Смерти не жалко

***

Юнги беззастенчиво врет. Когда они вернулись в больницу и получили выговор от персонала, Чимин драпанул в палату, а Юнги снова переоделся в больничную форму и покатился на перевязку. Гипс размок и пачкал все вокруг белыми потеками. На рефлексию Юнги потратил не больше часа, потом просто бездумно втыкал в потолок и отрубился гораздо раньше установленного отбоя. В итоге то ли выспался, то ли приснилось чего, но Юнги подорвался в полночь, и сна ни в одном глазу. Он еще немного покрутился. Попил воды, сходил в туалет и лишь затем подумал о мелком. Юнги не может сказать, что до этого забил большой и толстый, просто мозг на время вытеснил все травмирующее, о чем Юнги так не хотел думать. Но Чимин как раз думал, Чимин пытался поговорить об этом на аллее, и ближе к часу ночи до Юнги доходит, что мелкий, возможно, совсем не в порядке. Около пяти минут требуется на взвешивание всех «за» и «против» — и Юнги таки отрывает себя от кровати. Как оказывается, не зря. Чимин находится под одеялом, глухо воющий в подушку. Юнги не в курсе, сколько это продолжается, поэтому решает вытянуть мелкого на разговор. Удается со скрипом, но в конце концов бледный, подрагивающий Чимин плетется следом по коридору к общему туалету. Вряд ли там кто-то есть в такое время, но Юнги на всякий случай проверяет кабинки и включает воду в паре умывальников, чтобы никто не решил греть уши за дверью. — Итак... Юнги сцепляет руки в замок и кладет их на колени. Чимин в это время переминается с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. — Не хочешь объясниться? Юнги говорит максимально серьезно, но при этом улыбается, проводя параллель между собой и строгим преподавателем математики. Юнги помнит его любимую фразу: «Молодой человек, не хотите ли объясниться?» Юнги никогда не хотел. Чимин тоже не хочет, отрицательно качая головой. — И все же? Чимин тяжело вздыхает, потом еще раз и кусает губы. Юнги прилипает взглядом к этим губам и снова улыбается. — Хён, я не хотел, честное слово! — Прям совсем не хотел? — Я не... Я не знаю. Чимин мнется на месте, растирает лицо ладонями, закапывается пальцами в волосы и нервно их оттягивает. — Я правда не знаю. Я не понял, как это произошло. Просто... просто... — Что просто? Юнги на самом деле может помочь, но решает подождать. Чимин переживает, но не так сильно, чтобы опять потеряться в пространстве. Пока он только пытается выдернуть собственные волосы и сильно краснеет. — Почему ты не злишься? — Чимин наконец опускает руки, и мордашка его становится недоуменной. — А должен? — В смысле? Я же парень! Юнги с трудом давит смешки в голосе. — И что-о-о-о? У Чимина лицо вытягивается, он разводит руки в стороны. — И... ничего-о-о-о. Юнги все-таки смеется. Мелкий неуверенно улыбается и снова тянет руку к волосам, приглаживая их. — Мы как-то неправильно разговариваем, — выдает заключительное. — Да ладно? Чимин кивает и делает несмелый шажок вперед, сокращая расстояние. Юнги ловит его за протянутую руку и усаживает к себе на колени. Чимин не плюхается всем весом, и обходится без мата. — Я тогда правда ничего не понял. Чимин немного ерзает, пока не устраивается поперек, перекинув ноги через подлокотник. Юнги устраивает руки на его талии и перестает удивляться комфорту, который испытывает. Все удивление закончилось на аллее. Юнги все еще отказывается верить в мистику, но в свои ощущения он верит. Пиздеть самому себе не очень плодотворно. — Я знаю. Я тоже ничего не понял, но думаю, как старший должен взять ответственность. И, кстати, не я один отличился своим пробуждением. — Я тоже что-то говорил? Мне не рассказали. Чимин подпрыгивает, и Юнги крепче сжимает руки на его талии. — Не скачи, мои ноги, знаешь ли, не в восторге от твоей задницы. — Оу, я не подумал, давай встану. — Сиди, мне так спокойнее. Чимин перестает дрыгаться, расслабляется, а потом опускает голову на плечо. — Ладно, я начну, а потом вместе подведем итоги. Ты очнулся в два часа дня. Когда я был немного не в себе и примеривался, как бы лучше воткнуть ручку в шею, чтобы попасть в сонную артерию. Знаешь, что смешно? Я в тот момент еще думал, что особенного в этом времени. Оказалось, твое первое и второе рождение. Хорошо, это был временный порыв, а то неловко бы вышло. Но не суть. Юнги мысленно возвращается к доводам Чимина на аллее и решает пройтись по всем пунктам. — С моего глубокого детства и до подросткового возраста в соседней квартире жила семья; их сын младше меня на четыре года, но его это ничуть не волновало. Таскался хвостом. Я поначалу злился и однажды накричал на него, назвал тупым щенком и, чтобы совсем уж обидеть и отвадить, потрепал по голове, как псину. А он не обиделся. Даже наоборот. И если поначалу я вкладывал в это касание издевку, то после привык к пацану и таким образом стал проявлять ласку. Соседи переехали, а привычка осталась. Когда я тебя увидел, мне показалось, что ты совсем еще ребенок, и касание произошло на автомате. Я, бывает, так делаю с младшенькими, когда они меня не бесят. Юнги слабо улыбается и запускает пальцы в волосы Чимина. Тому это явно нравится, Юнги нравится не меньше. — И да, ты прав: я не шибко разговорчивый. Мне нужно много времени, чтобы приглядеться к человеку и найти точки соприкосновения. По большей части я даже приглядываться не пытаюсь, и наше с тобой знакомство... Окей, оно было странным. Сложилось ощущение, что я прекрасно тебя знал раньше. И чем больше за тобой наблюдаю, тем больше убеждаюсь в этом. Чем дольше с тобой нахожусь, тем меньше мне хочется проводить время порознь. Это с учетом того, как сильно я ценю личное пространство и как сильно не ценю чрезмерную тактильность. Так что да, я все прекрасно вижу, все прекрасно чувствую, но... — Но этому нет логичного объяснения, я знаю, — негромко произносит Чимин. Юнги убирает руку от его волос, чтобы придерживать мелкого за спину. Тот в наглую развалился на коленях и совсем не тревожится, что Юнги может быть тяжело. А Юнги вообще-то тяжело, но он упорно молчит. — Если чисто гипотетически предположить... Что существует какой-нибудь потусторонний мир. Где, эм... — Хён, не нужно. — Почему? — Ну, потому что. Ты не помнишь, я не помню. Если строить гипотезы, мы, скорее, больше нафантазируем, чем докопаемся до правды. Тем более я все это от тебя хотел услышать, чтобы узнать, не схожу ли с ума. Получается, что нет. Вот. Все в порядке, и мы просто будем дальше дружить. Да ведь? — То есть мы просто сделаем вид, что ничего не было? — Ну почему? — Чимин перестает растекаться в стороны, собирается в кучу и садится ровно. — Мы обсудили? Обсудили. Тебе нравится проводить со мной время и мне нравится. И все. Зачем усложнять? — Это потому что ты меня поцеловал и пытаешься свалить в кусты? — Я тебя не целовал. — Что? — Хён, ну я говорил: не нужно никаких гипотез — ты вот уже что-то непонятное нафантазировал! — Чимин вздыхает и закатывает глаза. У Юнги тоже глаза на лоб лезут и он подвисает на мгновение, а потом отвешивает мелкому слабый подзатыльник. — Да ты охренел! Чимин опять вздыхает, на этот раз печально, и втягивает голову в плечи. — Не сработало? — Нет! Следующий вздох еще печальнее предыдущего. — Хён... Я правда-правда не знаю зачем и почему. Веришь? — Возможно, но слабо. Четвертый вздох похож на мученический. — Хён! Мне девочки нравятся. — Мне они тоже нравятся. — А чего ты тогда пристал?! — Во-первых, приставал ты. Во-вторых, не только девочки. — В смысле? — В смысле, половая принадлежность меня не интересует, я бисексуал. Чимин замолкает. Юнги почти слышит, как крутятся шестеренки в мозгах мелкого, и размышляет, заклинит их там или обойдется. — То есть... Тебе не важно, парень или девушка? Совсем? — Именно. Чимин складывает руки на груди, прикусывает губу и морщит нос. — Здорово! Я тут переживаю, значит, а тебе, оказывается, неважно. Тебе плевать, а это, между прочим, был мой первый поцелуй! — Может, и не первый. Чимин возмущенно открывает рот и, замахнувшись, ударяет Юнги по плечу. Юнги приходится немного отклониться, чтобы не получить по башке. — Первый! Я вообще-то лучше знаю! — Ты сам сказал, что ничего не помнишь, и для первого поцелуя ты действовал уж слишком умело. Юнги приходится уворачиваться второй раз. — Чимин, что ты как девочка, чью честь задели? — А какая разница, если для тебя разницы нет?! — Ладно, успокойся, пусть будет первый. — Так и есть! Чимин опять складывает руки на груди. Юнги наблюдает за его надутыми щеками и губами: сплошное умиление. Юнги не хочет это портить, но... — А последний? Возмущение и смущение Чимина выливаются в яркий румянец. Он закрывает ладонями лицо и тихо стонет. — Ну хён! — Что? — Перестань! — Тебе жалко что ли? Фраза вылетает сама собой. Юнги удивляется, потому что она ему не свойственна. Чимин тоже удивляется — растопыривает пальцы, и между ними видно расширившиеся глаза. — Что, прямо сейчас? — Есть проблемы? Чимин отнимает руки от лица и крутит головой. — Ну не здесь же! — Почему? — Хён, общий туалет совсем не романтичное место. — Тогда скатывайся с меня, а то страдаю почем зря. Чимин медлит несколько секунд, но после все-таки встает с колен. Юнги выдыхает и разминает затекшие бедра. Когда-нибудь это его доконает. — Хён, ты же не обиделся? Юнги поднимает глаза и смотрит на погрустневшего Чимина. Улыбается и хмыкает. — Нет, на что мне обижаться-то? — Ну... — Чимин сцепляет пальцы в замок и снова переминается с ноги на ногу. — А я тебе нравлюсь? — Понравишься килограмм через пять, когда твоя задница перестанет быть костлявой. — Ты пялишься на мой зад?! Чимин заводит руки за спину, и Юнги начинает смеяться. — Нет, Чимини, просто мои ноги совсем не в восторге. — Проблема в твоих ногах, а не в моей заднице! Все с ней в порядке. — Ты только что пощупал, да? — Айщ... Я просто должен был убедиться! Юнги закрывает ладонью рот, чтобы не засмеяться в голос, но звуки все равно прорываются наружу. — Знаешь что, хён? С утра я займусь поисками лестницы. Юнги закатывается по новой. Слезящимися глазами наблюдая, как Чимин придерживается за ряд умывальников и идет на выход. Чтобы полностью успокоиться, Юнги требуется пару минут. После чего он выключает воду и выезжает в коридор. Цепляет Чимина, который ждет, привалившись к стеночке у дверей, и провожает его обратно до палаты. — Постарайся поспать, хорошо? — Угу... Хён, посидишь со мной немного? Юнги не отвечает, но держит Чимина за руку, когда тот укладывается в кровать. Проходит совсем немного времени и мелкий начинает посапывать. Юнги поправляет съехавший до пола край одеяла и возвращается к себе. Разговор у них, точно, вышел какой-то неправильный.

***

Чимин не любит ругаться и может обходиться без ненормативной лексики в девяносто девяти процентах случаев, но иногда бывает так, что один оставшийся процент приходится весьма кстати. Чимин заходит в туалет, становится напротив умывальника, касается пальцами холодной поверхности зеркала и смотрит перед собой. Он представляет собственное лицо для убедительности и спрашивает: — Пак Чимин, какого хуя? Вслух звучит привычно и мягко, но в голове отдается хрипловатыми нотками Юнги. На вопрос, естественно, никто не отвечает, но Чимин упорно ждет, надеясь на голос собственного разума. Вместо него раздается стук в дверь: — Чимин, у тебя там все в порядке? — Да, я сейчас. Чимин включает воду, быстро умывается, чистит зубы и выходит в палату. У Чимина не все в порядке и вообще он хочет домой. В свою квартиру или в квартиру родителей, неважно. Что в первом, что во втором случае из туалета его никто бы не выдернул. У родителей две уборные, а у себя подгонять некому. Чимин до сих пор четко выполняет предписания врачей, кроме нарушения диеты. Диета — это зло. И ладно, если бы она была нужна для похудения к выступлению или соревнованиям, тут Чимин бы и крошки лишней в рот не взял. Но все иначе. Чимину не нужно худеть, а соблюдать диету — да. Вообще, он бы, может, и соблюдал, но есть Юнги. А у Юнги постоянно есть что-то вкусное и вредное. Чимин мысленно возвращается к хёну и растирает лицо ладонями. С их непонятного разговора прошла уже почти неделя. К вопросу поцелуев они больше не возвращались. Зато еще пару раз выходили на аллею. Ничего особенного там не происходило. Чимин просто дышал свежим воздухом и расхаживался. Погода наладилась, людей вокруг было много. Целоваться среди толпы еще хуже, чем в общем туалете. На самом деле, моменты, когда они оставались одни, в той же палате имели место быть. И Чимин думал, а что если попробовать? Но Юнги эту тему не поднимал, целоваться не предлагал. Чимин тоже не поднимал и не предлагал, но думать об этом меньше не стал. Возможно, Юнги пошутил. Чимин предполагает это после обеда, устраиваясь в изножье чужой кровати и ковыряя ногтями гипс. Возможно, хён придумал свою бисексуальность, чтобы Чимин сильно не волновался. Возможно, он это сделал, чтобы подколоть и посмеяться. Чимину хочется об этом спросить, но соседи рядом, поэтому он молчит дальше. — Меня в понедельник выписывают. — В понедельник? — Да, послезавтра. Чимин опускает голову и начинает ковырять свои пальцы. О его собственной выписке пока молчат. Чимин не знает почему. Он чувствует себя хорошо. — Ну... — Чимин кусает губы, а потом собирается и улыбается, — Хён, это же отлично! Значит, ты здоров. Поздравляю! — Ага. Спасибо. Голос Юнги не сильно радостный, и Чимин сникает. Остались всего лишь вечер субботы и воскресенье. А что потом? Где Чимин будет проводить дни, которые, как назло, слишком медленно проходят? Он так привык к компании Юнги, что теперь не может представить, чем ему заниматься в свободное время. — Хён... А ты будешь меня навещать? — Не знаю, Чимин, посмотрим. — Понятно. Чимину хочется плакать. Громко, долго и взахлеб. Он даже думает уйти к себе, но вспоминает про оставшееся время и дальше ковыряет ногти на пальцах, силясь не разрыдаться. Это совсем уж глупо и неуместно. — Эй, не кисни. Еще целое воскресенье впереди. Чимин чувствует пинки гипсом по коленке и кивает. — Все в порядке, я просто немного задумался, — он перестает грызть собственные губы, встряхивает головой и по новой начинает улыбаться. — Мне гораздо лучше, и анализы вроде хорошие, думаю, меня тоже скоро выпишут. — Даже не сомневайся в этом. Чимин угукает и отключается от реальности. Внешние звуки испаряются, остаются только мысли. Чимин пытается выстроить их друг за другом, по мере важности, но выходит плохо. Он размышляет о Юнги и как все пойдет дальше. Они перестанут общаться? Чимин больше никогда с ним не встретится? Этого стоит ожидать. У Чимина с хёном слишком мало точек пересечения. Настолько мало, что, помимо ощущения комфорта, их просто нет. Но что если этот комфорт надиктован больницей? Схожие ситуации, схожие проблемы и немного странности, которая и послужила толчком в знакомстве. Чимин знает, что собственное подсознание может сыграть злую шутку. Самовнушение сделает эту шутку совсем жестокой. Что если все его ощущения на самом деле выдумка, в которую захотелось поверить? Чимин достаточно трезво оценивает свое состояние сейчас. А еще он помнит свое состояние до встречи с Юнги. Чимину было одиноко, страшно и волнительно, хотя он старался об этом не думать. Тогда рядом были мама и врачи. Абсолютно здоровые и полные сил. А Чимин на их фоне чувствовал себя обделенным и никчемным. Потом он узнал про Юнги, который прошел то же самое, и, возможно, это повлияло? Чимину кажется это логичным. И никакой тебе мистики. Все просто и прозрачно. Как он только раньше не додумался. Сон с котом — это глупость. У многих есть домашние животные. Бордюр и лавочки перед глазами — уже более весомо, но Чимин мог видеть где-то фотографии. А еще, он ведь не знает, как действительно выглядит аллея. Может, картинки в его голове иные. Может, они из другого места, просто схожего по расположению. Остается поцелуй. Чимин размышляет, что могло натолкнуть его на этот поступок, но отдел мозга, отвечающий за логику, выдает ошибку. Перегрелся. Чимин напрягается, обновляет страницу несколько раз, пока не появляется синий экран смерти. Окей, поцелуй действительно выбивается за рамки, и Чимин даже предположить не может, зачем это сделал. Просто захотелось, просто показалось правильным и привычным в тот момент. Ему показалось уместным поцеловать парня. Блеск. Это все-таки смахивает на фантастику. Но не является самой большой проблемой. У Чимина на повестке дня: как не просрать хёна по-настоящему. Кажется, размышлять логически было не лучшей затеей. Потому что Чимин теперь знает, почему может его просрать, а не как этого избежать. Юнги просто выйдет из больницы и укатит в неизвестном направлении. Забудет о тупом Чимине, который поцеловал один раз, а потом все обломал. Логика возрождается. Только не совсем правильно. А как в фильме «Кладбище домашних животных». Лучше бы упокоилась с миром и не вылезала. Чимин это осознает, но слабенько. Его мозг не может обрабатывать разом столько информации, и сейчас он занят мыслью: как понравиться Юнги за один день. Чимин не умеет быть привлекательным в романтическом плане, он не умеет быть сексуальным. Логика шепчет, что придется учиться, иначе никак. Чимин вспоминает отпущенные комментарии к его выступлениям: ты был горяч. Ему кажется это подходящим, но еще он помнит, как снес тумбочку в палате. Было ли горячо? О да! На тумбочке заваривалась лапша и, пока они ждали, Чимин решил показать пару движений. Увлекся. Тело, отвыкшее от подобных нагрузок, в какой-то момент решило отдохнуть. Чимин помнит, как закружилась голова, как его повело в сторону, а потом хрясь. Картина Репина «Чимин, тумбочка и лапша». Как он тогда не обварился, остается загадкой, но было действительно горячо. — Эй, ты меня слышишь? Чимин выныривает из воспоминаний и вскидывает голову. — А, да... — Иди сюда. — Куда? Чимин протягивает руку и ее тут же перехватывают. Тянут вперед. Он немного теряется и неловко двигается на кровати, переползая к изголовью. А потом под боком ощущается подушка, под головой плечо Юнги, а на собственном его теплая ладонь. — Хён, а?.. — Свалили наконец-то. Чимин выдыхает и расслабляется. Вообще-то, соседи могут и вернуться, но это кажется неважным. В конце концов, друзья тоже обнимаются. Это нормально. Абсолютно нормально, но Чимин не думает о дружбе, он все еще пытается сообразить, как понравиться Юнги, чтобы тот, уехав, не забыл и не бросил. В теории, сейчас подходящий момент для поцелуя. Настолько подходящий, что лучше не придумать. Чимин мысленно себя подбадривает и трется щекой о больничную рубашку Юнги. Трусливо тянет время, но в итоге решает сосчитать до трех. Один. Два. Три... Рука Юнги с плеча перемещается к голове, закапывается в волосах и почесывает затылок. С губ срывается невнятный стон и все слова напутствия вместе с решимостью и Чимином в целом растекаются подтаявшим мороженным. Юнги теплый, руки у него тоже теплые, Чимин не виноват. Краем сознания он думает, что еще успеет посчитать до трех. Этот край настолько далеко, что в фокус не ловится. Поцелуй откладывается. Потом еще раз откладывается. А потом Чимин вырубается. Прям так, на плече хёна. Пропускает ужин и еще много чего пропускает, а проснувшись, непонимающе щупает кого-то под боком. Слышит раздраженно-хриплое: — Пять утра, Чимин, я убью тебя. И замирает. Как это пять? Как это утра? Он уснул и проспал весь вечер и всю ночь с хёном? На одной кровати? В общей палате? О боже! Чимин пребывает в ужасе, пока «пять утра» не долбит набатом по мозгам. Неловкость отодвигается в сторону. Соседи идут в далекое пешее. У Чимина затяжной один процент, потому что ему снова хочется материться. Много и на себя. Он, черт возьми, проспал столько времени. Просто взял и проспал. Чимин ненавидит себя ровно два часа. Два часа ругательств и самоуничтожения. А в семь — подъем и умывание. Потом завтрак. Следом физиотерапия и другие процедуры. Чимин концентрируется на них и на передвижении по больнице. В полдень приходят родители. Чимину хочется плакать. Он спрашивает, зачем они пришли. Родители не понимают. Мама обижается. Чимину хочется рыдать. Он гуляет с родителями по аллее. Слушает их рассказы, на автомате отвечает на вопросы, много улыбается. Но внутри... внутри Чимин заливается слезами от безысходности. Он тратит целый час на прогулку. Потом идет на обед. После обеда медсестра перехватывает его на подходе к палате Юнги и отправляет в свою — тихий час. Чимин возмущается, потому что тихий час каждый день и раньше проблем не возникало. Ему говорят, что приехал какой-то важный человек из министерства здравоохранения и все должно быть гладко. По правилам и по расписанию. С двух до четырех Чимин ревет под одеялом. Мочит, пачкает подушку соплями и слюнями. Юнги приезжает сам, находит Чимина абсолютно разбитым, заплаканным, на грани истерики. Забирает к себе. Чимин хлюпает носом и ест шоколад. Потом ест печенье. Потом закусывает сухариками. У Юнги, оказывается, прекрасные соседи. Добрые и понимающие. — Чимин-а, не расстраивайся так. Выпишут и увидишься со своим хёном. Не волнуйся, мы за тобой приглядим, один не останешься. Чимин слушает пожилого аджосси, снова всхлипывает и получает еще пару печенек. — Ну что за впечатлительный ребенок... Чимин не спорит. Ребенок так ребенок, главное, что от правды далеки. Главное, что не знают, какие у этого ребенка мысли в голове. — Чимини, ну правда. Такое ощущение, что меня на войну отправляют и ты меня больше никогда не увидишь. — Я тебя и так не в-вижу. Чимин икает и отказывается от печенья. Ему уже не лезет. — Ну не видишь, зато слышишь. Будешь звонить и слушать дальше. — А можно? — Ты сомневался? Чимин вспоминает, что в этой палате он всего лишь ребенок и лезет обниматься. Детям можно все и всегда. Юнги не против. Юнги обнимает в ответ. Шепчет на ухо не о том, что все будет хорошо, а о том, что Чимин хитрая жопа, сожрал все вкусное и Юнги больше нечего выигрывать. Утерянное было настроение возвращается и набирает обороты. До самого вечера они не остаются одни, и у Чимина нет возможности посчитать до трех. Точнее, возможность есть, но толку-то? Сожалений это не вызывает. Юнги разрешил звонить, он никуда не денется. Никуда не исчезнет, будто никогда и не было. Чимин этому очень рад, потому спокойно засыпает после отбоя в своей палате. Остаться с Юнги не выходит. До этого его не тронули, потому что отрубился внезапно и, как оказалось, его просто пожалели и не стали будить. Второй раз такой трюк не проходит. В понедельник после завтрака Чимин игнорирует назначенные процедуры и несется провожать Юнги. Последний раз его обнимает и диктует мамин номер. Потом просит сделать вызов и пару минут разговаривает. До самых дверей из больницы Чимин следует за Юнги. Отпускать хёна категорически не хочется, но нужно. Чимин прилагает максимум усилий, чтобы снова не разреветься, но после слов: «Пока, Чимин». Не сдерживается. Плетется обратно, утирая слезы, и чуть не теряется на первом этаже. С горем пополам добравшись до второго, Чимин идет на физиотерапию. Слушать, какой он несобранный и безответственный. А потом ждать маму. Чимин давно не ждал ее так сильно и с таким трепетом. Хотя, как бы стыдно ему ни было признавать, Чимин ждет не маму. Когда он наконец получает в руки новый телефон с вбитыми тремя номерами: родителей и Юнги, Чимин убеждает маму, что все с ним хорошо, что сам справится и что ей можно спокойно ехать домой. Потом просит соседа по палате сделать нужный вызов и, пока идет дозвон, убегает в коридор. Слушая длинные гудки, успевает уйти в самый конец и садится в угол за большим горшком. Если Чимин не ошибается, это фикус. Мама говорила, они на каждом этаже по нескольку штук. — Алло? Чимин тут же забывает про фикус и счастливо улыбается. — Хён? — Ну а кто еще? Чимин выдыхает и жмурится. — Я соскучился. Где-то далеко Юнги хрипло смеется, но этот смех слышится совсем рядом. Чимин все еще не верит в Бога, он верит в телефоны. Вера оправдывается, потому что именно телефон позволяет слышать ему голос Юнги, находясь в другом конце города.