Смерти не жалко

***

Юнги освобождают от заключения в реанимации и переводят в общую палату. Рад ли Юнги? Совсем нет. Теперь в небольшой комнате стоит не одна кровать, а три. Его соседи — парень-ровесник и пожилой аджосси. Они постоянно разговаривают между собой, и Юнги пытаются втянуть в беседу, но он отпирается. Мать больше не сидит с ним с утра до вечера. Она пыталась, но Юнги сначала нежно, а потом не очень попросил оставить его в покое. Теперь мама заезжает ежедневно на полчаса-час и возвращается домой. У Юнги есть компания, и ее хватает за глаза. Да и не хочется ему валяться, как малышу под присмотром родителей. Сложно ли ему? Определенно. В палате также есть туалет и умывальник. Но Юнги теперь приходится справляться в одиночку. К утке Юнги возвращаться категорически отказался. Он приловчился, держась за поручни, опираться на одну ногу и пересаживаться на унитаз самостоятельно. Вообще-то делать так ему строго-настрого запретили, но Юнги срать хотел на эти запреты. Он считает, что долбаный гипс давно пора снять. Подумаешь, перелом со смещением. Подумаешь, ногу болью простреливает при его выкрутасах. Юнги думает, что приземлиться с восьмого этажа было больнее, пусть он и не помнит. А это так, мелочи. В конце концов, ту конечность, которую собирали по частям и скрепляли пластиной, Юнги не тревожит, не совсем ведь дурак. Соседей также часто навещают. Приносят всякие вкусняшки. Юнги стабильно раз в день обыгрывает их в карты и становится счастливым обладателем еды, которая ему не положена. На врачей Юнги потом смотрит максимально честными и невинными глазами, а мысленно вертит на хую все их диеты и предписания. Соседи его не сдают. Юнги отдаленно начинает понимать фразу: «счастье кроется в мелочах». Очередной день радует хорошей погодой и теплом. Жара спала, и многие прогуливаются по аллее больницы. Юнги остается в палате, как и всегда. Он не может ходить, значит, и гулять не может. Юнги разгадал все судоку из журнала и перешел к анаграммам. Больше ему заняться нечем. На окно он не смотрит, потому что этаж теперь второй, летальный исход маячит где-то в районе нуля. От сканвордов его отвлекают открывшаяся дверь в палату и незнакомый парень в больничной одежде. Юнги обращает внимание на его бледность, на крепко сжатые пальцы вокруг ручки и взгляд куда-то в сторону. — Извините, а Юнги-щи здесь? Юнги изгибает бровь, присматривается повнимательнее, но парня не узнает. А раз он незнаком, значит, можно спокойно проигнорировать. Юнги опускает взгляд обратно и чиркает ручкой по бумаге. — Извините? Юнги закатывает глаза и вздыхает. Парень теперь смотрит в его сторону. Все также цепляется за ручку двери, только теперь еще и плечом опирается о дверной косяк. — Да здесь я, чего надо? — О... Я, эм... Меня Чимин зовут. Пак Чимин. Юнги пожимает плечами, но журнал в сторону откладывает. Лицо максимально незаинтересованное, хотя в голове мысли мечутся туда-обратно, ни одну не поймаешь. — И? — А... эм... — Ты весь алфавит собрался перечислить? Юнги грубит, потому что его застали врасплох и он не совсем понимает, зачем Чимин пришел. И тот ли это вообще Чимин. Хотя если не тот, то слишком много Чиминов в его жизни появилось. Нахер надо такое счастье? — Нет. Я просто... Хм... — Ты с реанимации, после комы? Юнги решает прояснить хоть что-то и видит быстрые кивки головой в ответ. — Оно и видно. У Чимина щеки краснеют, он кусает губу и слабо улыбается. — Я просто пришел сказать спасибо. Но вы так отреагировали... Я решил, что, возможно, вам не рассказывали детали вашего пробуждения, и я не смог сразу подобрать слова, чтобы объяснить. — Тоже будешь мне сейчас заливать про сверхъестественное? Юнги слегка ерзает по кровати, устраивается поудобнее и подбирает подходящие матюки, нужно быстро послать Чимина, чтобы не ломал мозги. А то Юнги опять начнет мусолить эту тему и грузиться ерундой. — Мама сказала, что это Бог с ней говорил через вас. Юнги издает мученический стон и уже открывает рот высказать все, что об этом думает, но его перебивают смешком. — Не волнуйтесь, я не сильно религиозен. Но мама не стала бы врать, ей незачем. Так что я пришел поблагодарить и уточнить, не знакомы ли мы? Просто фраза такая... незаурядная. — Нет, я тебя не помню. Так что вряд ли. Юнги немного успокаивается и отвечает нормально по своим меркам. По всей видимости, Чимин не собирается пороть всякую чушь, а решил найти логичное объяснение. Юнги вообще ничего искать не хочет, но грубить перестает. — Странно... Ну, ладно... Как ваши дела? — Чимин переминается с ноги на ногу, продолжая торчать в проходе. — В смысле? — Юнги удивляется вопросу. — Дела ваши как? Самочувствие? Юнги опускает взгляд на свои ноги, не прикрытые одеялом. — Замечательно. Отвечает как обычно, но кривится так, что дураку понятно, сколько сарказма в ответе и насколько был идиотским вопрос. Но Чимин широко улыбается. — О, я за вас рад. Это здорово. А почему не гуляете, говорят, там погода хорошая. У Юнги глаза на лоб лезут. Он склоняет голову к плечу и сразу не находит, что сказать, потому что: — Ты идиот? Улыбка тут же сползает. Чимин пару раз моргает и вся его мордашка выражает полное непонимание. Юнги удостоверяется в своем предположении. — Нет... Зачем грубить? У вас плохое настроение? У Юнги прекрасное настроение. Было. Пять минут назад, пока не пришел Чимин и не начал задавать тупые вопросы. — У меня обе ноги переломаны! Куда я пойду и какое у меня при этом может быть настроение? Ты слепой или реально идиот?! Чимин распахивает глаза чуть шире, а потом их, наоборот, сужает. Подбирается весь, даже от косяка отклеивается. — Вообще-то, слепой и, вообще-то, существуют коляски. Можно сесть и поехать. Ничего сложного. Юнги на мгновение теряется от первой части предложения, но потом злость накрывает с головой. — Да, блядь. Легко и просто. Сел, поехал и никаких проблем. Я смотрю, ты охереть какой оптимист? Юнги кладет руку на журнал и сминает листы пальцами. Этому легко говорить. Он самостоятельно с одного этажа на другой спустился, до палаты дошел. На своих двоих. Никто на него не пялился, никто не смотрел с жалостью. И он говорит о легкости? Юнги в туалет ходит со сложностями, какого хера?! — Нет. Не понимаю, в чем заключается проблема. Сломанные ноги — это не приговор, вам же их не отрубили. И вы можете спокойно передвигаться, даже с комфортом. В моем случае коляска не поможет, разве что въехать в первую же стену. — Слепота тоже не приговор, возьми палку, и стены перестанут быть помехой. — Вас бы на мое место... Я бы ПОСМОТРЕЛ. — Тебя бы на мое место, я бы ПОСТОЯЛ-ПОПИЗДЕЛ. Юнги смотрит, как Чимин поджимает губы, как его грудь вздымается чаще и сильнее, как брови сводятся к переносице. А потом лицо разглаживается, он фыркает, встряхивает головой, так что слишком длинная челка падает на лоб и глаза. — Бог не стал бы говорить через вас, потому что абсолютно точно в такую задницу бы не полез! В следующий момент происходят четыре вещи: Юнги в бешенстве швыряет журнал; тот врезается углом твердого корешка в дверь с глухим стуком; Чимин подскакивает на месте, отпуская ручку и отталкивая от себя дверь; воцаряется тишина. Юнги молчит и шумно дышит. Сверлит Чимина взглядом, а тот стоит на месте: руки по швам, глаза расширены и весь дрожит. Юнги сглатывает и прикусывает губу. Кажется, он сейчас немного перегнул. Злость утихает и растворяется, будто и не появлялась. А Чимин продолжает стоять на месте, не шевелясь, и только взгляд его мечется туда-обратно, не фокусируясь ни на чем. — Я здесь. Чимин опять вздрагивает и протягивает одну руку. Юнги подается вперед, отрывая спину от подушки. Садится ровнее, потом крутится, свешивая ноги с кровати. Загипсованные пятки ударяются об пол. Юнги замирает и опускает глаза, раздраженно вздыхает и возвращает взгляд к Чимину. — Сюда иди... Прямо, просто прямо. Голос слышишь? Давай. Чимин делает несколько неуверенных шагов и снова замирает. — Чего встал? Еще вперед. Чимин с горем пополам преодолевает несколько метров, разделяющие их, двигаясь исключительно тогда, когда слышит голос, и замирая при тишине. Юнги успевает передвинуться к изножью и ловит Чимина за руку. Тянет его чуть в сторону, чтобы он не врезался в бортик кровати, а потом вниз, усаживая рядом с собой. — Потерялся? Чимин с силой сжимает его ладонь своей, а потом кивает и всхлипывает. Юнги в шоке смотрит в блестящие от влаги глаза и тоже теряется. — Ты чего? Я даже не попал. — Я испугался и дверь отпустил... — И что? — И потерялся... Юнги издает смешок. Но на самом деле ему не весело. Он даже передумывает меняться с Чимином местами. Юнги не уверен, что реагировал бы так же, но проверять вдруг перехотелось. Люди, в лесу заблудившись, и то меньше паникуют, чем Чимин, заплутавший в дверном проеме. — Мне вот интересно, а сюда ты каким образом тогда пришел? — По стеночке и людей спрашивал, они направление подсказывали. — А если стеночку отпустить, все, пиздец? Чимин улыбается и протирает свободной рукой глаза. — Нет. Уже нет. Просто испугался и запаниковал. — А зачем ты вообще один поперся? Попросил бы маму или персонал. — Так не пускают! — В смысле, не пускают?! Чимин вздыхает и недовольно фыркает. — Я третий день отпрашиваюсь. А они все «рано, рано». Иммунитет слабый, я сам слабый. Кружок по коридору сделал и обратно в кровать! Как будто я при смерти. Надоело уже. Там скучно. Юнги тихо смеется и присматривается к Чимину. Его бледность в глаза сразу бросилась, а сейчас еще белее стал. Может, и не зря запрещают. Хотя Юнги на их сторону все равно не встает, потому что сам хорош. — А здесь, значит, весело? Чимин жмет плечами. — Не то чтобы весело, но хоть какое-то разнообразие... Юнги снова смеется, а потом толкает Чимина в плечо. — Тебе бы полежать. — Серьезно? — Вполне. Ты бледный и тебя трусит до сих пор. Сдохнешь тут, а я даже свалить не успею, объясняйся потом. Чимин хихикает, но начинает одной рукой ощупывать кровать. Не отпуская ладонь Юнги отодвигается немного, потом еще чуть-чуть, находит пальцами подушку и замирает. — А вы? — Лет сколько? Чимин моргает пару раз, тормозя из-за резкой смены темы. — Двадцать. — Я бы и шестнадцати не дал. Юнги еще раз осматривает Чимина, потому что тот действительно выглядит совсем по-детски. А сейчас, когда нос морщит, подавно. — А вам? — «А тебе, хён». Чимин широко улыбается. — А тебе, хён? — А я посижу, належался уже. Чимин снова подвисает, моргает и хихикает. — Ладно. Только я подержусь, хорошо? Юнги чувствует, как Чимин пару раз сжимает его ладонь. — Держись, потеряшка. Чимин неловко крутится на кровати, скидывает больничные тапки и, не разрывая контакта, кое-как укладывается. Юнги приходится двигаться ближе к изголовью. — Подожди, так а как ты приперся, если не отпускали? Юнги вытягивает ноги. Все-таки хорошо, что он сломал не бедра. Гипс наложен до колена и Юнги может хотя бы сгибать обе конечности и разгибать. Правда, сидеть на краю все равно неудобно. Пятки упираются в пол и часть веса приходится на поврежденные голени. — Сказал маме, чтобы она шла обедать в столовую и не соблазняла меня запахами. И вот... — И никто по пути не заметил? — Нет, раз я здесь... Я коридор выучить успел, а еще слышу хорошо. Вроде тихо было, я прошмыгнул. — Спускался по лестнице? — Нет, я до лестницы не ходил, не знаю, где она. А до лифта — да. Пришлось, правда, на все кнопки жать, хорошо, этажи объявляют. Юнги качает головой и думает, что его потревоженные ноги — это пустяки. Чимин, вон, по больнице летает, неясно как ориентируясь с его-то стеночками. — Найдут, пиздюлей получишь. Чимин вздыхает. — Получу. — Похер, да? — Ну не прям, чтобы... Юнги наблюдает, как Чимин хитро улыбается, и протягивает свободную руку к его голове. Треплет по волосам, а потом отдергивает пальцы, потому что Чимин губы складывает в удивленное «о» и глаза расширяет. — Хён, ты часто так делаешь? — Эм, не знаю. Больше не буду. Юнги почему-то смущается. И кладет руку себе на колено. — Нет-нет, мне нравится, просто... — Чимин, лежа на боку, поводит плечом, которое не вжато в матрас и, кажется, продолжать не собирается. Повисает неловкая тишина. Юнги смотрит на пальцы, выглядывающие из гипса, и шевелит ими, чтобы отвлечься. Чимин смотрит прямо в никуда и хмурится. Юнги прикидывает, что такого можно ляпнуть, но не успевает рта раскрыть. — Чимин! От громкого голоса вздрагивают оба. Юнги оборачивается к открытой нараспашку двери в палату. Осматривает взволнованную медсестру и женщину рядом с ней. — Ну вот и нашли... — шепчет Чимин и тяжело вздыхает, а потом приподнимается на локте и выглядывает из-за Юнги. — Мам, я случайно. Шел-шел и заблудился... Юнги еле сдерживает смешок, потому что Чимин глаза большие делает, губы слегка надувает — сама невинность. — Сыночек... — Пак Чимин, немедленно вернитесь в свою палату. Медсестра перебивает мать, поддавшуюся очарованию. Юнги отчетливо слышит, как Чимин скрипит зубами, но ноги на пол спускает и, нащупав тапочки, просовывает в них ступни. Выражение лица его ни капли не меняется. Прям это не Чимин, его подставили. Юнги думает, что, если бы не гипс, предъявили бы, что это он мелкого насильно утащил. — Как лучше станет, спускайся. Мне тоже бывает скучно. Юнги сам не знает зачем и почему это говорит. Само получается. Случайно, как у Чимина. Тот улыбается, кивает и, поднимаясь на ноги, еще несколько секунд держит его руку. После все же отпускает и идет на голос матери. Она перехватывает его, цепляет под локоть и уводит в коридор. Медсестра закрывает дверь. Юнги еще какое-то время смотрит в ту сторону, потом моргает и заваливается на бок, утыкаясь носом в подушку. Журнал так и валяется на полу. Юнги бросает на него взгляд, а потом глаза прикрывает. Нет, за ним он не поедет точно. Из соседей кто вернется — подаст. Юнги сейчас больше интересно, какого хрена произошло. Он так-то больше месяца успешно всех игнорирует, за исключением моментов, когда что-то надо. А тут приперлось бледное нечто и меньше чем за полчаса втерлось в доверие и оккупировало кровать. Юнги в шоке. Он снова начинает прокручивать в голове его имя. Напрягает память и раздражается, что там перекати поле, вместо нужных воспоминаний. Юнги уверен на девяносто девять и девять, что Чимина не знает, что даже не видел раньше. Но еще Юнги в курсе своего характера и сложного сближения с людьми. Ну не бывает с ним так, что человек появился и сразу вошел в жизнь. Юнги обычно долго присматривается и привыкает. Хотя до комы он как раз отвыкал и всех от себя отваживал. После комы занимался тем же. А тут Чимин. Бледный как поганка. Доведший до бешенства. А потом напуганный и потерянный, как ребенок в большом торговом центре. Юнги хмурится от этой ассоциации. Она заедает в голове и крутится, крутится, крутится, как неясный мотив позабытой песни. Юнги губы кусает, копается в памяти, напрягает мозг, но получает только головную боль. Отлично. Этого только не хватало. Юнги закидывает ноги на кровать, устраивается удобнее и утыкается лбом в подушку. Наволочка не прохладная, потому не помогает. Юнги старается расслабиться. Боль понемногу отпускает, и он возвращается мысленно к вопросу: «какого хуя?»

***

Чимин повторяет, что это было случайно. Случайно спровадил маму, случайно играл в шпиона, крадясь по коридору, случайно уехал на лифте на второй этаж, случайно нашел медсестринский пост, случайно узнал нужную палату и случайно всех задолбал в попытках до нее добраться. Чимину никто не верит. Ему читают нотации, говорят, что он уже взрослый человек и не должен так себя вести. Чимин послушно кивает, соглашается, а на следующий день его ловят на подходе к лифту. Еще через день мама отказывается уходить обедать в столовую. Чимин ждет, пока она отлучится по нужде, но его снова перехватывают у лифта. Чимин пытается спорить, потом злится, затем обижается. Он говорит, что это уже не лечение, а принудительное лишение свободы, после чего вообще перестает говорить. Мама спрашивает, как у Чимина самочувствие, врачи спрашивают, как у Чимина самочувствие. Чимин показательно от всех отворачивается и молчит. Его больше не пугает тишина. В этой тишине он воспроизводит хриплый голос Юнги и пытается подобрать под него внешность. Выходит плохо, и Чимин бросает эти попытки. Он вспоминает знакомство с хёном. Потом вспоминает его руку в своих волосах и думает, думает, думает. Мама не делала так раньше, пока Чимин не попросил. Она любила его обнимать, держать его руки в своих, целовать в щеку или в лоб. Но голову не трогала. Тем более последние пару лет, когда Чимин поступил в университет и стал чаще навещать салон красоты и экспериментировать с прическами. С его непослушными волосами утром приходилось тяжко. Обычно милый и ласковый Чимин буквально рычал на всех, кто пытался испортить часовые старания. Понятное дело, что сейчас ему плевать на прическу. Потому что, во-первых, ее нет, во-вторых, пройдет сто лет, пока появится. Дни для Чимина тянутся слишком долго и кажется, он застрял в больнице навсегда. Но проблема не в этом. Проблема в том, что хён назвал его имя, проблема в том, что имя хёна знакомо Чимину, проблема в том, что Чимин подставляется под непривычную ласку с очень привычным ожиданием спокойствия, проблема в том, что Юнги без просьбы и спроса потянулся к его голове. Чимин все еще сомневается в существовании Бога, но ситуация странная и плохо поддается логике. Чимин не понимает, почему так рвался к незнакомому человеку. Не понимает, почему отвечал колкостями, хотя обычно такого себе не позволяет вне круга близких, и почему, так сильно испугавшись и снова потеряв все ориентиры, не стал в панике звать маму, а уцепился за голос Юнги и пошел за ним, как за маленькими светлячками в ночной темноте. Помимо этого, у Чимина еще море вопросов из раздела «почему», куча недопониманий и перекрывающее все это желание сбежать из своей палаты в чужую. Мама перестает быть связующей ниточкой с окружающим миром, эта ниточка теперь уходит гораздо дальше, через пол и повороты коридоров. Чимину от этого стыдно, он извиняется за свое поведение, за глупые обиды, а потом просыпается посреди ночи от кошмара и сам себя останавливает у лифта. Больница тонет в тишине, звуков во много раз меньше, и Юнги, скорее всего, спит. Чимин возвращается в кровать, прячется под одеялом и успокаивает сам себя, придавая внутреннему голосу хриплые нотки. Через мучительно долгую неделю после первого и последнего удачного побега Чимина пинком под зад отправляют в общую палату. Потому что всех достал, перестал быть образцовым пациентом, и потому что жизни ничего не угрожает. Персонал реанимационного отделения блаженно выдыхает — они больше не несут ответственности за Чимина. Им не прилетят выговоры за потерянного в больнице больного, и в суд никто не подаст, если с этим потерянным больным что-то случится по их упущению. Чимин тоже блаженно выдыхает и, как только устраивается на новом месте, обходит палату десятым кругом, по диагонали и наискосок, чтобы не врезаться в чужие кровати, тумбочки и стулья. Выпуливается за дверь, таща маму на буксире, чтобы проводила и чтобы Чимин запомнил путь до Юнги. Перед нужной дверью Чимин обнимает маму, а потом машет ей рукой и говорит, что теперь она может ехать домой отдыхать и вообще не сидеть с ним дни напролет. За Чимином теперь есть кому приглядывать. Юнги об этом еще не знает, но Чимину почему-то и в голову не приходит, что тот может послать куда подальше и будет прав. Чимин по каким-то неясным причинам уверен в хёне, которого узнал неделю назад и с которым общался не больше часа. Чимин не знает почему так, но плохого предчувствия нет, интуиция не воет сиреной и даже задница не чешется в предвкушении приключений. Чимин не задается глупыми вопросами, почему так или иначе, но на подсознательном уровне чувствует, что так просто надо, что так хорошо. — Юнги-хён? — Я здесь. Чимин широко улыбается, закрывает за собой дверь, без страха отпускает ручку и идет на голос.