АК драбблы

Он фыркает, вскидывая подбородок - избалованным упрямством того, кому не отказывали по-настоящему, и говорит, как говорил всегда - приемом, который еще ни разу не подводил. Он смотрит снизу вверх, заглядывая в глаза, хотя давно сравнялся в росте - выдающей привычкой, которую хотел бы убить. - Что же мне, кого-то другого попросить? Первый глоток алкоголя, первая сигарета, первое что-покрепче, малодушным компромиссом, меньшим из зол, лучше со мной, чем с другими, и - нужно было остановиться раньше. Нужно было хоть раз сказать ему нет. Он вспоминает откинутую голову, дым, вытекающий с губ, и - как уходит земля из-под ног, и они летят. Самое страшное и самое сладкое. Он ловит его подбородок, до боли стискивая пальцы, тянет к себе - и успевает заметить ликующую усмешку. Губы останавливаются у губ - гораздо дальше, чем можно было для двусмысленности, и пальцы сжимаются так сильно, словно готовы врасти костями в кости. - Попроси. *** - Вот, - говорит он, небрежным жестом подталкивая исписанный листок. Листок лежит на столе, между полной окурков пепельницей и кружкой чая, и каждый текст все еще похож на прыжок - с обрыва, в стылую воду, до коченеющих пальцев, чтобы уйти на дно. Он стучит пальцами по столу, берет листок, выждав несколько секунд - на корню уничтожая жадность; и неспешно просматривает строчки, не меняя выражения лица. Просматривает несколько раз - буквы, бумага - не поднимая взгляд; находит карандаш, перечеркивает несколько строк, исправляя их на другие, кивает и возвращает листок. Не спрашивая - не спрашивая никогда, что бы ни видел в словах. Он знает. *** - Видишь? - спрашивает он, шепотом, вглядываясь в глаза. Комната полна тяжелым прогорклым дымом, и дым этот самый сладкий и отдающий хвоей. Он кивает, и кровать кренится под их телами - взлетая, отрываясь от земли. Как летят вверх качели, до щекотки в пояснице, и руку его сжимает рука, переплетая пальцы - испуганно, тут же расслабляя хватку; с извиняющейся, шальной улыбкой, и совсем не тянет разрывать прикосновение. Вместе, якорем, и кровать летит выше - забывая об условностях стен и крыш. Над головами их раскидывается безбрежное, яркое, темное небо, полное ослепительных звезд. Воздух пронзительный, морозный и колкий - из тех, что надолго остается в легких, заставляя медленней биться сердце - и под ними пролетает дорога, вершины елей, река, отделяющая въезд в город, их дом и их двор. Одним им известными сокровенными местами, и голову кружит свобода - пьянящая, дикая, вольная; заполняя, переполняя - и он чувствует, как выгибается рядом тело. Ему приходится открыть глаза - еще раз, как если бы раньше они были закрыты, как если бы было множество уровней сна, и видит, как заламываются мученически брови, как кривится рот, закусывая губу, и как двигается второе плечо - плавно, медленно, отзываясь дрожью во всем теле; до каждого крошечного волоска. Он резко распахивает глаза - пойманный - испуганно вздрагивая, и сейчас ресницы его мягчайший пух, длинными тенями ложащийся на лицо, а глаза сияют сильнее любой из звезд. Пальцами не считается, так - не считается, он сжимает ладонь сильнее - бережно, не отпуская, и ведет свободной рукой по его лицу, стирая у носа невесомые белесые снежинки. - Не бойся.