Смерти не жалко

***

Чимин много говорит. Юнги замечает это сразу и сначала напрягается, а потом становится пофиг. Чимин не требует участвовать в диалоге, он просто постоянно о чем-то болтает и если уж задает вопросы, то крайне редко. А еще он не раздражается, когда Юнги переспрашивает, потому что не слушал. Нет, он не пропускает совсем все мимо ушей, примерно половину. Оставшееся откладывает в памяти, сортирует по эфемерным полочкам и ящичкам. Чимин проводит большую часть времени в палате Юнги. Соседи удивляются, но вроде не против. Чимин им не мешает, к ним не лезет; Юнги постепенно начинает замечать, что не просто не лезет, а вообще игнорирует. Юнги не знает, делает ли это Чимин намеренно или просто слишком увлечен своими рассказами. Юнги не понимает, почему мелкий проводит с ним столько времени. В других палатах есть одногодки Чимина и ему бы рваться туда. Общие темы разговоров, как никак. Один курс на обучении и схожие интересы. Не то чтобы Юнги намного старше, не то чтобы не понимает, о чем говорит Чимин. Тут, скорее, не в возрасте дело, а во взглядах на жизнь. Чимин один раз спрашивает, как Юнги попал в больницу. Юнги почему-то отвечает честно, без выходов подышать и случайных падений. Чимин потом пару часов разглагольствует на тему жизни, смерти и почему от первой нельзя отказываться. Он убеждает Юнги, что тому надо хорошенько все обдумать, пересмотреть цели, найти любимое занятие и в нем раствориться. Юнги об этом где-то слышал, не помнит, правда, где. С того момента Чимин в палате вообще прописывается. Юнги спрашивает: «какого хуя?». Чимин объясняет, что не даст своему хёну скучать и думать о плохом. Юнги бесится, парочку раз посылает надоедливого мелкого, а потом смиряется. Удивительно, но теперь находиться в больнице гораздо легче. В один из дней Юнги выигрывает в карты коробку лапши, заливает ее кипятком из кулера, что стоит в палате, и несколько минут ждет, пока заварится. А еще смотрит на Чимина, который принюхивается и пускает слюни. Когда Юнги начинает есть, Чимин одаривает жалобным и просящим взглядом. Вообще-то Юнги не собирается делиться и на все «ну пожалуйста» отвечает «не-а». Тогда Чимин говорит, что раз так, значит, он спалит все врачам. Юнги не верит, но все равно делится. — Хён, давай погуляем? Чимин прерывается посреди монолога и просит, одновременно ковыряя бинты на гипсе. Он сидит в конце кровати, в позе лотоса, между разведенных в стороны ног Юнги. Так максимально удобно. Никто никому не мешает. А еще Юнги нравится стучать загипсованной щиколоткой по его коленке, выражая свое недовольство по тому или иному вопросу. — Иди погуляй. — Ну нет, вместе пойдем. Тебе тоже нужен свежий воздух. — Не хочу. — Ну хё-ё-ё-н! — Чимин, нет. — Пожалуйста! Совсем немного, чуть-чуть! Пять минуточек. — Хуюточек. Мелкий, отвали. Окно вон открой, подыши. — Если погуляешь со мной, я тебя оставлю в покое до завтрашнего дня! Юнги выгибает брови и удивленно смотрит на Чимина. Это, типа, он прекрасно понимал, что задалбывает, но умело делал вид, что нет? Жаль, информация устарела. — С чего ты взял, что я против твоей компании? — А разве нет? Юнги не знает, что именно его смущает. Но чувствует подвох. Он обдумывает свой ответ, но ничего интересного в голову не приходит. — Абсолютно. Чимин расплывается в довольной улыбке и хлопает ладонью по гипсу. — Значит, если не пойдешь со мной гулять, я к тебе больше не приду. Так-то. — Будешь сидеть один в своей палате? — Почему один? У меня есть соседи. И мама. И друзья тоже есть, правда, я пока попросил не навещать, чтобы они не волновались, но могу и передумать. — Если у тебя все есть, зачем тебе я? Юнги спрашивает со смешком, просто чтобы поддеть. Но Чимин замолкает, и Юнги напрягается. Молчание затягивается. Чимин смотрит куда-то в сторону, не двигается и даже не моргает. А потом вздрагивает, размыкает губы, чтобы что-то сказать, но снова молчит. Опускает голову, сидит несколько секунд и хмыкает в итоге. — И правда. Юнги видит, как Чимин улыбается, но совсем невесело. Когда Чимину весело, у него щеки сразу выделяются и глаза сужаются. При смехе так вообще пропадают за смеженными веками. Сейчас у Чимина глаза открыты полностью, взгляд в никуда. Он даже на Юнги толком не направлен. Юнги это не нравится. Он все еще чувствует напряжение и складывает руки на груди, закрывается. Чимин же сидит еще немного, а потом неловко поднимается с кровати, перелезая через его ногу, и уходит. Просто уходит, без объяснений или колкости. В палате часы висят на стене и слышно, как секундная стрелка перемещается. Щелк, щелк, щелк. Юнги ждет минуту, две, три. Он переводит взгляд с часов на дверь и обратно. Проходит полчаса, Чимин не возвращается. Юнги неуютно. Он переводит взгляд в окно — там солнца нет, пасмурно. Но стекло чистое, без капель. Главное не это, главное, что там светло, а Юнги привык, что Чимин уходит только после отбоя, когда темнота и ничего не видно. Юнги ощущает неправильность происходящего. Хочется вернуть мелкого, усадить обратно, чтобы был рядом и под присмотром. Желание это странное и выбивающееся из стройного ряда вечного похуизма. Юнги хватает ровно на тридцать семь минут, после чего он пересаживает жопу с кровати на рядом стоящую коляску и сваливает в поисках Чимина. В коридоре Юнги не смотрит по сторонам, чтобы не встретить какую-нибудь тормозную Дори*. Чимин находится в своей палате. Явно не на своей кровати. Он жует яблоко и покачивает головой. Юнги почти сразу замечает провод, тянущийся от его уха, уходящий вниз к телефону, который держит не Чимин. Юнги это бесит. То есть он сидит, переживает, ждет. А Чимин со спокойной душой жрет и слушает музыку с чужого телефона? У Юнги вообще-то тоже есть телефон и музыка на нем имеется, но Чимин ни разу не интересовался его предпочтениями. Отлично. Юнги это злит. Он все еще в дверном проеме с открытой нараспашку дверью. Чимин к нему вполоборота, но внимания не обращает. Юнги понимает, что Чимин его не может видеть, но слышит ведь! Должен слышать. Последнее время он непонятным способом научился определять состояние Юнги не только по голосу, но еще и по движениям и, бывало, по дыханию. «Хён, ты за несколько минут скатился ниже по кровати, потом выше и опять ниже, неудобно, давай я встану?», или «Ты дышишь гораздо глубже обычного, что-то болит или раздражает?». Юнги не в курсе, каким образом Чимин это замечал, с учетом того, что выглядел очень увлеченным очередным рассказом. Юнги хочет орать матом. Потому что Чимин сидит все в той же позе, в то время как его сосед заметил Юнги и теперь смотрит, вопросительно приподняв брови. Впервые в жизни Юнги хочет просто так, без причины, кого-то ударить. — Мы гулять идем или как? Долго ждать? Чимин перестает жевать. Опускает руку с яблоком, не успев сделать очередной укус, и наконец поворачивается. Неспешно, расслабленно. Свободной рукой указывает на наушник и поводит плечом. — Я немного занят. Хён. Не то чтобы Юнги этого не заметил. Не то чтобы Юнги не понимает. Не то чтобы он обижается. Юнги, скорее, на грани разочарования и бешенства, прокручивает все то, что может сейчас высказать по поводу и без. Но сдерживается. Немного поебавшись, разворачивает-таки неповоротливую коляску и бросает через плечо короткое: — Окей. На самом деле, Юнги хочет добавить: «ну и пошел нахуй тогда», «даже не думай приходить», а под завершение что-то между «пиздюк неблагодарный» и «ты мне насрал прямо в душу». Юнги вообще не в курсе, с какого фига так распсиховался, потому что Чимин предложил погулять, а Юнги отказался. Чимин не его собственность, его и другом можно назвать с натяжкой. Так, приятель, который скрашивает серые будни. Юнги мысленно дает себе затрещину за неуместные эмоции и, гордо задрав подбородок, катится к себе в палату. Не успевает проехать и половину пути, как сзади в коляску врезаются с тихим: — Ой, не рассчитал. Юнги не оборачивается, потому что голос узнает и лыбится как придурок. Лыбится, но голос делает максимально холодным и незаинтересованным. — Я передумал гулять. — Это почему еще? Потому что обидка ебаная. Потому что Юнги променяли на яблоко, музыку и соседа по палате. Стремного соседа по палате — у него один глаз косит. Это отношения к делу не имеет, и Чимин все равно не видит, но у Юнги что-то схожее с ревностью. Он себе признается — вслух, конечно же, нет. — Потому что теперь я занят. — Чем? У Чимина голос смешливый, Юнги даже голову запрокидывать не нужно, чтобы увидеть глаза-щелочки. — У меня дела. — Какие? Чимин уже не стесняясь хихикает. Юнги улыбается, но ебаная обидка не прошла. — Поиграть в карты. — Ты уже играл в карты сегодня, больше одного раза в день не играешь. — Сегодня сделаю исключение. — Ну хён. — Что? Вали обратно к своим яблокам и косым друзьям. — Хён, да ты обиделся! — Нет. — Да. — Нет. — Да. — Пизда. — Это грубо... — смеха в голосе Чимина убавляется. — И что? — Хён, я могу тебя стукнуть, знаешь? — Не можешь. — И спустить с лестницы. Юнги фыркает. — Ты не знаешь, где лестница. — Знаю. — Нет. — Знаю! — Не знаешь. — Знаю! — Один хрен у меня есть тормоза на коляске. Чимин хныкает и вздыхает. — Хён, правда не пойдешь гулять? — А если нет, вернешься жрать яблоки? — Нет. Они кислые. И музыку я другую люблю. — Значит, едем гулять. — О! Значит, я и правда не знаю, где лестница. — А я не знаю, как работают тормоза. Чимин заливисто смеется, Юнги, не сдержавшись, подхватывает. Он действительно не умеет пользоваться тормозами, поэтому бедной уборщице приходится отпрыгивать в сторону, чтобы не угодить под колеса. Она сварливо ругается вслед. Чимин тут же рассыпается в извинениях, Юнги продолжает смеяться. Ему настолько весело, что он не может вспомнить, когда последний раз было так же. Улица встречает свежим ветерком и приятной прохладой. Юнги делает глубокие вдохи и запрокидывает голову. Солнца совсем не видно, небо затянуло тучами. Время для прогулки не лучшее, но Юнги не жалуется. Он видит над собой лицо Чимина, радостное и умиротворенное, потому молчит насчет погоды. Но вот о другом не молчит: — Не толкай, я сам в состоянии ехать, — Юнги говорит спокойно. Его все еще уязвляет свое состояние, и он хочет оставаться максимально независимым и самостоятельным. Толкающий коляску Чимин лишает такой возможности. — Я знаю, что можешь. А я не могу... Чимин, скорее, шепчет, чем говорит, и Юнги сначала хмурится в непонимании, но доходит до него быстро. Чимин не пытается везти Юнги, он за него держится. — Не тяжело? — Если я буду просто цепляться, то тебе станет гораздо тяжелее, так что... Хён, ты назначаешься штурманом! Смотри, чтобы мы никого не снесли и не въехали в забор, а то я могу... — Бери левее. Юнги удобнее устраивается на сидении и концентрируется на дорожках, ведущих к аллее. Людей не так много. Из-за погоды большая часть отсиживается в палатах или коридорах, чтобы не попасть под дождь, так что сбивать толком некого. Немного погодя Юнги и вовсе расслабляется. Оказывается, это не так уж сложно. Чимин внимательно слушает указания и выполняет точно, без казусов. — Хён, а у тебя есть кот? — Кот? Юнги только успел сообщить, что они успешно выехали на аллею, как Чимин задал свой вопрос. — Нет, с чего бы? Чимин молчит, и Юнги снова запрокидывает голову, чтобы увидеть, как тот хмурится. — Просто... Мне вчера приснился сон. С тобой и котом. Ты просил его погладить, чтобы он поделился со мной одной из своих жизней. — У меня нет кота. Но один живет в подъезде, я его подкармливаю. — Почему не заберешь? — Так не мой, на хрен мне лишние проблемы? Чимин снова молчит. Юнги все еще думает над его вопросом. С чего ради такие сны? — Скажи, а ты не думал о... Ну знаешь, о том, что сказал, когда пришел в себя? Юнги закатывает глаза. Опять двадцать пять. Он уже решил, что мелкий дружит с головой и не будет грузить всякой чертовщиной, но, видимо, рано начал радоваться. — Нет. Зачем? — Я иногда думаю. Ну, знаешь... Это странно. Тебе не кажется? — Не кажется. Чимин, я уже говорил матери на этот счет! Она знакома с твоей, она знала твое имя. Возможно, упоминала при мне. Люди в коме часто слышат, что им говорят, вот и я, наверное, слышал. Не знаю уж, какого хера это были мои первые слова, но ебать по этому поводу мозг я не хочу и тебе не советую. — Когда мама назвала твое имя, оно показалось мне знакомым. — Может, ты его где-то слышал. Друзья про кого-то рассказывали или видел где. — Я раньше не любил, когда трогают мои волосы, но после того, как очнулся, начал просить маму, чтобы она гладила меня по голове. И когда я пришел к тебе, ты тоже это сделал, но без просьб. — Ты говорил, что у тебя по началу болела голова. Вот и просил легкий массаж, чтобы стало легче. — Ты не разговорчивый и с людьми толком не контактируешь. За все время, что я с тобой, ты соседям больше пары слов не сказал. А они хорошие люди. — И что? — Ты вообще по-нормальному ни с кем не говоришь. А со мной — с первого дня. — Если ты не забыл, я швырнул в тебя журналом. — Ага, а потом держал за руку и уложил в кровать, потому что я бледный. — Блядь, потому что ты выглядел так, будто собираешься коньки отбросить. — Поэтому ты затем сказал, что тебе бывает скучно и я могу приходить? — Нет, потому что ты ни хрена не видишь и за счет тебя я могу самоутверждаться! — Правда? Из-за этого меня терпишь? — Чимин останавливается. Юнги не стоило так говорить. Он прекрасно знает об этом. Тем более, это вранье. Чимин порой бывает забавным из-за своей слепоты, например, как в тот раз, когда рассказывал о занятиях танцами, решил продемонстрировать несколько простеньких элементов и снес к херам тумбочку. Но по большей части Юнги волнуется за Чимина и понимает, насколько ему сложно. Он именно волнуется, и эти чувства абсолютно не похожи на злорадство. Юнги не успокаивает себя тем, что Чимину хуже, чем ему самому. Он переживает, что тому действительно хреново, а помочь нечем. Но сейчас Юнги злится. Ему не нравится эта тема. Он не совсем идиот, чтобы ничего не замечать. Дело в том, что замечать он просто не хочет. У Юнги появляются мысли, что Чимина он узнал раньше, а не в день его прихода с благодарностями. Это было похоже на встречу после долгой разлуки. Настолько долгой, что Юнги забыл и внешность и голос, но на подсознательном уровне сразу принял, как близкого человека. Именно близкого. Это не то ощущение, когда в далеком детстве отдыхал в лагере, нашел друга, но по возвращению домой пути разошлись. Спустя пару-тройку лет увидел его где-то в транспорте. Зацепился за знакомые черты лица, поймал встречный взгляд и спросил: «Мы с вами раньше не виделись?» А через несколько минут общения память оживает и начинается ностальгия по прошлому. Только вот все заканчивается, когда наступает время выходить. Двери автобуса закрываются за спиной, и договоренность как-нибудь встретиться и выпить становится не больше чем вежливостью. С Чимином совсем иначе. Он как друг семьи, который был рядом сутки напролет. Но потом вдруг сменил город проживания и вернулся лишь через пару десятков лет. Его образ из памяти полностью стерся. Но где-то там, на подкорке, остались записи. И сначала Юнги относился с небольшим подозрением, но быстро привык. Люди растут и порой меняются внешне до неузнаваемости. Но какие-то повадки остаются прежними, как и характер. Так что Юнги никто не говорил: «Это тот самый Чимин». Юнги почувствовал без посторонней помощи. Но черт! Это настолько абсурдно и бредово, что верить не хочется. А может, дело не в желании, а в боязни. Юнги не понимает, как такое возможно и как подобное объяснить, он просто чувствует. Это напрягает. Поэтому Юнги не хочет разбираться, не хочет обсуждать. Хрень это все. Начинает накрапывать дождик, и Юнги раздражается еще больше. Видел ведь тучи — не стоило никуда идти, тогда и разговора бы не произошло. И вообще ничего бы не произошло. — Слабо меня просто не бесить?! — Если я тебя так сильно бешу, то могу уйти. Юнги выдыхает и давит в себе зачатки новой волны злости. Меньше всего он хочет, чтобы Чимин уходил. — Вообще-то не можешь. — Могу. — Ни хрена ты не можешь. Потому что я обратно не собираюсь, а сам ты не дойдешь. — Я людей попрошу! — А их тут нет! Юнги на всякий случай оглядывается по сторонам. На аллее они действительно остались одни. И только парочка человек виднеется вдалеке, на подходе ко входу в больницу. Умные люди, которые не хотят намокнуть. Юнги тоже не хочет, но Чимин выносит мозг, и Юнги творит глупости чисто из вредности. — Значит, сам доберусь! Я видел здесь бордюр, вдоль него и пойду! Чимин действительно отпускает ручки коляски, делает несколько аккуратных шагов в сторону, нащупывает ногой выступ, разворачивается и шагает к больнице. Юнги собирается заорать: «Ну и пиздуй», но что-то мешает. Эту мысль перебивает другая, и Юнги замирает, распахивая глаза... — Чимин! — Что еще? — спрашивает Чимин раздраженно, повышая голос. — Ты был в этой больнице раньше? Юнги разворачивается в самой коляске насколько может и оглядывается. Чимин оборачивается всем корпусом, задумывается на миг, потом отрицательно качает головой. — Нет вроде, — уже гораздо тише и спокойнее. — Тогда каким хреном ты видел здесь бордюр?! Чимин открывает рот, чтобы ответить, но почти сразу закрывает. Моргает несколько раз и начинает вертеть головой по сторонам. Юнги наблюдает удивленно, даже успевает подумать, что мелкий прозрел. Но нет. Минуты не проходит, как Чимин отчаянно шепчет: — Я не знаю... И взгляд его начинает метаться из стороны в сторону. А сам Чимин замирает недвижимой статуей, как тогда в палате. Юнги тоже вытягивается как струна, потому что наблюдать за таким Чимином немного страшно, но виду он не подает. — Error 404, связь с космосом потеряна. Юнги понимает, насколько прав, когда Чимин от его слов вздрагивает и делает несколько шагов без особого направления. В сторону, вперед, снова в сторону и останавливается. Обнимает себя за плечи, перестает блуждать взглядом по кругу, смотрит куда-то правее и выше Юнги. В одну точку, без фокусировки. — Хён? Юнги сам теряется от того, насколько жалобный и отчаянный у Чимина голос. Потому отвечает не сразу, а через полминуты, когда видит на его лице лишнюю влагу. Юнги даже заметить не успевает, когда у мелкого глаза увлажнились, а пара капель уже скатывается к подбородку. Юнги в шоке смотрит еще пару секунд, а потом весь встряхивается, отгоняя лишние мысли. — Эй, ты чего? Я здесь! Юнги чувствует, что ему нужно оказаться рядом с Чимином как можно быстрее. Но пока он повернет дурацкую коляску, уйдет вечность. Юнги дергается и сам себе напоминает пришпиленную к доске бабочку. Ему не нравятся эти зачатки паники в действиях и мыслях. Он глубоко вздыхает и сильнее изворачивается на сидении, перекидывая руку назад через спинку. — Иди сюда, не бойся. Ну давай, ты же прекрасно меня слышишь. Чимин идет. Медленно и неуверенно, будто по шаткому подвесному мосту через пропасть. Юнги отслеживает каждый его шаг, готовится перехватить, как только сможет дотянуться. Потому что взгляд у Чимина не такой, как обычно. Юнги привык, что Чимин не смотрит в глаза при общении и даже в лицо не всегда. Но это не выглядит, будто Чимин слеп. Это выглядит, будто Чимин в принципе не любит зрительный контакт и фокусируется на чем-то другом. Но сейчас все совсем по-другому. У него глаза какие-то стеклянные, он даже не моргает. Юнги поводит плечами, потому что жутковато, но звать не перестает. — Все в порядке, еще немного. Вот так. Пара шагов, Чимин. Всего парочка, ну же... Юнги ловит его за пижамную рубашку, сминая ткань в районе живота, и обводит вокруг коляски, прилагая усилия, потому что Чимин как деревянный. Недалеко есть лавочка, и Юнги прикидывает, как бы до нее добраться, чтобы усадить мелкого и привести в чувства. Но крутить колеса одной рукой не выйдет. А Чимин до сих пор выглядит слишком потерянным, чтобы сказать ему просто держаться за поручень. Пара секунд уходит на решение проблемы, и Юнги тянет Чимина на себя, матерясь мысленно от веса, грохнувшегося на колени. Загипсованные стопы упираются в подножки. Юнги не выдерживает и шипит вслух: — Блядь, сука. Ему хочется продолжать и дальше, а еще проклинать эту долбаную прогулку и долбаную ссору на ровном месте. И себя заодно за поганый характер и вспыльчивость. Но мешает Чимин. Он прижимается всем телом, обнимает и утыкается в шею, заглушая мысли своими тихими всхлипами. Все, что остается Юнги: наклонить обе ноги в бок, чтобы вес Чимина пришелся на прижатые к сиденью бедра и задницу. Так гораздо легче и вполне себе терпимо. Пальцы сами собой закапываются в волосы мелкого. Всхлипы постепенно утихают, сменяясь рваным дыханием, а после и оно приходит в норму. Юнги успокаивается вместе с Чимином и краем сознания размышляет, сколько времени нужно гипсу, чтобы размокнуть от дождя, и чем это может грозить. Размышляет, но сидит на месте, даже не думая дрыгаться. Это сейчас настолько неважно. Где-то вдалеке слышится гром. Листва на деревьях шуршит из-за поднявшегося ветра. Остальные звуки превращаются в фон. Плитка темнеет от влаги. Пространство сужается до аллеи, где есть Юнги, Чимин и больше никого. Это кажется таким знакомым. Хочется закрыть глаза, расслабиться и отрешиться от всех проблем. Юнги так и делает. Опускает веки, дышит глубоко, размеренно, одной рукой продолжает поглаживать Чимина по голове, а второй придерживает за талию, чтобы не скатился. Мысли начинают двигаться медленно. Время растягивается. Юнги некуда спешить, некуда торопиться, не о чем переживать. Все в порядке, все как должно быть. Спокойствие обволакивает и укачивает. Пухлые губы на своих собственных ощущаются теплом, которое проникает глубже и расходится по всему телу, вызывая мурашки из-за прохладного ветерка и разницы температур. Юнги отвечает на поцелуй, принимая нежность и отдавая ласку взамен. Раскат грома слышится совсем рядом, сопровождаемый молнией, которая проникает яркой вспышкой даже под закрытые веки. Юнги вздрагивает. Мысли разлетаются в стороны, а потом собираются в единый клубок. Он резко распахивает глаза, ошарашенно смотрит в такие же широко открытые напротив и, нервно сжимая пальцами мокрую рубашку Чимина, спрашивает: — Какого хуя?!

***

Как только они, мокрые насквозь, возвращаются в больницу, получают море осуждения и пиздюлей вдогонку, Чимин баррикадируется в палате и носа не высовывает. Точнее, палата общая, поэтому он не может забаррикадироваться по-настоящему и снова прячется под одеялом. Он вслушивается в звуки извне, пытается услышать скрип резиновых колес по полу, но не слышит. Чимин очень боится, что Юнги приедет, и очень расстраивается, что его нет. Чимин не понимает, откуда в его голове такие четкие картинки с аллеей. Невысокий бордюр, зеленый газон, лавочки и вымощенная плиткой дорога. Он точно знает, что не был в этой больнице. Потому что жил с родителями в совершенно другом районе. А свою квартиру снял только этой весной, когда перешел на второй курс. Чимин вдруг вспоминает, что помимо университета у него есть еще одно место, где он должен был решить вопрос со своим отсутствием, но сейчас уже точно поздно. Он надеется, что в кофейне, в которой подрабатывал по вечерам четыре раза в неделю, никого сильно не подставил своим исчезновением. Чимин вдруг понимает, что на данный момент лишился всего. Своей квартиры, маленькой, но очень уютной, университета и подработки, которая ему нравилась. Зарплаты как раз хватало на съем жилья и мелкие карманные расходы. С продуктами помогали родители. Они и квартиру предлагали оплачивать, но Чимин решил, что пора учиться самостоятельности. Папа поддержал, а с мамой Чимин договорился принять более посильную помощь, если сам перестанет справляться. На самом деле, такими же темпами он мог остаться дома. И хотел этого. Но первый курс университета был абсолютно несогласен. У Чимина три раза в неделю тренировки до вечера, а после них еще подготовка в библиотеке к семинарам. Затем час на дорогу до дома. Чимин стабильно засыпал в автобусе и стабильно укатывался на конечную остановку, из-за чего час превращался в два и в квартиру он попадал только после полуночи. На ужин сил не находилось, на душ тоже. Чимин даже не всегда мог раздеться. Последнее, что он делал до того, как отключиться, это добирался на автопилоте до кровати и все. Упал, очнулся, шесть утра. Пора собираться. Поэтому, помучившись годик, Чимин снял квартиру в пятнадцати минутах ходьбы от университета и десяти — от кофейни, где начал подрабатывать. Загруженных дней стало ровно семь из семи, но Чимин хотя бы попадал домой в десять вечера, нормально высыпался, ел и, в общем-то, чувствовал себя замечательно. Чимин думает, что лучше бы в тот злополучный день отрубил себе палец к чертовой матери, вызвал такси и добрался до больницы своим ходом, а не полумертвый в карете скорой помощи. Отрубленный палец — это, конечно, невесело, но лучше бессознательного состояния в пару месяцев, потери зрения и лишения всего, к чему так стремился и ради чего старался. Чимин закусывает краешек одеяла и старается не выть в голос. Это насколько нужно быть неудачником, чтобы просрать все на свете? И в какую степень нужно возвести эту неудачливость, чтобы, уже просрав все на свете, просрать еще и Юнги. Чимин по десятому кругу прогоняет проблемы с учебой, работой и жильем, но потом все равно возвращается к аллее. Он не понимает, как так вышло. Правда не понимает. Он отчетливо помнит, как начал в очередной раз ругаться с хёном. Чимин просто устал держать в себе то, что крутилось в голове. Он хотел поговорить и попробовать разобраться. Или хотя бы услышать от Юнги, что тот тоже ощущает и замечает странности. Но хён стремлений не оценил, и Чимин вспылил. Юнги тоже вспылил. А потом этот дурацкий бордюр перед глазами и точная схема, как вернуться обратно. Чимин помнит, как Юнги окликнул. Помнит, как уточнил, каким это образом Чимин увидел. Помнит, как хотел ответить что-то колкое, но вдруг понял, что эти картинки в голове взялись из ниоткуда. Так же Чимин помнит, как судорожно начал копаться в памяти, а осознав, что ответа в ней нет, запаниковал. Его личная планета сошла с орбиты, земля с небом поменялись местами, сила притяжения ослабла, и пространство вокруг снова начало выделывать кульбиты. Темнота вокруг стала плотной и вязкой, такой, что можно пощупать. Она навалилась со всех сторон, сдавила и вызвала дикий ужас. В тот момент Чимин перестал осознавать, где находится, что вокруг, и даже голос Юнги пробивался с трудом, через хрипы, писки и помехи. А потом Чимин вдруг оказался рядом с хёном. Совсем близко. И мир вокруг стабилизировался. Будто Юнги для Чимина как Джейк для Эммы из «Дома странных детей». Крепко держит веревку, обвязанную вокруг пояса, чтобы Чимин не улетел и мог спуститься обратно на землю. И Юнги держал все это время, оправдывая доверие, а Чимин взял и все испортил. Просто в тот момент, когда паника отступила, темнота вокруг перестала пугать, расступилась и вернулась к неосязаемому привычному сумраку, сознание где-то притормозило. Чимин почувствовал тепло, радость и восторг. Он не знает, откуда это взялось. Оно пришло само, заключило в крепкие объятия и вот... Чимин готов поклясться, что никогда не целовался. Не было ни времени, ни подходящей девушки, ни храбрости, чтобы подойти и с этой девушкой познакомиться. Хотя в средней школе у Чимина было что-то вроде отношений. На уровне подержаться за ручки, помочь донести рюкзак, если тяжелый и неловко чмокнуть в щеку на прощание. И спрашивается: какого же фига он учудил? А главное с кем?! С Юнги! С парнем! Чимин не то чтобы против нетрадиционной ориентации, он как-то об этом не задумывался даже. У него и друзей таких нет. Ну, или есть, просто не афишируют. Чимин никогда на мальчиков не засматривался, и вообще... Лицо впечатывается в подушку до боли в сплющенном носе. Губы с трудом разжимаются из-за давления, и Чимин кричит в голос, потому что молча не получается. Потому что сдерживать крик в голове уже невозможно. Чимин думает, что этим может разбудить спящих на соседних кроватях, но остановиться нет сил. Чимин скатывается в отчаяние и ненависть к себе. За то, что бесполезный, и за то, что все потерял. Чимин действительно настолько себя ненавидит, что начинает сожалеть не только о поцелуе, не только о своей криворукости, но так же о том, что вышел из этой дурацкой комы и вообще дожил до операции. Лучше бы ему умереть в том переулке. Скольких проблем удалось бы избежать. — Так и знал, что за неимением моих мозгов под рукой, ты начнешь ебать свои. Чимин вздрагивает от одновременного прикосновения и раздавшегося рядом тихого голоса. А потом замирает, не зная что делать, боясь пошевелиться и издать хоть звук. Между лопатками до сих пор ощущается ладонь, и Чимину, видимо, это не кажется. Он за своим воем прослушал все на свете. — Вылазь. Вылезай давай. Чимин слегка поворачивает голову, чтобы не утыкаться так сильно в подушку и не задохнуться, но одеяло с головы не убирает. Наоборот, цепляется за края пальцами. — Ч-что ты тут делаешь? — Ну, ты так стартанул в палату, что я сначала засомневался, точно ли у тебя есть проблемы со зрением, потом заволновался, нормально ли ты добрался. — Так прошло уже несколько часов! Чимин от возмущения даже из-под одеяла выглядывает, чтобы не только голосом, но и мимикой показать свое отношение к «волнению» Юнги. Чимин не уверен, что тот это увидит, потому что уже был отбой, соседи уснули, и в палате темно, но попробовать стоит. — Лучше поздно, чем никогда. Но мне кажется, я очень даже вовремя. Чимин судорожно вздыхает и высвобождает одну руку, пытаясь нащупать Юнги. Пара секунд и его ладонь перехватывают, крепко сжимая. Чимин еще раз выдыхает и пытается собраться с мыслями. — Я либо отрубился, либо удушился, да? — Нет. Чимин слышит тихий смех и не понимает теперь еще больше. — Тогда почему ты здесь? — Я не мог уснуть, долго размышлял, потом подумал, что, скорее всего, не один такой и что ты та еще истеричка, решил проверить. — Почему это я истеричка? — Хочешь сказать нет? — Нет! — Что ты будешь делать, если я сейчас уйду? Чимин опять прячется под одеялом, на этот раз вместе с рукой Юнги. — Истерить... — Что и требовалось доказать. Чимин, серьезно, давай вылезай. — Зачем? — Затем, что нужно поговорить, а лишние уши ни к чему, даже если они спят. — Давай мы не будем говорить? М? Пожалуйста. Ты не любишь говорить, совсем-совсем не любишь! Юнги тянет за руку, но Чимин упирается. В итоге добивается того, что одеяло приподнимается и на щеке ощущается теплое дыхание. — Я не люблю говорить, когда есть возможность закрывать глаза на проблему. Когда ты меня поцеловал, я и так сидел с закрытыми глазами, но проблема не ушла, а, наоборот, образовалась. — Я... Я не... — Ты да. Вылезай говорю, иначе я тебя сам выдерну. — Не сможешь. — О, Чимини, поверь, если я чего-то хочу, то могу все и даже больше. Чимин на самом деле не хочет ничего обсуждать, потому что сам ничего не понимает. В глубине души ему даже хочется назло поупираться. Но он думает, что они тогда точно перебудят палату. А еще Юнги назвал ласково, и похоже на то, что не злится. Чимин все равно очень переживает, но подкупается на смешливость хёна и выбирается-таки из-под одеяла, не выпуская его руку из своей. Это придает уверенности и заставляет ноги не так сильно дрожать от нервов.