АК драбблы

- Почему нет? - спрашивает он, капризно, протягивая слова. Известным им обоим ответом - требуя сказать его вслух, как если бы имел право требовать. Как если бы имел его всегда, вдруг наступившим осознанием, и губы его кривятся, недовольно, ломко, непонимающе. Побеждая, и его прижимают к дивану - в одно голодное движение, удерживая, вдавливаясь телом, и должно быть больше, должно - но больше нет ничего. - Да. Поэтому. *** - Это моё. Моё, моё, моё, - говорит он, повторяя. Как не делал даже в детстве, жалко, неправильно, от чего должны избавляться к шести - как если бы перед ним действительно были виноваты, как если бы это было его, только его и ничье кроме, как если бы от него не несло перегаром, и в многих состояниях нет слов, которые можно понять, а иногда нельзя понять никогда. Второй молчит и тянет его к себе - укладывая на руки, как сделал бы с ребенком, и закрывает глаза. Он знает эту тяжесть, этот запах, эту кожу и эти слова. Тот, кто когда-то забрал только его маму, только его музыку, только его мечту, делая её общей, его жизнь, разделяя её на двоих - пока в памяти не осталось ничего, что бы им не пропахло - хуже, чем вором. Он сам ему это отдал. - Конечно, твоё. *** - Пальцами не считается, - говорит он вдруг, и быстро смотрит из-под ресниц. Он тут же отводит глаза, вопреки браваде не решаясь поймать взгляд, и видно, как краснеет его кожа. Можно было бы не понять, о чем он - можно, если не знать, если не делить мысли, если закрыть глаза на несказанное, вязким сигаретным дымом висящее в воздухе - если бы, и слова его обжигают жаром, не давая отстраниться. Можно было бы даже спросить. - Пальцами не считается, - повторяет он фразу, медленно, задумчиво, проводя ладонью по своему бедру; как если бы всерьёз рассматривал безумность этой идеи. - Думаешь, мама тоже так скажет?