Смерти не жалко

***

Юнги спрашивает, когда можно уйти домой. Ему отвечают, что пока рано. Максимум на что он может рассчитывать в ближайшее время, это переезд в общую палату. Юнги представляет, что рядом с ним будут находиться еще несколько человек и сникает. Он вообще все чаще уходит в свои мысли, которые радужными назвать нельзя. Его задолбали постоянные анализы. Ему надоели капельницы, надоели таблетки и уколы. Все надоело до жути, но выхода он не видит. Все лекарства дают дозировано и нет тех, за счет которых можно купить билет на тот свет. Да и кончать с собой в больнице не лучшая идея. Откачают на раз-два, и потом точно придется общаться с мозгоправом. Ничего острого, чтобы вскрыть вены, Юнги тоже не находит. Вешаться на простыне — слишком заморочено, плюс к тому Юнги не сможет ее как следует и где следует закрепить. Добраться до окна можно ползком, но Юнги сомневается в своих силах. У него не выйдет подтянуться. Тем более подоконник слишком узкий — на него нельзя сесть, чтобы освободить руки и повернуть ручку. Но в сторону окна Юнги все же смотрит чаще всего. Еще на стул, где обитает мать. Мда, кто бы знал, что когда-нибудь доставка себя и стула на расстояние двух метров покажется чем-то сверх возможностей. Юнги как кусок дерьма — максимально бесполезный и по запаху такой же. Ладно, может, все не так печально, но пахнет он явно не розами и тем более не привычным гелем для душа. С момента попадания в больницу он ни разу не был в душе. За ним ухаживают, мажут всякой дрянью, обтирают влажными полотенцами. Это, кстати, дополнительная причина себя ненавидеть и отдельная тема для обдумывания, но думать об этом Юнги не собирается. Он просто хочет, чтобы его так же, как кусок дерьма, побыстрее убрали и затерли все следы. В какой-то момент Юнги даже сомневается в правильности своего решения. Какого хрена ему не жилось? Все было не так плохо. Диплом, работа с достойной зарплатой, своя квартира. Да, конечно, специальность не совсем та, которую он хотел, да, отучился лишь на бакалавра, работа не по душе и квартира съемная, но у кого-то даже этого нет... Бред. Юнги все это сожаление мысленно обливает керосином и поджигает. Он возвращается к тому, что просто недостаточно хорошо все просчитал. В этом заключается главная ошибка, остальное — лишь ее последствия. Юнги в очередной раз бросает взгляд в окно и вздыхает. Мать, сидящая рядом, поднимает глаза и протягивает сборник сканвордов, там в одном из разделов есть судоку. Она сидит над ним второй день и второй день просит Юнги помочь. Зачем вообще покупать то, с чем не можешь справиться? Впрочем, Юнги не отказывается. Он берет журнал, ручку и охватывает все девять маленьких квадратов, вкупе собирающихся в один большой. Смотрит на цифры в столбцах и строках, строит примерный алгоритм, несколько раз находит несостыковки, а потом начинает заполнять. Еще пару раз правит первоначальные числа на другие, превращая аккуратные линии в жирное нечто. Но результатом, в общем, доволен. Десяти минут не прошло. Первый раз он сидел пятнадцать и тупил по страшному. Теперь приноровился. За первым квадратом идет второй. На третьем Юнги понимает, что концентрация приказывала долго жить и нужна передышка. Передает матери эстафету и снова пялится в окно. Юнги не очень нравится это занятие. Он ведь может что-то посмотреть или послушать музыку. В тумбочке валяется телефон с планшетом, но они не вызывают интереса. Почему? Юнги сам не знает. Он даже не всегда вспоминает про их наличие. Ему неудобно лазить в интернете. И дело даже не в том, что слишком устает и глаза слезиться начинают. Просто большую часть времени Юнги находится в своих мыслях. Ему и размышлять толком не о чем, разве что о прискорбном самочувствии и говняном настроении, но это кажется каким-то... привычным? Раньше занятия самобичеванием не привлекали, сейчас тоже, но Юнги не может найти для себя что-то другое. Немного погодя мать откладывает журнал с ручкой на тумбочку и говорит, что пойдет пообедает. Она не берет с собой еду из дома, не пользуется столовой, предпочитая кафе рядом с территорией больницы. Юнги машет рукой и желает хорошо и вкусно покушать. Ждет, пока за ней закроется дверь, и бьется затылком о подушку. Потом еще раз. Юнги не то чтобы сильно привередлив, но хотел бы съесть курочку с острым соусом или как следует поджаренную говядину, только ему прописана диета. Юнги уже блевать тянет от супа с водорослями, овощей и риса. Он бы и рамен умял за обе щеки с превеликим удовольствием, кто бы только принес. Появляется очередная возможность проклясть свою жизнь, и Юнги ее не упускает. Он представляет, как мама вернется, как от нее будет пахнуть едой и кофе. Кофе... Юнги готов убить за него уже не только себя. Он рисует в голове кусочки мяса с хрустящей корочкой, чашку, над которой вьется ароматный дымок... Юнги не выдерживает и матерится вслух, лупит кулаками по кровати, а потом закрывает лицо. Растирает лоб и щеки. Нужно просто успокоиться, но как-то не выходит. Юнги бросает взгляд на тумбочку, прикидывает, сможет ли отвлечься на сканворды — это вряд ли. Юнги шумно выдыхает, а потом в голове что-то щелкает. Он переносит вес на одну сторону, неловко тянется и берет ручку. Садится вновь поудобнее, щелкает кнопочкой и надавливает на кончик стержня большим пальцем. Чисто в теории, если воткнуть его в шею... Юнги наклоняет голову в одну сторону, поднимает руку, скашивает взгляд и примеряется. Где-то там, под кожей, прячется сонная артерия — если подобрать верный угол и приложить максимум усилий, то все закончится очень быстро. Только Юнги в душе не ебет, где именно эта артерия и как в нее попасть. Он не рассматривал подобный вариант суицида — слишком сложно и скорее всего больно. Юнги за собой склонности к мазохизму никогда не замечал. Зато он знает, что сонная артерия снабжает мозг кровью и кислородом заодно. Если его спасут, то, помимо инвалидности, он станет еще и дурачком. Блеск. Юнги прекрасно понимает, какая идиотская это затея, но пальцы категорически не хотят разжиматься. Он бросает взгляд на настенные часы. Секундная стрелка только начала свой круг, минутная максимально приближена к двенадцати, а часовая почти на двух. Юнги размышляет, чем особенно это время, но оно ничем не отличается. Вот было бы шесть часов, шесть минут и шесть секунд, это да. Ад бы разверзся, а Юнги захлебнулся собственной кровью, забрызгав еще и все вокруг. Становится одновременно смешно и досадно. Он фыркает и отшвыривает ручку обратно на тумбочку, та проезжает по ее поверхности и падает на пол. Ну и пусть, даже если бы Юнги захотел, поднять бы не смог. Он прикусывает губу до резкой боли и считает до десяти, потом обратно. Поправляет край одеяла, разглаживает складки и отворачивается к окну. Видимо, у жизни на него свои планы, а смерть вышла за хлебом и потерялась. Юнги моргает пару раз, потому что глаза слезятся, и шепчет себе под нос всякие глупости в поддержку. Что-то вроде «все будет хорошо» и «все наладится». Немного погодя возвращается мама. Она влетает в палату вся одухотворенная и улыбается. — Там Чимин очнулся! Юнги приподнимает одну бровь. — Только что? — спрашивает, потому что поздравлять не хочет, а сказать что-то надо. — Нет, в два часа дня. Ровно, в тоже время, что и родился, представляешь? Я пойду с его матерью побуду, хорошо? Ты не заскучаешь? Юнги кивает и показывает большой палец. Мол, все отлично. Она возвращается в коридор, прикрывает за собой дверь. Юнги сглатывает. Бросает взгляд на часы, потом на валяющуюся на полу ручку. Просто случайность, не более. Так совпало. Бывает. Юнги ерзает на кровати, потом натягивает одеяло чуть выше. Ему становится прохладно и еще более хреново. Он косится на свободную часть матраса справа от себя, а потом встряхивает головой. Мда, не завидует Юнги этому Чимину. Если они попали в больницу одновременно, тому придется несладко. Юнги улыбается, потому что теперь не одному страдать, а потом хмурится. Что там мать вообще рассказывала? Что случилось с Чимином? Юнги совсем не помнит, потому что пропускал мимо ушей, но вдруг задумывается, насколько этому парню придется хреново — возможно, самому Юнги еще повезло.

***

Чимин смотрит на Юнги и волнуется. Их разговоры о самоубийстве как начались, так же быстро и закончились. Чимин после не замечал за хёном такой сильной тяги к суициду. Тот, может, просто скрывал хорошо, а может, перестал об этом думать. Но то тогда... Сейчас Чимин видит по лицу, как Юнги все достало. Он таким взглядом не смотрел даже при попытках вытянуть себя потанцевать, погулять или пообщаться. Юнги мог сказать, что Чимин задолбал, что у него шило в жопе и моторчик на батарейках Duracell там же. Это было с издевкой, но точно не зло. Юнги совсем не улыбается. У него вместо лица набор масок — одна печальнее другой. А еще Юнги походит на игрушку. Такой обычный пупс для маленьких девочек. Его купают, кормят, одевают, а реакции ноль. Как ноги-руки согнешь, так и останутся, как посадишь, так и будет сидеть. Все живое, что Чимин видит в Юнги — это эмоции. Они никогда не выражаются прямо. Юнги о них молчит. Но Чимин слишком долго был рядом, а еще успел слишком глубоко залезть. Чимин старается себя одергивать. Возможно, ему кажется. Юнги сказал матери, что передумал, что совершил ошибку. Чимин кусает губы. Это не слова Юнги, это слова Чимина, которые хён опроверг. Юнги, конечно, об этом не помнит, но... Юнги все чаще смотрит в окно, Чимин смотрит на Юнги. За стеклом небо чистое и светлое. Лето к концу подходит, но туч пока еще нет. Солнце светит ярко и виднеется зеленая крона дерева. Чимин надеется, что хёну просто нравится пейзаж. Юнги скользит взглядом по оконной раме, по подоконнику, по полу от окна до кровати. Чимин следит за этим взглядом и ежится. В палате линолеум постелен, самый обычный однотонный, в нем явно нет ничего интересного. Чимин перестает сидеть в ногах Юнги и перебирается вверх, укладывается рядом с правой стороны, там чуть больше свободного места. Подлокотник кровати скорее всего где-то в Чимине, но ему плевать. Юнги разгадывает судоку. Чимин разгадывает вместе с ним и, подскакивая, тычет пальцем в одну из клеток. — Я говорил, говорил, что здесь должно быть три!!! Ты меня никогда не слушаешь! Чимин губы дует и фырчит недовольно, пока Юнги правит цифру. Тот, конечно, не реагирует. Но он и раньше так делал. Чимину не составляет труда думать, что хён игнорирует, потому что ушел в себя и хочет тишины. Это слишком привычно, поэтому выходит легко и без обид. Мама Юнги уходит обедать и сначала все хорошо. Юнги провожает ее взглядом, говорит заученные фразы на автомате, как делает постоянно. Но потом что-то идет не так. Чимин привык, что, оставшись один, хён просто теряет интерес ко всему вокруг и либо смотрит в окно, либо вообще закрывает глаза. Сейчас Юнги бьется затылком о подушку, и Чимин радуется, что там именно она, а не жесткая спинка. Потому что движения слишком резкие и сильные. Чимин подбирается весь и наблюдает. Он надеется, что это лишь минутное помутнение. Но ошибается. Удары продолжаются, но на этот раз уже кулаками по кровати. Юнги и по Чимину попадает, потому что лежит впритык. Кулаки проходят сквозь, но это только все усугубляет. Чимин хочет успокоить хёна. Обнять его, как тот обнимал Чимина в моменты истерики и слабости. Он шепчет слова успокоения. Зовет по имени и тянет руки. Нет, это не сработает. Чимин садится, почти падая с кровати, но удерживаясь, и всматривается в Юнги. Ждет, когда тот успокоится сам. Это все, что Чимин может сделать. А потом происходит то, что пугает гораздо больше, чем все прогнозы врачей в первые дни вместе взятые. Чимин с ужасом смотрит на Юнги, на ручку в его ладони. На склоненную в бок голову и открытую шею. Чимин скатывается на пол, подскакивает на ноги и орет, кажется, на всю больницу. Ему нужно привлечь внимание. Нужно чтобы кто-то сюда пришел и остановил. Чимин не видит в глазах Юнги ни капли здравого рассудка или хотя бы страха. Чимин боится за обоих, а потом прослеживает за взглядом Юнги и натыкается на часы. Чимин не знает, чего тот ждет, какой именно минуты, секунды или часа, потому что стрелки плывут перед глазами, сознание тоже. Но кое-что Чимин еще понимает: ждать больше нельзя. Ожидание это не выход, а вот в смерти Юнги всегда видел море возможностей. Чимина возвращает в реальность одним рывком. Вот он стоял в палате и паниковал, а вот перед глазами сплошная темнота, в ушах жуткий писк, а следом неясный голос. Похож на мамин, очень сильно. Что происходит? Чимин теряется в пространстве. Где право, где лево, где верх и где низ? Его будто, как маленького котенка, засунули в мешок и швырнули в реку. Чимин пока еще не в воде, он в полете. Не чувствует опоры под ногами и слабо ощущает свое тело. Все, что держит, это голос извне. Чимин пытается собраться с мыслями и силами, но тщетно. Он с трудом принимает свое тело, неуверенно различает, где у него руки, где ноги, а где голова. Чимин не слушает, что там ему говорят, не обращает внимание на касания. Они помогают лишь в том, чтобы не потеряться окончательно. Мозг наконец включается и начинает работать с ним заодно. Все продолжает вертеться, но Чимин чувствует свои губы, он открывает рот, шевелит языком, напрягается. Ему нужно сказать. Очень-очень нужно. Хотя бы просто имя. Одно имя, чтобы кто-нибудь пошел и проверил Юнги. Вместо внятных слов из горла вырывается хрип, за ним ощущается першение. Чимин начинает кашлять и глотать воздух, которого вдруг становится мало. Которого не хватает. Чимин хочет приподняться и сесть, но тело не слушается. Он тянется к шее, но под руками все та же шероховатая ткань. Мешок долетает до воды. Чимин тонет. Темнота становится более осязаемой и затягивает. Сознание мажется. Чимин чувствует что-то на лице, дыхание восстанавливается. Горло дерет, но кашель стихает. Чимин вновь размыкает губы, ему нужно было что-то сказать. Он должен был что-то сказать, только что? Чимин мечется в своем сознании, пытается поймать хоть что-то, лишь одну мысль или воспоминание. Но его кружит в хороводе размытых образов и картинок, которые постепенно поглощает тьма. Чимин перестает воспринимать звуки, его охватывает тишиной и слабостью, он отключается, полный тревоги, с неясной мыслью о чем-то важном. Важном, но уже упущенном.