции. Тео Нотт развлекался. Все ли возвращалось на круги своя? Конечно же, она не собиралась отзывать Рона Уизли, потому что и в этом мальчике она видела перемены из-за присутствия Тео. Рон выглядел живее. Минерва, понизив голос, спросила: — Вы находите веселье в страданиях мистера Уизли? — Если только слегка. — Будем считать это кармой, сыгравшей за долгие годы нахождения Уизли в тисках моего возмущения в мою пользу, — Минерва осторожно похлопала Тео по плечу, проходя мимо, — хорошего дня, мистер Нотт.       Тео в конце своих бессмысленных блужданий вышел к одной из арок и снова закурил. Было чертовски хорошо жить. Вдалеке возвышались горы, которые было не разглядеть. Солнце стояло в зените, слепо освещая поля, покрытые снегом, а урок был прогулян окончательно. Тео вдохнул полной грудью и в надежде на чудо вытащил спичечный коробок. — Акцио фляга!       И чудо произошло — фляга прилетела в руки. Тео жадно сделал несколько глотков. Приятно засвербило в горле и потекло через все препоны к душе. В союзе с угасающими наркотиками алкоголь сотворил самый реалистичный кошмар. Перед глазами все поплыло, Тео оказался на каменном полу. Он не отключался, но быстро обнаружил себя в сырой камере. Рядом трупы родителей, а внутри отчаяние, стучащее набатом по вискам. Тело мамы уже начали покрывать трупные пятна, о значении которых Тео узнал многим позже. А тело отца лежит в алой луже, застывшей на месте, но сияющей, словно зеркало, крови. Тео запустил руку в карман черных джинс, надеясь отыскать там еще немного наркотиков. Слишком много волн боли налетели тайфуном и подкатили к горлу противными комками. Плакать не разрешили. Когда захочется плакать, всегда смейся, Тео, — так говорила бабушка, — потому что даже те, кто тебя любят, однажды утонут в твоем горе, а отсутствие сострадания в своем сердце они тебе не простят. Поэтому Тео предпочитал смеяться заранее. На светских раутах мама часто шикала на него сквозь улыбку, чтобы не поняли окружающие. Она бывало схватит его за рукав пиджака и долго что-то причитает о нормах и приличиях. Тео лишь больше расплывался в улыбке, поднося к губам очередной бокал спиртного, который по пути к ним выхватывал отец и ставил на поднос первому подвернувшемуся официанту. Мама всегда говорила в конце: не зли отца. Мама. Мама обычно пахла сладкими абрикосами, но Тео не помнит, как пахнут абрикосы. Разве что теперь от них веет плесенью и подвальным холодом. Руки ее были резкими, но бесконечно мягкими. Она была очень тонкой и хрупкой, но глаза у нее упрямые. Так всегда бывает с рано повзрослевшими женщинами. Она часто спорила с сыном из-за мужа, а с мужем из-за сына, пытаясь их сблизить. Однако мистер Нотт был мистером Ноттом и дома, и на работе. Он был чересчур тщеславным, но, несмотря на разногласия с сыном, очень гордился, когда ему говорили, что Тео — его вылитая копия. Однако отец, при жизни не умеющий прощать Тео за безалаберность, не смог и на пороге смерти его простить. Тео скучал по голосу матери и шахматным партиям с отцом. Возможно, они друг друга никогда не понимали, но родители любили Тео без конца, и он отвечал им тем же. А сейчас в его сердце была пугающая и жестокая пустота. Он знал, что вместо нее там должна быть память о родителях и любовь к ним, но он был слишком юн для такой мудрости. Потерять их обоих так, как он потерял, не оставляло шанса избежать этой дыры в груди. Она не расширялась постепенно, ее словно разом выбили молотом, пушечным выстрелом, бомбой. Тео зажмурился в попытке отогнать иллюзию, но за яркими вспышками в глазах вырисовывались очертания Панси. Тео широко открыл глаза. Нет, она не станет его кошмаром. Он не позволит ничему плохому произойти с ней. Панси не умрет, не будет изувечена. Она всегда будет живой. Она будет символом, что Тео все еще Тео.       Драко знал, что возвращение в гостиную старост не способно вернуть настрой на сон. Они разошлись по разным комнатам. Гермиона не предложила чай. Вообще-то, она лишь раз предложила чай за все время их соседства. Однако Драко ощутил ту неловкость, в которой они оба пребывали, пока молча шли до башни, пока он жестом указывал, что пропускает ее вперед в гостиную, а она старательно не смотрела на него, доходя до двери своей спальни. Он заметил, как она медлила, коснувшись ручки двери, но не оглянулась. Драко поразительно ясно принял факт того, что он ждал ее взгляда. Объясниться перед собой зачем — было слишком смелым поступком, а день уже начался со страха. Он переоделся в школьную форму, взял принадлежности для первого занятия и вышел в темный коридор. Драко шел машинально, пока его не догнала мысль: он собирался поцеловать Гермиону всезнайку Грейнджер. Дважды за ночь. Драко встал как вкопанный. Это уже не просто разговоры с Блейзом о непонятных старых чувствах, которые начинались с неприязни. Это почти действие, которое остановил отнюдь не он, а она. Драко никогда не пытался разобраться со своими чувствами к Гермионе. Он, просчитывающий до войны и во время каждый свой и чужой ход, сдавался течению, когда дело касалось ее. Забота о ней не унижала его неприязни к ней. Это были противоречивые и сложные чувства. С остальными людьми в его жизни все всегда было просто. Кого-то Драко любил, так что мог убить и умереть не задумываясь ради них, кого-то уважал и ценил так, что мог навредить себе, заботясь об этом человеке, кто-то был ему дорог как память, и ради этой памяти он мог рушить настоящее. А были люди иного склада, для которых Драко бережно и беспощадно расходовал ненависть и презрение. И лишь Гермиона Грейнджер была человеком из всех категорий.       Астрономическая башня снова его приманила. Драко невесело усмехнулся. Он стал заложником своих деяний. Пятый час утра был недалеко. Скоро станет светло, скоро все проснутся. Просто нужно дотянуть до этой минуты. Тогда полегчает.       Воздух стоял холодный. Ветер подвывал с гор и летел до самых равнин протяжным плачем, тревожа спящий вдалеке лес. Драко заколдовал смотровую площадку, чтобы было тепло, и уселся в самом центре. Звезд не видать. Даже небо скоро спрячется за утренним морозным туманом. Драко ощутил, как сердце пропустило удар. Неужели все закончится так? Он станет худшей версией отца, погубит друзей и потеряет все? Не будет этого. Ему надо крепко обдумать выход, и он его найдет. Зима закончится, будет снова солнце, которое он так не любит. Будет замечательное лето, полное жизни. Панси отвезет их к океану. Они будут пить сладкие коктейли, пока не опьянеют от количества сиропа в них. И так уж и быть, потанцуют у костра. Драко улыбнулся, прикрыв глаза. Эти мечты имели привкус вечности, и ему страшно хотелось в них верить. — Малфой? — Да проклянет меня Мерлин, — больше устало, чем недовольно, выругался Драко, — никак следишь за мной, Поттер? — Еще немного, Малфой, и все решат, что мы тайно встречаемся, — фыркнул Гарри. — Если это тебе досаждает, я буду потакать таким слухам, — Драко добродушно пожал плечами, хмыкнув. — Такой ты кретин, конечно, — сдался Гарри и сел рядом. — Ну, Поттер, какой моветон! — артистично ужаснулся Драко и прижал ладонь к бледной щеке, — обычно я перехожу на личности. Ты путаешь роли, детка. — А ты, я смотрю, вошел во вкус? — Ты не ощущаешь, Поттер, — устало заметил Драко и глянул на собеседника, — но все стало безвкусным. — Для меня все обрело остроту, в этом и разница. — Не в этом. — А в чем же? — Мне просто нужно было оспорить, — Драко пожал плечами. — Брось, — Гарри едва остановил себя от желания дружески толкнуть Малфоя плечом в плечо, — у тебя всегда есть что ляпнуть. — Не в этот раз, — Драко покачал головой. — Что случилось с самым пафосным злом Хогвартса? — Меня тошнит от твоей заботы, Поттер. — Немного не так, ты тронут, Малфой. Это другое, — Гарри дружелюбно улыбнулся. — Как бы там ни было, все не так плохо, как тебе кажется. — Драко недоуменно глянул на Поттера. Тот поджал губы, собираясь пуститься в очевидно сбивчивые, но уверенные объяснения, и Драко это развеселило. — Ты не классическое зло, а его хилая пародия, так что и внутренние переживания у тебя должны соответствовать. — Эквивалентные уровню десертной ложки? — Как ты сказал? — конечно, Гарри знал, где уже такое слышал. — Ну, десертная ложка, — Драко начал любезно объяснять, а потом нахмурился, — Поттер, не прикидывайся дурачком, я самозабвенно надеюсь, что ты знаешь, что такое десертная ложка, иначе плакал весь твой чистокровный род.       Гарри тихонько хохотнул. И таким хмурым ноябрьским утром рядом с хладнокровным слизеринским говнюком стало по-товарищески комфортно. Уставший вид Драко как-то неестественно удручал. Гарри он начал симпатизировать еще раньше, чем тот признался себе. Было нелегко принять факт того, что Драко не козел. Точнее, он козел и форменный, однако, увидев то, какими бывают зло и жестокость и на что способна любовь к семье, Гарри осознал, что по большому счету Драко просто выбрал тех, кого любит. Да, поставив на вторую чашу весь мир, но это был его выбор, за который теперь он нес ответственность. А ноша была не из легких. — Не думал, что ты окажешься настолько устойчивым, между нами, девочками, — Гарри хмыкнул, — я думал, ты умрешь при первой простуде. — Вот теперь я тронут, — Драко привычно сгримасничал, — такого лестного комментария в свой адрес я, пожалуй, еще не слышал. — Не знаю, что сделало тебя сильным… — Поттер, во что бы ты там ни верил относительно меня, я самый отчаянный трус, которого ты когда-либо встречал. И лучше тебе это понять сейчас.       Гарри знал, что Драко трус. А еще он знал, что трусость бывает разной. Даже такой бесхребетный юнец, как Драко, смог воспитать в себе какие-то зачатки достоинства. Однако кто мог знать, что оно пустит корни и начнет разрастаться без дальнейшего участия, почти не чувствуя сопротивления малодушного носителя. — Я знаю, что ты думаешь, будто похож на своего отца, но ты похож на свою маму, а она сильный человек, — Гарри посмотрел вперед, небо переменилось с черного на темно-серое. — Звучит хорошо, но сила иногда от безысходности. — Почему все понятия в тебе так исковерканы? Какая сила может быть от безысходности? — Когда нет другого пути и все, что тебе остается, — это стоять на том же месте, что и раньше, то ты стоишь, потому что нет других вариантов. Некоторые такие, как ты, — тебя закалили ситуации и внутренний стержень. Но некоторые люди становятся сильными, потому что позволяют любимым быть слабыми долгое время, — Драко перевел дыхание. — Полагаю, это то, что делала моя мать. По большему счету для меня, но и для отца тоже. Так что, ты прав, она очень сильная, но лишь потому, что у нее есть причина, заставляющая ее. Думаю, она хотела бы побыть слабой. — Женщина, которая сделала все, чтобы спасти твою скучную жизнь, заслужила чуть больше уважения, — не согласился Гарри. — Дело не в этом, — Драко провел ладонями по лицу и выдохнул, почувствовав, как смертельно устал. — Я бы хотел дать ей заботу, которой у нее не было. Я не задумывался об этом, пока не взглянул на нее этим летом. Всерьез взглянул. Знаешь, когда присматриваешься к кому-то. И пусть это происходит не за одну секунду, но замечаешь ты это как-то резко. Возле глаз и губ тоненькой паутинкой оседают первые морщинки на лице матери. Сразу чувствуешь всю необратимость времени, упущенного по собственной глупости.       Драко опустил голову и принялся рассматривать каменный пол. Гарри молчал. В воздухе повисла режущая слух тишина. И Драко понял, что сказал нечто непростительное. — Я прошу прощения, — он прикрыл глаза, — я часто говорю то, чего в принципе говорить не следует, но все же это было… Чего ты улыбаешься? — Малфой, — Гарри действительно добродушно улыбался, — ты осел, но ты не виноват в том, что моя мама умерла. И я уж точно не виню тебя в том, что твоя мама жива. Она — храбрый человек с добрым сердцем. — Так я, по-твоему, храбрый и добрый? Ты мне в любви признаешься? — Какого черта, Малфой? — Минутой ранее ты сказал, что я похож на маму. — Возможно, я погорячился. Ты не так хорош собой и не так приятен. — Но хорош собой и приятен в некоторой степени? — Ты просто позер, — Гарри встал и протянул руку Драко, — пойдем на завтрак, я жутко голоден. — Драко недоверчиво глянул на протянутую руку. Гарри картинно закатил глаза и цокнул. — Можешь идти впереди на несколько шагов. Так твоя репутация не пострадает? — Запомни этот день, Поттер, — Драко ухватился за протянутую руку и поднялся с места, — потому что ты стал Иудой для львиного факультета. — И ты запомни, — усмехнулся Гарри, — потому что твои эти «магловские» метафоры либо тебя вознесут, либо разнесут. — Ну и болван, — выдохнул Драко.       Панси заметила. Драко и Блейз всегда подшучивали над ее невнимательностью, но кое в чем у Паркинсон был зоркий глаз — становление личного. Неважно между кем, неважно какого рода эти отношения. Паркинсон замечала с одной пометкой: если она замечала до этого самих людей. Конечно же, если бы Фаи Данбар вдруг закрутила роман с Симусом Финниганом или начала вражду против Парвати Патил, вряд ли Панси была бы в курсе, потому что даже их имена ее память собирала кусками. Но другое дело, например, странная девчонка Лавгуд или своенравная Уизли. Помимо того что они обе специфичны и интересны, они еще заслужили уважение Блейза, а это действительно нечто выходящее за нормы. Блейз не раскошеливается на посторонних, по большому счету ему искренне плевать, даже если кто-то будет истекать кровью на его пути. Еще для Панси выделяется Дин Томас, потому что он достаточно храбрый, чтобы неоднократно вступать с ней в зрительную схватку. Конечно, есть еще Гермиона Грейнджер. Ее трудно не заметить — это правда. Но если Грейнджер сначала была в поле зрения Панси из-за своей природы выскочки, а затем из-за собственной ревности, то теперь Панси искренне понимала, в чем такая всеобщая заинтересованность в ней. Так что пусть и немного неправильно делить людей на касты: интересно, слегка интересно, неинтересно совершенно — однако это было ее чертой и ее фильтром для мира. И не заметить, как Тео Нотт избежал с ней встречи, Панси не могла. Она непроизвольно коснулась коротких волос, обдумывая ситуацию. Даже до войны Панси замечала, что частенько Тео предпочитает игнорировать ее. Однако раньше ее это не задевало. Это было нормальным тогда — Тео редко зацикливался на одном человеке, предпочитая распыляться на всех вокруг. Однако тогда Панси знала: как бы Тео ее ни сторонился, он от нее не откажется. Не могла она сказать, почему в это верила в то время. Потому что теперь он ощущался как опасность. Панси всерьез чувствовала, что с Тео что-то не так, он больше не ощущался как надежность. Стоило ли Панси все еще верить, что, если она упадет на его плечи, он ее спасет? Наверное, нет, но Панси верила. — Любовь моя, — бархатный спокойный голос Блейза коснулся ее шеи, — твои прекрасные и опасные болота нашли новую жертву?       Панси обернулась к другу, не сдерживая теплой улыбки. Перед ней стоял спортивный высокий парень, с безупречной кожей и чудесной улыбкой, со слегка выделяющимися длиной клыками. Блейз редко улыбался так широко, особенно в последние месяцы. Его неизменно короткие волосы были его фишкой. Указательным пальцем он провел от ее виска почти до челюсти и едва ощутимо ущипнул за щеку. Панси обнажила ровный ряд зубов и обняла Блейза. — С тобой все кажется таким прекрасным, — тихо прошептала она. — Ты о чем-то беспокоишься? — он обнимал ее в ответ так мягко, словно по-отечески. — Поводов у нас полно, дорогой. — Все будет хорошо.       Сколько они еще могли стоять вот так обнявшись? Наверное, вечность. Панси знала, что Блейз всегда будет на ее стороне. Сама она частенько заступалась за Драко, но еще чаще выбирала сторону Блейза, потому что он был благоразумнее их двоих. У них была особая связь. Панси не решилась бы сказать, что ее дружба с Драко была какой-то не такой, но по вине самой Панси эта дружба была ранена. Панси была нечестна с Драко из-за своей влюбленности. И для нее это было сродни предательству. Но прошло уже слишком много времени, и сама влюбленность уже прошла, так к чему бередить старые раны? — Держи ее крепче, — почти крикнул Драко, запрыгивая на спину Блейзу, и все трое захохотали, удержавшись на ногах только благодаря Забини. — Ну ты и придурок, — улыбнулся Блейз, поправляя форму. — Жизнь стала удручающе серой, я от нее смертельно устал, — Драко сгримасничал и щелкнул Панси по носу, — предлагаю пропить этот день, любуясь прекрасным зимним видом с Астрономической башни. — Ты заболел, дорогой? — Блейз прикоснулся ко лбу друга тыльной стороной ладони. — Блейз, любовь моя, какая разница? — Панси взяла их под руки. — Я ничего прелестнее с его уст не слышала. — Тоже верно, — согласился Блейз, и они, очень счастливые от своей шалости, пошли к башне.       Было невероятно чудесно снова стать всего лишь троицей детей с идеей прогулять занятия. Подростками, распивающими алкоголь в тайне от всех. Мир, который неумолимо разрушался вокруг них, залатал свои дыры разноцветными огнями. Херес, неизменно спрятанный в одном из тубусов или шкафов, с готовностью появился между ними. — За клуб бунтарей? — предложила Панси.       Она часто их так называла в детстве. Парни не находили в этом романтики, считая чересчур пафосным названием. Однако сейчас поддержали подругу. — Скучно, — Драко передал херес Блейзу, — вы замечаете эту бесконечную скуку? — Скука может быть хроническим заболеванием? — Блейз отпил и передал Панси. — Только тоска, — она хмыкнула, — но я бы не сказала, что нам так уж и скучно, вы забыли наше последнее времяпрепровождение? Я бы выбрала поскучать в общей гостиной. — Чертовски согласен, — Драко забрал бутылку. — Чертовски? — Панси победно ухмыльнулась. — О милая, — вздохнул Блейз, — все худшее он перенимает так скоро, что это практически своего рода талант. Хотя этот жаргонизм, признаюсь, нравится и мне. Жаль, мы не понимали этого раньше. — Мы много чего не понимали раньше, — заметил Драко, — например, людей. — Я их и сейчас не особо понимаю, — Блейз едва заметно качнул головой, — и никакое средство Вилар не способно мне помочь. — Думаю, это порок нашего поколения, — Панси нахмурилась, — именно «нашего круга». Наши родители отказывались понимать или даже включать в свой лексикон это слово. А мы, мы так хотим понять всех, что наконец перестаем понимать себя. — Всех понять нельзя. — Если бы мы понимали всех, то психиатрические койки были бы пусты, — Панси сделала глоток, — но если бы понимали нас… Где бы мы были? На вершинах своих возможностей или на тех самых койках? — Не хочу быть на вершине своих возможностей в восемнадцать лет, — не согласился Драко. — Все-то ты испортишь, — Панси ударила его по плечу. — Вечно ляпнешь, ну правда, — Блейз улыбнулся, — ноешь, как будто тебе за это платят. — Я понял, вы не готовы к моим философским умозаключениям.       Панси вспорхнула легкой птичкой, достала из ящика стола тот самый граммофон, поставила пластинку, и из-под иглы узорами воспоминаний завертелась песня про звезды и жестяную банку, знакомая парням с сентября. Панси часто напевала ее. Однажды она спела несколько песен из своей магловской жизни в гостиной Слизерина для близкого круга. Блейзу и Драко нравились эти песни. Они были какими-то чрезвычайно красивыми, хоть и грустными. Они заползали в душу и таились там до той секунды, когда ты смог бы полностью понять смысл строк, а потом повторялись без конца в голове. Драко знал, отчего звезды иногда смотрятся по другому, хоть никогда и не меняются ощутимо для глаз. А еще он знал, что они меняются. Меняют свой путь, свой вид, свое нутро. Значит, и им дано. Драко встал и протянул качающейся в такт Панси руку, приглашая ее на танец. Она улыбнулась. Так в его мире улыбалась только Панси. Ее ямочки очаровательно рисовали неподдельную радость. Панси никогда не улыбалась из вежливости. Даже на светских мероприятиях. Ее аккуратные длинные пальцы скользнули по ладони, и Драко подтащил ее ближе. Она хохотнула, и ее дымчатый голос, почти рваный, почти стеклянный, отразился от каждой стены, залетая в память и твердея памятником вечной дружбы. Они топтались на месте. Драко иногда кружил ее, и от этого она заливалась смехом. Блейз сидел на полу, смотрел на друзей и чувствовал себя таким счастливым, каким не помнил себя, пожалуй, с детства. Блейз самозабвенно любил этих людей. Драко всегда умел быть таким спонтанным для Панси. Он был ей замечательным другом. Блейзу всегда было труднее вот так просто танцевать среди белого дня. Но ради нее, — ох, Мерлин, — ради нее он мог бы затоптать свои ноги в кровь. Панси была лучшим человеком, которого он знал. В ней не было места, куда можно было бы воткнуть иголку, не задев нервов, но она умудрялась носить в себе мечи. И они с Драко знали, что никогда не смогут быть ей тем, чем она стала для них, — спасением. Музыка сменилась на быструю, чем-то напоминающую джаз. Блейз встал с места, кинул Драко бутылку, — которую, к чести сказать, тот ловко поймал, хоть и не понял мотива, — бережно схватил Панси за руку и закружил по смотровой. Панси захохотала, счастливая, и, когда Блейз поднял ее над собой, воспользовавшись случаем, поцеловала его в нос, чем вызвала и его смех. День был чудовищно прекрасным. Подозрительно счастливым. От него повеяло разрушением.       Панси уснула, положив голову на колени Блейза. Он аккуратно гладил ее короткие волосы и складку между бровей, когда она хмурилась во сне. Драко отошел от перил и сел рядом, улыбаясь неуловимому и ускользающему спокойствию этого мгновения. — Как думаешь, — Драко обратился к другу, — есть сценарий, в котором мы выживем? — В моей голове часто звучит та фраза, которую ты сказал в Мэноре, и я так боюсь, что она окажется пророческой, — Блейз взглянул на Драко, — мы не должны сдаваться. Если Панси это увидит — мы погубим ее. — Я не сдаюсь, — отрезал Драко, — просто стараюсь трезво оценить ситуацию. — Трезво, — фыркнул Блейз, Драко тоже это повеселило, — именно сейчас? — но Забини снова стал серьезен. — Мы теперь знаем, что их лидера зовут Даллан. Имя нечастое, быть может, что-то и найдем. — Он уже нашел нас, — Драко раздраженно прикрыл глаза. — В этом вся проблема. Мы уже на крючке. — Мы мерзко попались, друг, — согласился Блейз, — и я не хочу, чтобы это стало нашей жизнью. — Потому что мы все те же. — Драко провёл указательным пальцем по подбородку, словно очищая его от грязи. — Мы повторяем ту же систему ценностей, что была у нас перед войной и во время. — Нет, — Блейз отрицательно покачал головой и прикрыл глаза, уже устав от начинающегося разговора. — Мы делали все, шли против правых, лишь бы спасти свои шкуры, — Драко поморщился, — и теперь мы в том же болоте. Только о себе и печемся, только свои жизни бы сохранить. — Неправда, — холодно отрезал Забини. — Мы определенно поступаем по-другому. Даже тогда это было больше, чем спасение только своей жизни. Мы делали все, что делали, для людей, которые нам дороги. — И конечно же, первыми в списках были мы. — Драко, — прервал Блейз, — тогда мы спасали свои жизни и наши семьи. Сейчас мы боремся за будущее магического мира, если ты не заметил. Мы были там, в самом центре всей этой гнили, мы видели смерть, мы засвидетельствовали страдания, мы, возможно, больше остальных понимаем, что этим ублюдкам нельзя побеждать. Мы видели тот мир, который они могут построить, мы жили в том мире, — Блейз осекся, а затем, вздрогнув, продолжил, — мы с трудом отвоевали свое право выйти из этого мира. Я знаю, что сейчас и тогда — это разные эпохи. И я не намерен идти за ними. — Нам нужно уменьшить силу проклятого призыва, — кивнул Драко, — это невыносимо больно. Не хочу, чтобы Панси через это проходила. Ему невозможно сопротивляться. Он не такой, как у Воландеморта.       И Драко осенило. Так неожиданно, что он не смог скрыть этого на лице. Блейз заметил. Даже слепой бы заметил. — Поттер может знать. — Гарри Поттер? — Блейз подавил смех. — Душа моя, твое ментальное здоровье уже не на шутку меня беспокоит. — Брось это все, — Драко не терпелось, — подумай сам, он был связан с Волдемортом, у него были воспоминания Снейпа… — Некоторые, — поправил Блейз. — И пусть! Что, если получится? — Нельзя быть избранным для всего, — снисходительно улыбнулся Блейз, — я бы был несказанно рад вновь переложить все на Поттеровские, на первый взгляд, ненадежные плечи, однако… — Ты предвзят, — хохотнул Драко. — Ты же понимаешь, что в этом случае нам придется посвятить его в наши секретики.       По цоканью и закатанным глазам друга Блейз понял, что он не подумал. Гениальные идеи Драко частенько страдали от его импульсивности. Но отчасти и в этом тоже был особенный шарм. — Мы могли бы потом стереть ему память, — невинно предложил Драко. — Знаю-знаю, не гляди на меня так. Мы свиньи, но не настолько. — Пора признаться, что злом мы не были, а добром нам не стать. — Поттер сказал, что мы — хилое подобие зла. — Думал ли я, что ты на него западешь, — Блейз хмыкнул, — предпосылки были. Ненависть часто ведет к страстной любви. — Поттера это злит, — повеселел Драко, — он думает, нас все обсуждают. — О, вас? — Святые Небеса, я так надеялась, что это мой кошмар, — Панси сладко зевнула и повернулась лицом вверх. — Быть того не может, чтобы я не знала этой сплетни. — Твои глаза стали прозрачными, как стекло, — мягко проговорил Блейз и увел прямую челку, падающую почти на ресницы. — Я хорошо спала, — призналась девушка, — давно так спокойно не было. — Поспи еще, — улыбнулся Блейз, гладя ее по голове. — Мы посторожим твой сон, — заверил Драко. — Я люблю вас, — прошептала Панси, прежде чем снова уснула. — И я готов убить за это, Драко, — минуту спустя тихо признался Забини. — И умереть, — кивнул Малфой.       Пока они веселились на башне, день сменился поздним вечером. Воздух стал еще сырее, а грудь потяжелела. Снег перестал идти. От чар на площадке было тепло, но поднимающийся ветер за их пределами оповещал о том, что окрестности замка замерзают. — Мы всегда были такими? — спросил Драко. — Законченными пессимистами? Боюсь, что да. — Это отвратительное чувство: знать, что ты ничего не можешь изменить. И хуже всего, что мы привели себя к этому. — Мы родители своих демонов, — кивнул Забини. — Это сильно перефразированный Да Винчи, думаю, — двое друзей оглянулись. По лестнице поднимался Теодор Нотт. — Не ожидал, что вы будете цитировать маглов и напиваться. — Неделя была не очень, — хмыкнул Драко. — Последние пару лет, — поправил Блейз.       Тео глядел на спящую Панси. В этом мирном существе его сердце узнавало себя. Так продолжалось коротенькое мгновение, а потом Нотт вздрогнул — слишком много он возложил на девушку, которая его не выберет никогда. Он сел у колонны, аккурат напротив нее, чтобы иметь возможность смотреть на ее лицо. — Хоть кто-то искал нас, — усмехнулся Блейз. — Я не искал, я знал, что вы здесь, — опроверг Тео, — вы всегда тут тусовались. Некоторые вещи поражают постоянством, — он взглянул на Панси вновь. Оказалось, что она проснулась и смотрела на него, не отводя взгляда. Тео получал почти болезненное наслаждение, заблудившись в крапинках ее глаз. Сейчас он забыл, почему решил ее избегать. Важно было лишь то, что она испуганным зверьком смотрела на него и находила в себе гордость показывать, что ей нисколечко не страшно. Черные волосы, словно вороньи крылья, падали на блейзовские брюки, и Тео ревновал даже эти пряди. — Вечеринка была отстой? — тишину прервал Драко. — Я просто перегорел к вечеринкам, — Тео пожал плечами. — К чему вспомнили Леонардо? — Пьянство и философия, — повторил за его движениями Драко, — но Блейз уверяет, что это пессимизм. — Если мы говорим в этом ключе, то реализм, — возразил Забини.       Панси неотрывно смотрела на Тео. Он тоже глядел на нее. Года четыре назад, полные глупой решимости, слизеринские новоиспеченные четверокурсники играли в самые обычные прятки. Тео и Панси по воле случая выбрали один шкаф. Панси уже была там, когда Тео залез внутрь. Она не сопротивлялась. Оба хихикали от абсурдности ситуации: они все уже ходили на свидания, целовались, некоторые переходили на новый уровень отношений, однако вот кто они по сути — дети, играющие в прятки? Дневной свет, проникающий между дверцами шкафа, разделял их веселые лица. Но веселье сменилось серьезным разглядыванием друг друга, словно их разлучат в следующую секунду и лицо напротив нужно изучить досконально. Тео не помнит, как закончилась та игра, но он помнит, как ее глаза мерцали, глядя на него. Прямо как сейчас. Одно Тео знал наверняка, и этого не отнять. Если вселенная бесконечна, если всему суждено переродиться, если все мы возвращаемся или хоть одна из теорий вечности реальна, и в каждом повторении можно было бы выбрать тех, кого ты снова повстречаешь, — Тео готов поклясться собственной душой — он бы позволил ей снова разбить ему сердце, лишь бы повстречать ее вновь. Избегай ее, прячься — все равно это что-то грозно клокочущее внутри. Тео и рад бы сбежать, только цепи, которыми он себя к ней приковал, звенят противными тактом похоронного марша. — Реализм — тоже начало разрушения, — наконец сказал Тео, — разве нет? — Скорее его предупреждение, — Блейз почти кожей почувствовал, что Тео смотрит на него иначе, и добавил: — Ты совсем ничего не рассказываешь.       Тео оглядел всех троих и улыбнулся. Они его опасались, и теперь Нотт понял почему. Они не думали, что он их сдаст, они думали, что Тео стал одним из Последователей. Они все еще беспокоились о нем, но не могли ему доверять. Тео улыбнулся шире и почти фыркнул. Ничего не меняется. Эта троица всегда будет заботиться друг о друге и больше ни о ком. Даже их неподдельная радость, когда они узнали, что он жив, могла легко смениться на ярость. — Что вам рассказать? О том, каким был мой досуг в плену? Или о радужных буднях в лечебнице? Думаю, больше всего вы оцените мои «лесные путешествия». — Мы ничего не знали, — голос Панси был хриплым ото сна. — Верно, — подбросил Тео брови и поджал губы. — Не стоит знать и теперь. — Мне жаль, — сказал Драко, — я знаю, что мы «должны» были сделать. И сейчас глупо это все объяснять, но единственное, что я могу тебе сказать, — нам жаль, что мы не были тебе хорошими друзьями.       Теперь Тео точно знал, что не может отказаться от них. Он бы проклял себя с удовольствием, но они были ему дороги. С каждым из них его связывала общая или отдельная история. И не одна. Никакие их слова не заслужат его доверия, но Тео не может поступить так, как боялся, что поступили с ним. Он не может их бросить в ожидании, что их спасут. — Жизнь еще не закончилась, — улыбнулся Тео.       Драко кивнул этой фразе, которую слышал сегодня не в первый раз. Как же мог он быть таким глупцом? Люди вокруг находили в себе силы его понимать и даже прощать, а он не мог себе позволить поступить лучше. Блейз и Панси были готовы рискнуть, а он их тормозил. Собственное малодушие он презирал, но не мог заставить себя подвергнуть опасности любимых людей.       О чем еще они говорили, Драко не помнит, вряд ли о чем-то существенном. Кажется, Панси рассказала о том, что Драко пытался завладеть Каспианом, а Блейз на этот счет съязвил в своей манере. Тео же поддержал это необъяснимое сердоболие, но все равно не мог себя заставить не пошутить об изысканном вкусе в выборе домашних питомцев. Потом Панси пожаловалась на сонливость, и они втроем ушли, оставив Тео, который хотел докурить и задержаться на «еще пару сигарет». Было странно расставаться с друзьями и идти в другую сторону. Драко никак не привыкнуть к тому, что любимых нельзя привязать к себе и таскать всюду. Они тоже люди, и у них есть жизнь. И к счастью, эта жизнь не вертится вокруг него.       Как только Драко зашел в гостиную, его поддело под самую грудь знакомым ароматом сильнее, чем прежде. Грейнджер стояла над котелком, злая и немного разочарованная. Ее волосы смешно выбились из пучка на голове, рукава кофты были закатаны выше локтей, словно ей они мешали так сильно. Гермиона не заметила его появления, лишь продолжала строго глядеть на содержимое котелка. Драко усмехнулся такой картине. — Эта штука пахнет ровно так же, как и то, что я приготовил на занятиях Слизнорта, курсе так на шестом кажется, — заметил он.       Гермиона подняла голову и поджала губы. Его приход ее тоже раздосадовал. И Драко это показалось неуместным. Они вроде наладили взаимоотношения. Утром они точно не были врагами. — Поэтому я его и приготовила, — кивая, ответила гриффиндорка. — Хочешь, — Драко нахмурился, а потом пьяно улыбнулся, решив искрометно пошутить, — напоить меня этим? — Я хотела убедиться, что не вру себе в своих чувствах, — проигнорировав ироничный тон, честно ответила девушка. — И что, врешь? — Вру. — О! — ухмыльнулся Драко, изрядно веселея от момента, — так это больше не удрученный Уизли? — Гермиона сцепила руки на груди в упрямый узел, но промолчала. — Поверить не могу в невероятность происходящего! Что, теперь Поттер?       Гермиона вспыхнула то ли от негодования, то ли от стеснения. Драко же сам почти разозлился, куда ему с Поттером тягаться. А собственно, в чем вопрос? — Хотела бы я… — Мерлин, кто же так сильно тебя обдурил, что разочарованность в себе не является поводом выкинуть его из твоей прелестной головы? — Ты бы удивился, — хмыкнула Грейнджер. — Но ты не расскажешь, — сразу догадался Драко. — А ему расскажешь? — Нет, — она отрицательно покачала головой, — нет, он влюблен в другую, и к тому же, это глупая ситуация и дело не в моей влюбленности.       А потом она нахмурилась и пристально уставилась на него. Драко опешил. Это еще что? Он опять ее разозлил? Нет, не сказал он ничего такого. Может, он по пьяни что-то разбил? Чтобы убедиться в последней мысли, Драко огляделся по сторонам и, не обнаружив видимых причин для такого враждебного взгляда, не решил ничего лучше ответной атаки, поэтому тоже уставился на нее как напыщенный индюк. Гермиона, размышлявшая, до его истеричных поисков своей причастности к перемене ее настроения, о фразе про «прелестность» ее головы, хитро заулыбалась: — Ты пьян?       Его брови полезли наверх, и он пару раз моргнул, прежде чем дать глубоко философский ответ: — Смотря что ты подразумеваешь под этим и относительно каких критериев мы это оцениваем. — Я имею в виду, пил ли ты больше, чем могут осилить твои мысли, проходя путь от мозга до языка, не претерпевая изменений. — Не думаю, что я успел уловить что-то после слова «путь».       Гермиона громко расплылась в улыбке. Драко тоже улыбнулся, принимая это за добрый знак. Запах амортенции ее все еще раздражал. Теперь котелок изрядно источал запах лимона, чистого белья, вечера у океана и немного шоколадных лягушек. Она ни в коем случае не влюблена в него. Он ей определенно нравится, и определенно она думает о нем больше положенного, но это все временное явление. Пока она не разгадает, что же происходит. Драко Малфой — просто очередная задачка. — Хочешь чай? — Ты предложила, — он обрадовался этому как ребенок и уселся на диван, — компанию составишь?       Когда ты пьян, ты забавное создание, — подумала Гермиона, а ему в ответ сдержанно кивнула. Только то, что она теперь испытывает к его личности нездоровый интерес, вовсе не значит, что ему стоит делать комплименты. Чая вполне достаточно. — Знаешь, кто бы это ни был… — Мы не станем обсуждать это ни при каких обстоятельствах, Малфой, — угрюмо отрезала Гермиона. — Тебе не стоит так ненавидеть его, — не замечая ее нежелания, он продолжал спокойным и размеренным тоном, — хотя ненавидеть кого-то, в кого ты влюблен, — это нормально. Не потому, что этот кто-то сделал что-то неправильное или по какой-то конкретной причине, понимаешь? Иногда достаточно того, что ты от себя не ожидал таких чувств, а этот человек их открыл. Но все же, я думаю, тебе не стоит его так сильно ненавидеть. Может, он не так плох? — Я не думаю, что он плохой человек, — согласилась Гермиона, — я думаю, он сделал много плохого. — Тогда не люби его, — пьяный Драко был простым и незамысловатым. — Я не люблю. — Ну да, это может быть симпатия, — кивнул Драко, — но знаешь, необязательно симпатия «такого» типа. Может, он тебе нравится как человек. — К этому умозаключению довольно-таки трудно прийти, — фыркнула Гермиона. — Может, ты просто находишь его, не знаю, интересным, — Драко старался как мог. — Ты пытаешься меня поддержать? — Гермиона улыбнулась, находя милым этот порыв. — В любом случае это нелепо. — Потому что он в кого-то влюблен, да, я слышал. Но, Гермиона, почему именно это делает ситуацию нелепой? — О чем ты? — Если он не нравится тебе «так», почему то, что он влюблен в другую, «та» причина, чтобы ситуация была нелепой? — Это не единственная причина, — поправила Гермиона. — Но одна из причин, — Драко улыбнулся. — Ты назвала меня Малфоем? — Нет, — быстро ответила Гермиона, а потом зажмурилась, — может быть. — Забавно. — Что? — Как меня это расстраивает. Благо я уже не хорек. — В некоторых разговорах некоторых людей ты все еще им бываешь, — ну кто она такая, чтобы не сказать этого? — Позволь, я угадаю, Уизли так меня называет? — Драко это позабавило. — Это тоже нормально, правда? То, что он меня ненавидит. Я его тоже не переношу. — Потому что… — Гермиона хотела перечислить все то, что обычно Драко говорит про Рона, чтобы ему стало совестно, но не успела. — Ты не знаешь за что, — Малфой не позволил закончить. — Я сам не знаю. Остальные Уизли меня не смущают. — Это детская травма, полагаю. — Гермиона? — М? — Думаешь, есть мир, в котором я не стал таким человеком? — Каким?       Драко завороженно смотрел перед собой. Его глаза были пусты и одновременно полны чем-то поломанным и страшным. Он был одинок по утрам, по вечерам. Гермиона замечала, что и на занятиях он бывает таким. Только она не знала, откуда в нем столько горя и зачем он его так бережно хранит. — Таким, которого ты видишь день за днем. — Я тебе скажу кое-что, а потом мы продолжим делать вид, что я этого не говорила, ладно? — он кивнул. — Я ненавидела Драко, которого не знала. Драко, с которым я познакомилась лишь несколько месяцев назад, не самый плохой человек. С ним мы могли бы быть друзьями, если он захочет.       Драко сглотнул и мысленно чертыхнулся. Быть друзьями с ней — это величайшая награда, которую он не заслужил, но это еще и проклятие, потому что сейчас он хотел бы ее целовать всю ночь напролет. — Ты предложила мне чай и иногда подменяешь на караулах, конечно же, мы с тобой друзья, — Драко улыбнулся. — А еще не ругаешь меня, когда я пьян. К тому же, ты бываешь ко мне добрее, чем кто угодно, даже Панси и мама. Потому что Панси всегда саркастично комментирует, а мама строга, когда не стоит. И вообще…       Он все говорил и говорил, и Гермиона поймала себя на мысли, насколько ей могло быть желанно быть той, с кем он говорит засыпая. От этой мысли у нее пробежали мурашки, а потом она бесцеремонно встала и вылила Амортенцию. Драко, опешив, молча следил за ней, а потом устало выдал: — Кто бы он ни был, Гермиона, он завладел твоими мыслями основательно. Я ему завидую. Спасибо за чай, пойду в свою комнату. Спокойно ночи, всезнайка. — Спокойной ночи, Драко, — только и нашлась ответить.       Панси выскользнула из гостиной и понеслась на башню. На бегу она улыбалась, вспоминая, что не бежала так уже давным-давно. Она хотела выяснить у Тео, зачем он вернулся в школу, связан ли он с Последователями, почему он грозно смотрит на Блейза, но, добежав и увидев его в черной кофте, явно превышающей его физическое сложение, спиной к ней, она выдала то, что, кажется, волновало ее более всего: — Ты меня избегаешь. — Может быть, — он оглянулся и добавил, — ты бежала сюда, чтобы спросить это? — Я не спрашивала. Это не вопрос. — Тогда, полагаю, в моем ответе ты не нуждаешься, — он снова отвернулся. — Что происходит, Тео? — Панси сделала пару шагов к месту, где он сидит. — Все время слышу этот вопрос, — он слабо ухмыльнулся. — Может, пора начать отвечать на него? — Тео промолчал, Панси села рядом и взяла его сигарету с рук, — поделишься? — Ты куришь, набила тату, любишь Боуи — этим летом ты стала совершенно идеальной. — Ты говорил, что я стала совершенством, когда я отрезала волосы, — щека Панси разрезалась милой ямочкой. — Ты была идеальна в своей целостности, сейчас ты идеальна по-другому, — Тео снова закурил. — Почему ты вернулся? — Ты мне не рада? — глаза Тео были хитрыми и темными. — Ты отвечаешь вопросом на вопрос, меня это злит. — Тебя всегда это злило. — Тео выразительно посмотрел на Панси. — Хотел закончить обучение. — Только поэтому? — Я хочу быть целителем.       Глаза Панси заблестели. Она уставилась на его переносицу, а потом и вовсе потянулась к ней своими длинными тонкими пальцами, однако не коснулась. — Себя ты лечить не хочешь. — Мне идет этот шрам, — Тео улыбнулся. — Ты рассказывал мне раньше секреты, — осмелилась Панси. — Это было давно, — Тео покачал головой, — в другой жизни. — Хочешь знать, почему я бежала сюда? — Панси глядела на него чистыми глазами, Тео соблазнился на откровение, которое они ему пообещали. — Я не хочу тебя потерять. Когда-то, когда были тебе нужны, мы оставили тебя. Я не хочу повторять эту ошибку. — Чтобы не чувствовать вины? — Чтобы не потерять тебя совсем. — Панси, — Тео фыркнул, — ты играешь с моими чувствами. Сыграй что-нибудь повеселее. — Расскажи мне, что произошло с тобой? Я хочу знать, откуда эти шрамы. — А ты расскажешь мне?.. — Все, что ты захочешь знать. С этой секунды я не стану врать тебе никогда. — Это, знаете ли, очень смелое обещание, мисс Паркинсон, — Тео усмехнулся. — Хочешь первую правду? Всю свою сознательную жизнь я была уверена в одном: если я однажды приду к тебе и попрошу меня спасти — ты спасешь. Я в это верю даже теперь, когда ты холодный и отстраненный. Ради этой уверенности, которая у меня была годами, я готова стать твоим таким человеком. Всегда нужен кто-то, кто поймает тебя. Это ведь должно что-то значить, правда? — Панси, — предупреждающе мягко осадил ее Тео, — ты не представляешь, что просишь тебе дать. — Если ты это пережил, я хочу это знать.       Тео отвернулся от ее огромных честных глаз. Он выкурил сигарету, долго молчал, а потом снова взглянул на нее. Панси глядела вдаль. Она была прекрасна. Его Эрида. В ее глазах никогда не было покоя, а в голове — тишины. Панси была практически морем, которое вечно штормит. Ему нравилась мысль навсегда потеряться в ее волнах и уйти на дно ее души. — Проверим твои способности к легилименции и насколько это наследственное, — на губах Тео играла ухмылка, но глаза его стали тусклыми. — Ты пустишь меня в свою голову? — В сердце же пустил, — он хмыкнул, Панси коротко улыбнулась. Тео всегда говорил ей что-нибудь подобное. — Я не буду там хозяйничать, — заверила Панси, — лишь то, что хочешь показать. — Панси, мне нужно другое обещание, — Тео взял ее за руку, — ты не мой спаситель, и в жалости я не нуждаюсь. Я покажу тебе это, потому что ты хочешь знать и потому что да, кое-что это все же значит, но ответь себе сейчас почему и не меняй эту причину, когда увидишь то, из чего я состою. — Ничего не изменится, птичка, — Панси улыбнулась, применив к нему собственное прозвище. Тео часто ее так называл: птичка или колибри. Она ни разу не спрашивала почему. Однажды он сказал: не останавливайся, птичка, твое сердце не выдержит. Панси подумала — это из-за мифа, что колибри всегда в полете. Почему она раньше никогда не спрашивала его?       Первые пару секунд Панси думала, что не справилась с заклинанием, потому что попала в темноту, но когда глаза привыкли, стало страшно. Тео сидел в углу камеры, зажмурившись и закрыв уши руками. Панси показалось, что он не дышит, но потом она поняла, что Тео прячется от ужаса, который творился вокруг. На каменном полу лежали тела его родителей. Панси окунулась в другое воспоминание, но успела зацепить откуда-то картину, как Тео прижимает мертвую мать к груди. Воспоминание, куда она попала, было более ярким: светило солнце, шумели листья деревьев, к ногам липла грязь. Тео, привязанного за руки к повозке, тащили через лес. Он был изнеможен, бледен, но от него веяло упрямством, он смотрел на своих похитителей с яростью. Панси знала, эти события произошли до тех, что были в камере. Затем Панси увидела себя, в компании друзей, они уезжали на зимние каникулы. Это был пятый курс. Панси из воспоминаний легко подлетела к Тео и поцеловала его в щеку: — Ты слаще, чем все Сладкое Королевство, Теодор Нотт. — А ты моей душе милее всего мира, птичка, — Тео мягко ущипнул ее рядом с ямочкой и улыбнулся, — не забудь мне писать. — Не забуду, сладкий, — она снова его поцеловала, но уже в другую щеку, — только вздумай вернуться другим! Я тебе это запрещаю! Ты — моя вечеринка! — Панси, — голос Блейза был мягок, как и всегда, когда он говорил с ней, — ты прощаешься с ним уже в шестой раз, он устал. — Ты устал от меня? — Разве от счастья устают?       Панси звонко рассмеялась и понеслась к своим друзьям рассказывать, что она «счастье». Следующим воспоминанием стал какой-то незнакомый парень, высокий и худой. Его руки были слишком длинными, глаза совершенно не его цвета, он был весь так нескладен, словно все части тела принадлежали разным людям. Они разговаривали с Тео в палате. В маленькое окно просачивался ветер. — Альберт, ты несешь чушь, экзистенциальный кризис не зависит от возраста, — Тео лежал на кровати и подкидывал в воздух бейсбольный мяч. Его не волновал этот разговор, его глаза следили за крутящимся вверх мячом. — От возраста зависит многое, — слабый голос парня затихал почти у самых его губ. — Ты здесь уже сколько тусуешься? Полгода? Ну и как, не догнал тебя еще кризис? Или в семнадцать лет его не бывает? — Иногда тебя просто много, Тео. — Это тебя слишком мало, Ал! — Я — Альберт, хватит придумывать мне прозвища и не привыкай ко мне.       Следующее воспоминание заставило Панси задержать дыхание. По каменным коридорам Тео приволокли к ногам Темного Лорда. Рот Тео был наполнен кровью, и он улыбался так, словно не лежал у ног убийцы. — Храбрый представитель династии Ноттов, — змеиное шептание раздражало слух, — что же тебя так веселит? — Пока ты, как последняя сучка, искал меня по лесам, мои родители прятались все дальше и дальше, — Тео сплюнул кровь прямо на босые ноги Лорда, — будешь угрожать мне смертью? Дерьмовый план. — Пока ты упоительно скакал по лесам, твои родители пришли ко мне сами, моля тебя отпустить, — Лорд открыл дверь темницы, рядом с которой стоял, и перед Тео предстали его родители.       Потом Панси наблюдала, как мучали его днями и ночами. Как не давали спать, как резали, лечили и снова резали. Как его родители кричали и умоляли помиловать Тео, а сам Тео упрямо смеялся ртом, полным крови. Лорд смеялся тоже, потому что уже знал свой новый план. Он знал, что младшего Нотта не сломить, если не задействовать родителей. Панси не понимала, зачем Лорду кто-то, кто так не хочет быть в его рядах. Но, видимо, дело тут было просто в развлечении. Ему нужны были его лизоблюды, а таких сломанных, как Тео, он под Империусом пускал в расход или просто убивал после мучений. И план сработал, не сразу, но сработал. Тео не смог долго слушать крики родителей. Когда он всем телом упал на мать, защищая ее от новых проклятий, тогда-то все и было кончено. Он сдался. Он умолял не своим голосом. Его тихий шепот — я приму метку — разорвал барабанные перепонки Панси. Стоило только метке заблестеть под светом луны, проникающей через решетку, в родителей полетела Авада. Тео не успел понять, а когда понял, не смог смириться. Он часами прижимал к себе мать и глядел на тело отца. Они начинали пахнуть, Панси поняла это по действиям Тео. Он аккуратно положил тело матери на каменный пол и отполз в угол темницы. Ошибкой его охранников было увести его в лес, чтобы позабавиться охотой. Тео умел прятаться и умел выживать. А еще в его воспоминаниях была женщина, которая его спасла, но Панси не разглядела ее. Оказался он в лечебнице прямиком из лесов Англии, в которых прятался уже в одиночку. — Ал, ты сегодня сногсшибательно отвратителен, боюсь, ты невыносимее даже больше обычного, — Тео выкинул сигарету, следуя за нескладным парнем. — Но ты все равно со мной, — хмыкнул Альберт и остановился, — как думаешь, день сегодня хороший? — Для чего? — Не обращай внимание.       В конце концов, Панси смотрела, как Альберт прыгнул с окна. Тео пару раз моргнул, глотнул из фляги, повел плечами и ушел с места гибели странного парня. Его долго спрашивали, что он чувствует, но Тео не чувствовал ничего.       Когда Панси распахнула глаза, возвращаясь в реальность, они были полны слез, которые без спроса тут же покинули свое место. Тео поджал губы: — Ты обещала не менять свою причину. — Ничего не изменилось, — сломанный от слез голос дрогнул, и она обняла его. — Мне больно за человека, который мне небезразличен.       Она крепко его обнимала, перебирая руками. Вдыхала запах его волос и дрожала. Он отвечал на эти объятия и не знал, жалеет ли он о своем откровении. Панси взяла его лицо в ладони и рассматривала его долго: шрам на переносице, под левым глазом, над бровью. Тео был красив всегда, но теперь он ей казался красивее, чем когда-либо. В его глазах была усталость, но черти еще с готовностью глядели из глубин. Там со дна ее призывали костры, и сердце ее отзывалось на этот зов. Тео всегда будет частью ее юности, ее жизни. — Шрамы тебе действительно идут, милый, — ее большие глаза поглощали его душу, — прости меня. — И ты меня прости, — Тео вытер ей слезы, причиной которых всегда боялся стать, — я больше не вечеринка. — Ты всегда был тем моментом, когда вечеринка подходит к концу и в доме остаются те, кто ближе всего. Ты — последняя песня. — Перестань плакать, — Тео снова принялся вытирать ей слезы, — ты и за всю жизнь столько не плакала. — Больше не отгораживайся от нас, — Панси всерьез глядела на него, он усмехнулся, — от меня.       Тео не знал, каким был его план, когда он только приехал, каким он был даже час назад. Все, что Тео знал, — за этими глазами он пойдет куда угодно. Завтра, быть может, он проснется и снова посчитает простым решением избегать ее, но сегодня, чувствуя, как стучит ее сердце, отказаться от нее было выше его сил. Он хотел, чтобы и она это чувствовала. — Тео, я их тоже забываю, — ее шепот прошелся по его ключицам. Она оторвалась от его груди и взглянула на него. — Нормальная мама больше не навещает моих мыслей, слишком плотно отпечаталась та, что в Мунго. Я не могу принять того, что это моя мама. Это странное существо… Она, она иногда даже не разговаривает толком. Отец стал безголосым. Я не помню его голоса. Я любила его смех, его шутки. Как он напевал, когда делал вид, что читает газету, а на самом деле следил за нашей игрой в карты. В этих картинках его лицо растворяется, а звука нет. Прошло так мало времени, а его уже нет.       Тео знал эту боль, все они ее знали так или иначе. И единственное, что он мог для нее сделать, — это поделиться своей. Возможно, ему это тоже нужно. Наконец сказать, и, обретшие плоть, быть может, эти мысли навек его покинут? — Мамин запах, — тихо проговорил Тео. — Я себя уговаривал и оправдывал, сколько мог: нет, Тео ты забыл не мамин запах, а ее духи, их еще продают, можно купить. Нет, Тео, ты забыл не мамин запах, а аромат ее готовки, это не страшно, ты ведь любил ее не потому, что она чертовски вкусно готовила. Лучше всех в мире, на самом деле. Нет, Тео, ты не потерял ее запах навсегда, это просто слишком жесткий запах порошка, кофе, сигарет, но правда в том, Панси, что… — и она почувствовала этот страх в его сломанном голосе и зажмурилась. — Я забыл. Я не помню, как пахла мама. Это был мой приют покоя. И у меня его больше нет.       Панси крепко держала его руку и гладила пальцами. Она не знала, что сказать, потому что не знала, что хочет услышать сама. — Как я мог забыть ее запах? Я так старался его оставить или воспроизвести, но ничего не получается. Знаешь, как трудно помнить того, кого любишь? — Панси кивнула. — А знаешь, как трудно любить того, о ком осталась только память? Я умираю от этой боли, Панси. Я умираю…       Панси обняла его снова. Тео знал, что эти сломанные части в них сломаны навсегда. Но сказать было лучше, чем промолчать. В этот раз. — Можно поспать так немного? — уткнувшись носом в его грудь, она продолжала плакать. — В моих объятиях? — усмехнулся Тео. — Это плохо? — Это прекрасно, колибри.       Панси быстро ушла в девичьи спальни, впервые когда Блейз хотел посидеть еще. В общей гостиной на первый взгляд было пусто, а потом он заметил эти локоны. Она взглянула на него, отвлекаясь от книги, он поклонился в приветствии, пряча в этом жесте улыбку. Она кивнула ему в ответ. Блейз почти прошел мимо, когда все же обронил: — Добрых снов, Дафна.       Девушка вдохнула так, словно совершенно этого не ждала. Его остановил этот вздох, и теперь он глядел на нее сверху вниз. Она не моргала. Это был почти вызов. Блейз наслаждался, чувствуя незнакомое покалывание в кончиках пальцев. — Могу чем-то помочь? — ее лицо было неподвижно, но левая бровь поползла вверх. — Не вижу прежнего испуга, — Блейз сощурился, — ты практиковалась у зеркала? — С каких пор Блейз Забини интересуется моими хобби?       Блейз хмыкнул, развернулся и направился прочь, потому что он действительно этим не интересуется. Маленькая Гринграсс — просто оплот высокомерия, а значит, следить за ним она бы не стала. Так что же в ней может его задержать? Ничего. Она красива, бесспорно, но она просто девчонка с младшего курса. Сколько ей? Кажется, лет семнадцать. И это все, что Блейз о ней знает. Ах да, Драко грешил короткой и неоправданной влюбленностью в ее старшую сестру. — Полагаю, разговор окончен? — фыркнула девушка и поднялась с места. — По крайней мере, это хоть какие-то словосочетания. Думаю, за последний год вкупе ты сказал мне гораздо меньше.       Блейз обернулся. Он чувствовал прилив сил. Как будто его и тревожило, и развлекало ее хамство. Почему столько внимания от нее? Он бы и не припомнил, чтобы они говорили о чем-то существенном или — она права — вообще состояли в диалоге более длительном, чем этот. Он не помнит даже, чтобы она была частью их факультетской компании. Астория бывала с ними на всяких вечеринках. Блейз помнит даже, как они с ней пьяные бежали через поле для гольфа, чтобы оказаться на мосту раньше Милисенты и Тео. Правда, зачем это было нужно и где они были, он не помнит, но веселый хохот Астории все еще легко воспроизводился в этом воспоминании. Однако в этих далеко ушедших утехах никогда не было Дафны. Быть может, на светских раутах или общих факультетских вечерах они и пересекались, но для этого высокопарного выпада причин не было. — Ведешь подсчет диалогам? Какими еще мелочами ты недовольна? — Я довольна всем, — она стояла прямо и глядела на него в упор, но лицо ее было расслабленным. — И ты прав, я перестала бояться. — Меня? — В том числе.       Блейз нахмурился и потерял в происходящем веселье. Он глядел на девушку и думал, тщательно вспоминая их столкновение в библиотеке. Он так сильно сжал ее руку? — Я навредил тебе?       Дафна улыбнулась. Ее лицо совершенно преобразилось. Она была слегка смущена и покачала головой в ответ на его вопрос. — У тебя слишком прямая логика, — теперь она собиралась уйти. — Ты следишь за мной? — то, как она вся вытянулась и напрягалась, было ответом. Блейз не ошибался — это была Дафна, ее локоны, ее свет. Тем не менее Блейз был удивлен, что Дафна действительно за ним следила. — Дафна?       Девушка несколько секунд глядела на него. Забини не знал, о чем она думала, но ее лицо было умиротворенным. Что бы она там ни собиралась сказать, она была к этому готова. — Я никогда не умела настоять на своем, никогда не знала, что нужно отстаивать себя и свои интересы, но один парень однажды сказал мне, что я заслуживаю всего прекрасного, чего мне захочется, просто потому, что я родилась и живу. Этим парнем был ты. — Ее губы тронула улыбка, когда она поняла замешательство, которому стала причиной. — Ты вряд ли вспомнишь тот январский вечер. Мы с тобой сидели на бесконечных ступенях особняка Паркинсонов, ты укрыл меня своим пальто и сказал то, что перевернуло мой мир навсегда.       Блейз был удивлен. Он глядел на девушку, изо всех сил стараясь не выглядеть глупо. Он вспомнил тот вечер. У Паркинсонов был прием в честь наступившего нового года и имевшегося приподнятого настроения. Блейз вышел после танца с Панси. Они собирались по одному улизнуть из замка и пить в ближайшем пабе. На заснеженных ступенях сидела Дафна. Вид у нее был удручающим, несмотря на внешнюю утонченность. Декоративные камни на красивом платье, с золотым отливом и тоненькими бретелями, блестели от уличных фонарей. Ее хрупкие плечи были открыты. Дафна водила руками по ним, чтобы согреть. Блейз накинул свое пальто на нее, отчего она взволнованно взглянула вверх. Забини сел рядом. Она была неразговорчива. Только и сказала ,что повздорила с сестрой, что родители не принимают ее и ее желания всерьез. Блейз сказал то, во что верил, но он не думал, что она возьмет это за правило. — Но зачем тебе следить за мной? Думаешь, я хожу и разбрасываю дельные советы? — Блейз слегка разгневался от своего положения. — Почему ты следишь за мной? — Потому что в тот вечер ко мне подошел не просто «парень с дельным советом», — Дафна прикрыла глаза и коротко улыбнулась, — а парень, в которого я была влюблена.       Злость Забини как рукой сняло. Он был ошарашен таким откровением. На долгое мгновение Блейз потерял контроль над своими эмоциями. И что бывает с ним редко — растерял все слова. — Раньше мне хватало пары слов или того, что ты мог посмеяться над моей шуткой, — ее глаза блестели от волнения, но дышала она ровно, словно она проживала этот момент не в первый раз. Дафна вздохнула, смело глядя Блейзу в глаза, — теперь ты знаешь. — Ты когда-то была в меня влюблена? — Блейз нахмурился. — Нет, — Дафна пристрелила его этим словом, прошедшее время здесь неуместно, — когда-то я боялась в этом признаться тебе, но теперь ты заметил меня. — Ее голос был таким легким и твердым. Она не сомневалась в своих словах, в своих чувствах, в себе. — А еще ты сказал мне тем же вечером, что если я чего-то боюсь, значит, недостаточно сильно этого хочу. Я теперь не боюсь.       Дафна положила холодную ладонь на щеку парня и поцеловала вторую. Долгий взгляд в глаза не позволил Блейзу взять себя в руки. Она улыбнулась: — Следовало сказать это намного раньше.       Блейз продолжал стоять на месте, даже когда девушка ушла из гостиной. Он был в замешательстве. Вряд ли для нее это было легко, но она была смелой. Все, на что его хватило, это громкий смешок в пустую гостиную от своей неловкости. Какой-то сюр. Девочка с милыми голубыми глазами втоптала его парой слов! Он вернулся в спальню, приготовил кровать, открыл окно и лег — однако никак не мог найти себе места. Ему не раз признавались в симпатии и влюбленности, так почему это робкое признание Дафны не могло улечься в его душе? Перед глазами менялась картинка: она стоит в вязаном жилете с узорами в форме зеленых и белых ромбов, локоны ее обрамляют красивое лицо, а потом он видит только ее губы, накрашенные персиковым блеском, которые растягиваются в улыбке, затем в его сознание врываются только голубые глаза, подведенные черным карандашом. Взгляд распахнутый и честный. Блейз повернулся на бок и вздохнул. Дафна была яркой, но он никогда не обращал на нее внимания. Теперь же она ослепила его. Вытеснила из его головы все мысли и поселилась там большим вопросом: почему она?       В комнату вернулся Тео. Он ступал едва слышно, и даже чуткий сон Блейза не был бы потревожен, если бы он спал. Нотт понял, что сосед бодрствует. Блейз услышал его ухмылку. Тео спросил: — Не я один имею пристрастия к откровенным ночным разговорам? — С чего ты?.. — лучшая защита все еще нападение, по соображениям Блейза. — Где ты был? — Курил. А ты не спишь, потому что любишь помечтать о будущем? — Доброй ночи. — Оу, как грубо, — Тео лег. — А как это связано с Дафной Гринграсс? — О чем ты? — Когда я вернулся, Ангел совершенно растерянная была в гостиной, — Блейз приподнял голову, чем выдал себя с потрохами, и Тео победно улыбнулся. — Она кралась из гостиной, если быть точнее. Сказала, что зачиталась, но забыла книгу перед уходом. Странно, правда? Зачитаться и забыть книгу. Видно, между этими событиями у нее состоялась «душетревожная» встреча. — Понятия не имею, о чем речь. — Верно. — Тео растянул молчание, чтобы помучить Забини. — То-то она была рада, что это я, а не мой «мрачный сосед». — Она такого не говорила, — упрямо заверил Забини. — Нет-нет, именно так она и выразилась, — Тео казалось это таким комичным. Смущенный Блейз Забини, ну надо же! — Дорогой Блейз, ты забыл кое-что. — Что? — Взять себя в руки, — шах и мат. — Доброй ночи.