Смерти не жалко

***

Юнги спрашивает: — Как там тот парень? Который Чимин? На самом деле, мысленно Юнги перестал называть Чимина «тем парнем» еще несколько дней назад. На язык разума имя ложится очень удобно, без запинок. Так случается при знакомстве заочно, когда друзья или родственники рассказывают долго и часто про одного человека и он обрастает внешностью, характером и голосом. Вообще-то, мама не рассказывает про Чимина, но Юнги кажется, будто он с ним вот так заочно знаком. Это вызывает некоторые вопросы и подозрения, но Юнги все еще не верит в мистику. — Он идет на поправку. Врачи говорят, что семимильными шагами. Но, ох, там осложнения какие-то. Бедный мальчик. Юнги выгибает брови. Бедный мальчик? Отлично. А он, значит, не бедный? У него, значит, все хорошо? — Ясно. Вот так быстро и легко заканчивается разговор о «том парне Чимине». Юнги не то чтобы хочет, чтобы его жалели, но эм-м... Он ни разу не слышал чего-то подобного от матери в свою сторону. Да, она заботится, постоянно рядом, спрашивает, как он себя чувствует. Примерно так же она интересуется его состоянием при простуде. Хотя конечно. Юнги же без осложнений. Он самый здоровый. Вон, даже срать на горшок ходит, а не под себя. Смог-таки, в двадцать три годика — достижение! Но достижение такое себе. Каждый поход в сортир, как покорение Эвереста. Сначала мама подкатывает коляску к кровати, и Юнги с горем пополам и матом перебирается на нее. Вернее, скатывается, вечно напарываясь на все подлокотники. Потом он едет до туалета, благо тот в палате. Пересесть на унитаз самостоятельно уже не выходит. Там есть специальные поручни, но у него не хватает сил. Мать помогает пересесть и выходит. Юнги выдирает из-под задницы полы больничной сорочки и ссыт сидя, как девчонка. Запихнуть обратно под себя ткань уже сложнее, но Юнги приловчился. После этого он подает голос и ждет с максимально независимым ебальником. Но он не бедный. Совсем нет, богатый на обе сломанные ноги. Юнги старается не думать о том, что, когда снимут гипс, еще какое-то время придется разрабатывать конечности и заново учиться ходить. Потому что на правой перелом со смещением, а на левой вообще открытый. Ему периодами снимают гипс, чтобы проверить, все ли в порядке со швом. Ходить летом в шортах он, видимо, больше не будет. Тут и лета-то осталось несколько дней, а до следующего он не факт что доживет. Юнги не оставляет мысли об уходе из этой дерьмовой жизни. — А что за осложнения? Юнги возвращается к теме спустя два часа. Мама сначала даже не понимает, о чем он. Приходится напомнить о «том парне Чимине». — Я точно не знаю. Все не могу найти подходящего времени для разговора. Ты же сам понимаешь, ему сейчас требуется постоянный уход и поддержка, как и тебе. Теперь Юнги чувствует себя не только дерьмом, но еще и дерьмом, виновным в том, что мама лишилась привычных будней и нормального общения. Блеск. Просто блеск. — Ясно. Юнги выдает себе нобелевскую премию за отличное завершение диалогов. — Сынок, все в порядке? — Да. У меня все всегда в порядке, ты разве не видишь? Она тяжело вздыхает. Юнги тяжело вздыхает. Она еще раз тяжело вздыхает. Юнги отворачивается к окну, оставляя последний вздох за ней. Он думает, что мама заслужила. — Юнги-я, давай поговорим? — Хорошо. Ты сегодня вкусно покушала? — Да. — А я нет. — Юнги... — Прости, мам, из меня сейчас не лучший сын. — Не говори глупостей. Для меня ты всегда лучший ребенок. Юнги молча кивает и ерзает по кровати, пытаясь скатиться ниже. Он отсидел себе всю задницу и отлежал тоже. Но кроме как лежать и сидеть, он пока ничего не может, потому приходится обходиться чередованием. — Опустить тебе кровать? — Да, пожалуйста. Мама поднимается с места и потом еще поправляет подушку, хотя с этим Юнги уже справляется сам, но за заботу все равно говорит спасибо. Это меньшее, что он может сделать. — Не за что, милый. Не думай о плохом, скоро ты поправишься и все наладится. Юнги мысленно прикидывает, сколько это «скоро», и закрывает глаза. Для него такое «скоро» равно бесконечности. Бесконечности, наполненной безнадегой и самобичеванием, но Юнги пока неплохо справляется. Он кое-как поворачивается на бок спиной к маме и думает, что там за осложнения у Чимина, и как тот со всем справляется. Юнги не понимает, почему для него это важно. Но потом вспоминает, что их матери подружились за счет схожих ситуаций и проблем. У Юнги с Чимином та же история, вот и весь ответ. Ничего лишнего. Ничего странного. Вообще ничего. Понятно. Закономерно. Интересно, Чимину там не очень больно?

***

Как-то в детстве Чимин неудачно упал на детской площадке. Сначала все было хорошо, здорово и весело, а потом его толкнули в бок, совершенно случайно, без злого умысла, и Чимин, потеряв равновесие, а потом потерявшись в пространстве, перевалился через бортик горки и полетел головой вниз. Ощущения тогда были не из приятных, перед глазами все ехало и кружилось, в ушах шумело. Чимина быстро запихнули в такси и повезли в больницу, так как при осмотре головы обнаружили кровь среди волос. Обошлось без сотрясения, и ранка оказалась неглубокой. Но несмотря на это Чимин до сих пор помнит, как кружилась голова первый час и как обострился слух. Все звуки, что ранее проходили фоном и спокойно воспринимались, теперь били по ушам. И самым громким в этой какофонии стал хлопок дверей, когда его усадили в машину. Чимину тогда показалось, что его ушные перепонки лопнут, а голова взорвется. До самой больницы он ехал, закрывая уши ладонями и нашептывая себе под нос любимую песенку, чтобы собственный голос перебивал остальной шум. Сейчас Чимин ощущает примерно то же самое, но, благо, без вспышек боли. Стало ли от этого легче? Нет. Чимин слышит слишком много и постоянно. Он слышит шаги в коридоре, он слышит чьи-то разговоры за окном, он слышит тиканье часов, дыхание матери и шорканье ножек стула по линолеуму каждый раз, когда мама меняет позу. Он не сразу различает все эти звуки. Сначала все сливается воедино и вызывает мигрень. Потом Чимин начинает разделять громкость и тональность, понимать расстояние. Иногда он описывает звук и спрашивает, что это и где. Мама подсказывает, но только в том случае, когда может уловить. Чимин учится заново внятно говорить, двигаться и задавать вопросы. Последнее сложнее всего. Мысли долгое время настолько хаотичны, что Чимину с трудом удается сложить несколько слов во фразу и донести правильно то, что он хочет. Постепенно все начинает налаживаться. Чимин сдает анализы, его катают на процедуры и говорят, что он идет на поправку быстрее, чем можно было не только предположить, но даже представить. Они говорят, что Чимин молодец, что его рвение похвально, и советуют двигаться в том же направлении. Чимин радуется похвале, но это последнее, что его действительно волнует. Он просто не может лежать пластом. Ему хочется ходить, бегать, прыгать и танцевать. Когда он слышит, сколько времени провел в коме, думает, что словит инфаркт. Это сколько же тренировок он пропустил? И сколько всего придется наверстывать. Чимин цепляется за любимое занятие всеми конечностями и рвется к нему. Он просто вбивает себе в голову цель и идет напролом. Понимает ли он, что танцы, скорее всего, — теперь лишь мечта? Да. Он думает об этом ночью, когда все стихает и больница погружается в сон. Он думает об этом утром, когда просыпается. Но днем... о, днем он выкидывает все плохое и учится жить заново. Чимин не любит вспоминать тот день, когда дикая сонливость отпустила. Чимин помнит, как в очередной раз открыл глаза. Он помнит, как впервые сложил все свои разбегающиеся мысли в вопрос и задал его: — Почему я вижу только темноту? Мать тогда судорожно вздохнула, а Чимин почувствовал на своей руке ее пальцы. Врачи выдержали театральную паузу и только потом начали объяснять. Оказывается, если тебе вломили по башке, нельзя почесать затылок и пойти дальше. Оказывается, если ты пережил четвертую степень комы, глупо надеяться на быстрое и чудесное выздоровление. Оказывается, в совокупности эти два фактора «слегка» нарушили работу его мозга. Чимин бы тогда, может, и испугался, может бы, запаниковал, может, ушел бы в глухую депрессию. Но во-первых, соображал он все еще хреново, во-вторых, когда начал соображать лучше, вспомнил, что это не навсегда. Зрение вернется. Главное, выполнять предписания врачей, глотать таблетки, не жаловаться и сохранять бодрость духа. Окей. Чимину дали инструкцию, разработали алгоритм, и Чимин идет по пунктам. Он не пугается вечной темноты, он не думает о монстрах, возможно, скрывающихся в ней. Он спрашивает у мамы, что это там скрипит, что это шуршит, и подходит ко всему исключительно с логичной и научной точки зрения. Всегда ли получается? Нет. Порой Чимин вздрагивает и замирает на месте. Порой натягивает на себя больничное одеяло, укрывает голову, прячет ноги и лежит так часами, пока воздух не становится жарким и удушливым, что терпеть невыносимо. Несмотря на шум, от которого Чимин устает, он не переносит тишину. Звуки могут пугать, но также они не дают потеряться. Поэтому Чимин не молчит. Он постоянно говорит с мамой. Он говорит с отцом на выходных, он болтает с врачами и медсестрами. Чужие голоса дают понять, что он не один, а, как выясняется, Чимин просто до жути боится одиночества. Он отказывается отпускать от себя маму. Первое время доходит до истерик. Чимин плохо понимает, где он, что он и как, потому держит ее за руку. Если она отлучается даже на пару минут по нужде, Чимин тут же теряется в пространстве. Он вроде понимает, что под ним кровать, он может нащупать шершавый пододеяльник, гладкие прохладные подлокотники, он может спустить ноги и почувствовать под ними пол. Но это только с ней. По-другому все переворачивается с ног на голову. Разъезжается в стороны, становится огромным, или сужается до маленькой точки. Чимин рисует мысленно все, что получается нащупать, но эти образы крутят такие сальто и выдают такие вензеля, что Чимин боится лишиться рассудка. Потом он замечает за собой новую привычку, когда в очередной раз тянет руку матери, подставляет под нее голову и просит: — Погладь, пожалуйста. Чимин уходит в нирвану, пока мама перебирает его волосы и мягко массирует макушку и затылок. Он не знает, откуда тяга к подобной ласке, главное, что помогает. Чимин прекрасно понимает, сколько неудобств приносит. Он спрашивает у мамы, не пришлось ли брать кредит, чтобы оплатить лечение. Спрашивает, как сильно она устает из-за него. Спрашивает, как она вообще пережила случившееся. Не забывает уточнить о самочувствии, потому что она, должно быть, много нервничала. Он ощупывает ее руки, тянется обнять. Скользит пальцами по лицу, плечам и талии. — Ты не похудела? — Все хорошо, не волнуйся. Она всегда так говорит и всегда рядом. Чимин безмерно благодарен, но свои вопросы не оставляет. В какой-то момент он просто представляет себя на ее месте и чувствует, как волосы на затылке шевелятся. Что если бы подобное произошло с ней? Что если бы она лежала в коме пару месяцев? Да он бы свихнулся. А мама здесь, только и делает, что успокаивает и просит не переживать. Чимин интересуется, что происходило за время его отсутствия. Как там родственники, что с его учебой, не отчислили ли? Мама успокаивает. Говорит, что он все еще студент, правда, пришлось оформить академический отпуск. Чимин не расстраивается, ему все равно нужно время на восстановление. В какой-то момент, когда Чимин снова волнуется за ее самочувствие, она говорит, что уже все хорошо. Что ему пора бы прекращать так печься о ее здоровье, что нужно думать о своем. Она объясняет, что ей совсем не трудно, что она не чувствует усталости, потому что Чимин придает ей сил. И она безмерно рада, что он идет на поправку, после всех тех прогнозов, которые чуть не свели ее в гроб. Чимин ничего не знает об этом, поэтому начинает задавать новые вопросы. Да, ему говорили о коме четвертой степени, но Чимин в этом не силен. Услышав цифру четыре, он понял только, что это плохо, и предположил существование еще как минимум трех. На этом все кончилось. Мама сначала отнекивается. Говорит о лишних переживаниях, о возможном скачке давления и очередных головных болях. Чимин ее успокаивает. Объясняет, что это было тогда, а сейчас все хорошо. И если она расскажет, через что Чимин прошел, это только прибавит ему уверенности. Ведь получается, он молодец вдвойне, раз смог со всем справиться и раз так хорошо получается устранять последствия. Мама тихо смеется, гладит его по голове и начинает вспоминать. Так Чимин узнает, в каком состоянии попал в больницу, в каком — был после операции и последующие полтора месяца до улучшения. Также мама, забывшись, упоминает о своих чувствах и как они с отцом почти сдались. Чимину тяжело это слышать и немного больно. Но обиды нет. Чимин не забыл, что на месте мамы сошел бы с ума и стал бы еще более бесполезным, чем в коме. Поэтому он тянется ее обнять, поглаживает по спине и признается в том, как же сильно ее любит. А потом мама рассказывает про парня из соседней палаты. Рассказывает, как они с отцом возвращались от заведующего и как она впервые за долгое время получила весточку от Чимина. Она нервно смеется и говорит, что поверить в такое сложно. Сейчас все вообще кажется сном. Но тогда... Тогда ей нужно было чудо, и оно свершилось. Мама сбивчиво шепчет о Боге, о молитвах и о том, что Бог ее, видимо, услышал. Что пришел к ней вместе с тем парнем и его голосом передал послание. Чимин с верой и религией на «Вы». Он родился в век технологий. Чимин верит, что можно общаться через интернет, находясь в разных уголках мира, верит, что можно созвониться на любом расстоянии, потому что это факт. Телефон можно потрогать, компьютер тоже, а в гугле можно найти статьи о том, как это все работает. Бог тут явно ни при чем. Поэтому Чимин задумывается ненадолго, после чего спрашивает: — А как его зовут? — Кого? — Ну, парня того. Мама недолго молчит, потом Чимин слышит ее короткий выдох и как ножки стула резко шоркнули по полу. — Юнги! Да... Я что-то совсем замоталась, все из головы вылетело. — Юнги... Чимин повторяет имя вслух, потом еще прокручивает в голове. Оно кажется знакомым. Чимин пытается вспомнить, но с этим туго. Хотя странно. Он определенно знает человека с таким именем, и ощущение такое, будто этот человек важен. Юнги. Юнги. Юнги. Чимин шепчет про себя, одновременно прокручивая в голове лица всех знакомых и тех, кого видел в университете. Память отказывается быть услужливой, и Чимин сдается. Может, после удара некоторые воспоминания затерялись? Ему вроде не говорили про амнезию, но мало ли. — А ты его поблагодарила? Это следующее, что спрашивает Чимин. Он все еще не верит в Бога, зато верит в людей. Их тоже можно потрогать, пощупать, и их существование — факт. Чимин не совсем понимает, как этот Юнги мог сказать подобное. Но сказал ведь. Маме врать незачем, придумывать несуществующих людей и поступки тем более. Да и сама фраза... Чимин всегда любил жизнь и всегда хотел жить. А еще Чимин обожает мамино кимчи до горящих глаз и текущих слюней. И кто такой этот Юнги, раз тоже об этом знает? — Нет... Да и когда бы я успела? Ты же в панику впадал, стоило на минуту тебя оставить. Чимин кивает и чувствует себя немного виноватым. Думает опять о том, сколько же хлопот доставляет, а еще... — Нужно сказать. Обязательно нужно сказать Юнги спасибо. Он говорит это матери, но отзывается его собственное сознание. Все внутри на мгновение сжимается, даже дыхание спирает, а после расслабляется. Чимин не понимает, что с ним, и даже пугается на мгновение. Потому что тело будто растекается по кровати после долгой и выматывающей тренировки или после того, как Чимин тащил что-то очень тяжелое, и вот, наконец, сбросил груз. Это очень странно. — Я обязательно скажу. Чимин слышит как сквозь вату и слабо качает головой. — Не надо, я сам. Это последнее, что он говорит перед тем, как глаза сами собой закрываются, и Чимина окутывает сонливостью и спокойствием.