АК драбблы

Телефон звонит ночью - стандартной, негромкой мелодией, и он просыпается сразу, легко, без удивления - как будто не мог сомкнуть глаз, как будто ждал звонка целые годы. Он садится, берет трубку, стараясь говорить как можно тише, несколько раз соглашается, записывает адрес - но она просыпается все равно, как если бы тоже ждала; как ждут катастрофы, чудовищной и неизбежной. Он одевается быстро, замечает, что она не спит уже в дверях, наспех застегивая брюки, и голос его усталый, злой и полный судорожного предвкушения. - Он мой брат, - говорит он. То, что легко должно объяснить всё, многозначительное, объемное, простое и естественное; Должно - но не объясняет. *** Его взгляд опускается ниже - проходясь по ширинке, и губы растягиваются в усмешке - по-детски озорной, насмешливой, радостной, словно ему снова десять и он сможет дразнить этим еще много недель подряд. Вот только ему не десять, и всё что угодно может случиться от того, что вливается в их ноздри, губы и вены, гораздо больше того, чему стоит придавать значение - стоило бы не придавать, если бы хоть кто-то из них умел всё не испортить. - Да. Я знаю, - отвечает он на этот взгляд, серьезно и просто. Так, что это вдруг больше не кажется шуткой, нелепой ничего не значащей неловкостью, ничем, о чем можно говорить вслух - как если бы это действительно было. Они никогда об этом не говорят. *** - Нет, не так. Он тушит сигарету, выдыхая густой дым, встает и подходит сзади - плавными, заторможенными шагами. - Вот так, - говорит он, протягивает руки и проходится по струнам, выводя аккорды. Стоит он неровно, но пальцы безошибочно задают ритм, и руки обхватывают его вместе с гитарой. Всего лишь музыка, и ребята пьют, смеются о своем, не обращая внимания - ничего, ничего, что стоило бы упоминания, и он дергано кивает. - Окей, окей, я понял. Он понял, действительно понял, но тело сзади горячее до жара, и оба они касаются струн, но ни один не играет. Запах близости въедается под кожу - невытравливаемый, тот, что знаком дольше любого другого, так же, как руки матери, как первые синяки, первая лихорадка, десятки лет общих праздников и общих бед, тот, что остается под прогорклым дымом сигарет, долгие, долгие годы, и он откидывает голову, растворяясь, и закрывает глаза. Он его ненавидит.