Смерти не жалко

***

— Почему? — Что «почему»? Юнги наблюдает, как Чимин неуверенно отдирает свои пальцы от его запястья, подходит к кровати и склоняется над собственным лицом. — Почему я так ужасно выгляжу?! Он тычет пальцем в свой собственный нос, отдергивает руку, а затем водит пальцами по лицу так, чтобы они не проходили сквозь. — Наверное, потому что ты в коме? — Я знаю, но... — Что «но»? — В фильмах, когда люди в коме, такое впечатление, что они просто спят. Я тоже выгляжу так, будто уснул, но уже давно и навечно. Юнги тихо смеется, видя на мордашке младшего недовольство и подавленность одновременно. — Чимин, ну ты же не Белоснежка... «Бела, как снег, румяна, как кровь, черноволоса, как черное дерево». Чимин выпрямляется и изгибает брови. — Вообще-то я бы попросил! Смотри сюда: кожа белая? Белая! Волосы черные? Черные! Что там... Хён, скажи, что я красивый. — Ты красивый. — Правда? — Да. Чимин смущенно улыбается и тычет в щеку. — Вот и румяный. Румяный же? Я должен был покраснеть. Юнги сначала улыбается, а потом прикрывает лицо ладонью. Улыбка перетекает в смех. Чимин выглядит глупо и мило одновременно, поэтому Юнги просто смеется и решает не уточнять, что кожа у Чимина скорее смуглая, чем белая, волосы темно-каштановые, а не черные, и щеки лишь слегка розоватые. — Ну что ты смеешься? Я ведь серьезно! Чимин хмурит брови и снова оборачивается к своему телу. Прошло уже три дня с момента неудачного прыжка, и Юнги успела надоесть больница. Ему все успело надоесть. И последнее, на что бы он стал смотреть, это он сам. Юнги хватило одного взгляда на перебинтованную мумию после перевода в реанимационную палату. Больше он к себе не заглядывает. — На самом деле, по сравнению со мной ты просто Спящая Красавица. — Ага, потасканная жизнью. — Что? — Юнги удивляется, потому что до этого Чимин в подобных высказываниях замечен не был. — Я просто... — Чимин запинается и глубоко вздыхает. — Мама и так переживает, плачет все время. А тут еще... Если бы я выглядел лучше, то, возможно, ей стало бы легче. А то мало того, что прогнозы неутешительные, так и вид — пойти и застрелиться. — Э, нет. Желание сдохнуть — моя фишка. Чимин фыркает и тихо смеется. А потом вздрагивает, когда дверь в палату открывается. Мать Чимина с бумажным стаканчиком кофе и пустым пластиковым контейнером неспешно проходит внутрь. Убирает посуду в свою сумку, что пряталась в тумбочке, и подвинув стул к кровати, устало опускается на него. Юнги замечает, что она стала бледнее за эти несколько дней и щеки немного спали, хотя питается вроде хорошо. Вот с обеда только вернулась. Она протягивает руку и накрывает кончики пальцев Чимина своими, чтобы не потревожить катетер на кисти. Слышится ее судорожный вздох и всхлип, но глаза остаются абсолютно сухими. Видимо, у слез тоже есть суточная норма. Чимин стоит на месте еще полминуты, а потом быстро огибает мать по широкой дуге и на ходу цепляя Юнги за запястье, тащит его за собой. — Она так смотрит на меня... С такой болью и печалью, но, кажется, уже со смирением... — Херню не неси. — Хён, но я серьезно. Ты видел, видел ее глаза? Юнги в этот момент закатывает свои и, вывернув руку, закидывает ее на плечи Чимина. Надавливает немного, чтобы он почувствовал тяжесть, и ведет по коридору, подальше от реанимационных палат. — Я видел, что она устала. Моя такая же. Думаю, это нормально. К тому же не забывай, что ей выписали успокоительное. По крайней мере, она нормально ест и уезжает домой спать. — Угу... Сегодня у нее было кимчи. Я обожаю ее кимчи, она очень вкусно его готовит. И знает как минимум десять разных рецептов. Юнги смотрит на грустную мордашку Чимина и слабо улыбается, когда тот неосознанно облизывается во время рассказа. — Придешь в себя и поешь первым делом. Чимин опять облизывает губы и кивает головой. — Скорее бы... Черт! Я даже не думал, что так сильно могу соскучиться по еде. В смысле, я люблю покушать, но... — Не ругайся. — Это все твое влияние. — А ты не бери плохой пример. Юнги хмурится и говорит поучительно. Не то чтобы он пекся о воспитании Чимина, но подобные высказывания от него режут слух и воспринимаются как что-то инородное, несвойственное. — Не думаю, что ты такой уж плохой пример... — Серьезно? Чимин жмет плечами и потирает шею ладонью. — Да. Ошибки все совершают... — Я не считаю, что совершил ошибку, — Юнги тут же перебивает. — Если ты что-то обдумал и сделал, не значит, что это верно. — Чимин... Не пытайся опять лезть мне в душу и не капай на мозг. Юнги раздражается, потому что не хочет опять обсуждать попытку суицида. А копаться в причинах и следствиях подавно. — А на душу? — В смысле? Чимин выворачивается из-под руки, а потом пара движений, и Юнги чувствует чужой вес на спине и сцепленные вокруг своего тела конечности. — Ну, если наши тела там, то здесь, я думаю, души. Как иначе? — Слезай с меня. — Не-а. Юнги слышит его голос рядом со своим ухом, а спустя пару секунд чувствует, как подбородок Чимина упирается в макушку и начинает неприятно давить. — Ты же понимаешь, что я могу тебя скинуть? — Ага-а-а. Давление на макушку сменяется мерным постукиванием. — Испытываешь судьбу? — Поднимаю себе настроение. А еще немного прощупываю границы. Юнги усмехается, подхватывает Чимина под бедра и немного подпрыгивает, для удобства. Сначала Чимин укладывал на Юнги голову, потом закидывал ноги и руки, в зависимости от удобства расположения, а теперь решил взлезть целиком. Ну что же... Юнги делает пару шагов, а потом набирает скорость и, лавируя по коридорам, несется в сторону лестниц. Несмотря на то что Чимина он ощущает целиком и полностью, как ощущал бы в реальной жизни, вес его все же гораздо меньше ожидаемого. С перышком не сравнить, но Юнги так же не чувствует, что на его спине болтается парень обычной комплекции. Скорее что-то между большим котом и средней собакой. Только вот пищит Чимин на ухо, как придушенная мышь. Юнги становится весело. От чередования писка и испуганного «нет, нет, нет» еще смешнее. Чимин ожидаемо боится. Юнги прекрасно понимает, что полет с лестницы им ничем не грозит, потому со спокойной душой скачет по ступеням, чувствуя, как Чимин подлетает вверх при каждом его прыжке и вцепляется мертвой хваткой. Писк сменяется визгом. Юнги, к своему удивлению, ни разу не спотыкается, минуя три лестницы и пару пролетов, на следующем останавливается и ржет уже в голос, потому что, несмотря на остановку, Чимин продолжает визжать похлеще девчонок, а когда и до него доходит, что имитация американских горок закончилась, затыкается, слезает с Юнги и начинает без остановки молотить кулаками по спине. Юнги ни разу не больно, хотя, по идее, должно быть. Он уворачивается, смотрит на лицо Чимина — раскрасневшееся, злое и напуганное до усрачки, после чего сгибается от очередного приступа смеха. Получает пинок под зад, таранит головой ближайшую стену и, распластавшись на полу, понимает, что в ближайшее время просто не встанет. Чимин оказывается рядом через минуту, садится по-турецки на пол и доверительным шепотом произносит: — Хён, ты самая настоящая задница.

***

— Ты в порядке? — Если рассуждать логически, то я давно ничего не ел, а значит, меня не может стошнить, да и в обморок я вряд ли упаду, но ощущения именно такие... Чимин смотрит на разрезанную брюшную полость: как оттуда отсасывают кровь, как щипцами придерживают края плоти, чтобы не мешала. Чимин видел внутренности человека только в фильмах, да и выглядели они не слишком реалистично. Точнее, во время просмотра-то вполне себе, а вот сейчас... — Тогда пойдем отсюда. Чимин еще секунд пять пялится на розовые кишки с красными прожилками, а потом, прикрыв рот рукой, спешит покинуть операционную. Теперь он уже и не помнит, почему совсем недавно, ему казалось хорошей идеей понаблюдать, как проходит операция. Ах да, когда-то он думал стать врачом. Хорошая и уважаемая профессия. Так сразу и не скажешь, как и почему его в итоге занесло в танцы, но сегодня Чимин вдруг подумал, что, раз выдалась возможность, почему бы и нет. — Нормально? Чимин, все еще продолжая прижимать ладонь к губам, поворачивается к Юнги и отрицательно качает головой. — Они так спокойны... Интересно, когда самая сложная часть выполнена, они могут обсуждать еду? — через минуту Чимин успокаивается и ему больше не кажется, что желудок хочет вывернуться наизнанку и выйти через рот. — Я думаю, хирурги привычны и могут обсуждать все что угодно и когда угодно. — Ужас какой... — Если ты так реагируешь, то зачем решил пойти? Юнги усаживается в коридоре на пол, опирается о стену спиной. Чимин заметил, что он уже меньше стал пролетать сквозь них. — Мне было интересно, как проходят операции. Как-то в детстве я хотел быть врачом. — А чего на свою не смотрел? Чимин усаживается рядом и кладет голову на плечо Юнги. — Так себя жалко же. — А, то есть того бедолагу тебе не жалко, можно в расход пустить? Мелкий, ты меня удивляешь. Чимин резко выпрямляется и смотрит на Юнги широко открытыми глазами, чувствует, как щеки начинает жечь. — Да нет... Я не в том смысле. Хён! Губы Юнги изгибаются в ухмылке, и Чимин фыркает. — Я имел в виду, что за себя тогда переживал, боялся и мне не до того было. Я даже не смотрел, что и как делают, только носился по кругу, как дурак, а потом вообще сбежал, потому что находиться там... невозможно. А тут посторонний человек, и это не значит, что мне плевать, просто я мог смотреть за самой операцией. Ну, почти мог. — Я в детстве хотел быть Суперменом, но не думаю, что сейчас по собственной воле решился бы втиснуться в трико. Чимин закатывает глаза и вздыхает. — Мне просто скучно... — Можно пойти посмотреть телевизор. — Меня уже тошнит от телевизора! Юнги на подобное восклицание никак не реагирует. Чимин ждет недолго, после чего опять опускает голову на его плечо. С момента попадания в больницу прошло уже восемь дней. Чимин вместе с Юнги успел облазить все этажи. Они побывали на крыше и в подвале. Сунули нос в каждую палату, во все подсобки да и вообще побывали везде, где можно и нельзя. Даже в отсек, где хранились лекарства, заглянули. Чимин с любопытством рассматривал стенды со всякими баночками, пузырьками и упаковками с ампулами. А Юнги провел краткий экскурс, рассказывая, какой препарат, в какой дозировке и в смешении с чем может вызвать летальный исход. Вариантов он, конечно, предоставил не так много, но и тот десяток заставил Чимина чувствовать себя неуютно. Но спрашивать откуда и зачем Юнги это знает, Чимин не стал. В конце концов, хён спрыгнул с многоэтажки, а не отравился. Поэтому для своего же блага все эти знания были записаны в раздел «Для общего развития» и отправлены в самый дальний закуток памяти. Чимину нечем заняться. Он не привык сидеть и ничего не делать. Его дни раньше забивались учебой, тренировками, подготовками к семинарам и встречами с друзьями. Он слишком привык к тому, что его будни заняты целиком и полностью. Что каждый час расписан, кроме тех, что отведены на сон. Если бы Чимин не являлся призраком, а просто должен был находиться здесь, уже давно бы записался в волонтеры. Ему, в общем-то, не принципиально, что делать. Хоть полы бы мыл или бегал за кофе для персонала. Без разницы. Чимин только сейчас понимает, что бездействовать для него подобно пытке, а быть абсолютно бесполезным напоминает прохождение одного из кругов ада. Единственное, чему Чимин радуется, — что рядом Юнги. Без него он, наверное, лишился бы рассудка. Хён, конечно, сильно отличается характером. Он может спокойно несколько часов просидеть на месте с закрытыми глазами, о чем-то размышляя. Но когда Чимину совсем неймется, развлекает его разговорами или какими-то играми, не требующими подручных средств. Еще несколько раз Юнги ходил с ним в палату. Без него Чимин не мог, было неуютно и страшно. А еще он переживал, что если увидит грустное мамино лицо, рискует опять скатиться в истерику. Юнги стал чем-то вроде косы посреди моря для не умеющего плавать Чимина. Узкая полоска суши, служащая спасением. Ни шагу в сторону. И воспринималось это совсем не как ограничение и вынужденное сосуществование, а как одно большое облегчение. — Хён... — М? — А ты умеешь танцевать? У Чимина в голове наконец загорается лампочка, и он меняет положение. Садится теперь, поджав под себя ноги, и вопросительно смотрит в лицо Юнги. — Нет. Чимин расплывается в улыбке, двигается немного ближе, заламывает брови, делает большие просительные глаза, как у кота из Шрека, надеясь, что выглядит максимально умилительно, и со всей возможной воодушевленностью говорит: — Давай научу!