АК драбблы

Втаскивают его в машину как провинившегося щенка - за шкирку, мертвецки пьяного, кидая на сиденье, зная - это то, за что, возможно, утром он не простит. Он пытается толкаться коленями, пихается и заплетающимся языком требует объяснений; причины, которой нет и не может существовать - почему тебе можно трахать всё, что движется, а мне нет. Причины нет, нет ответа, он ругается тише, затихая, и водитель достаточно безразличен, чтобы не сказать ничего. Они доезжают до гостиницы быстро - и до номера он идет послушнее, заплетаясь в ногах - чтобы тут же попытаться вырваться, как только за ними закрывается дверь. Приходится снова перехватывать его за руку, и сопротивление даже похоже на драку - со смазанными движениями, ударами локтями, словно ему действительно важно вырваться и уйти - неважно куда, лишь бы уйти, и глаза его мутные и злые; большей, чем пьяной обидой - гораздо большей, колкой и настоящей. В лучшем случае он не дойдет до ближайшего клуба, в худшем - дойдет, и обида его будет иметь значение позже. Говорить бесполезно, и он упрямо пробивается к двери - раз за разом, не слушая - упрямо настолько, что приходится прижать его лицом в кровать, лишая опоры. На кровати он снова сопротивляется с рвением, дергается под ним, вырываясь по-настоящему - с неожиданной прытью; и отпускать его сейчас нелепо - потому что тогда вообще не стоило его увозить. Он заламывает ему руки за спину - фиксируя, и упирается коленом между разведенных ног. Бессмысленной, пустой попыткой - от того, что все равно не может предотвратить. - Лежать. Он замирает - услышав, подчиняясь силе, или узнав голос, или уловкой, или игрой, или уже победив - и вдруг открывает рот и стонет - вместо того, чтобы кричать. Мутно, откровенно и пьяно - и дрожь волной катится по его позвоночнику вместе со звуком. Выгибая в пояснице, заставляя прижиматься - закатывая глаза, театрально выгибаясь - и взгляд его тот же мутный, тот же злой и полный больше, чем физического голода - куда больше; подлым ударом, полный того, чему он никогда не умел отказать. Он отлично умеет стонать. Напоказ, то заламывая брови, то кусая губы - и тело его ведет вслед за каждым стоном. - Заткнись. Заткнись. Заткнись, дрянь. Лучшей из его песен - и голос срывается, ликующе, как от щедрой похвалы. Стонет громче - с силой, откровеннее, мучинически хныча, растягивая губы в усмешке - и трется, не отрывая взгляда. Он сильнее вдавливает его в кровать, до боли сжимая запястья - единственным ответным ударом, и каждая мышца деревенеет, чтобы не отвечать. Может быть, это то, чего нельзя делать ни в коем случае, может, единственно верное, может, и то и другое или то, что его наконец убьёт. Просьба звучит тише. Шепотом - все равно слышным и не способным ничего изменить. - Заткнись, пожалуйста. Он держит его долго - долго, закрыв глаза, не двигаясь, долго - пока тело под ним не затихнет, расслабляясь. Глаза его закрыты, и дыхание ровное и глубокое - спит, сдавшись, и остается надеяться, что утром ему будет достаточно плохо, а на запястьях не осталось синяков. Он отпускает его осторожно - как если бы и сон мог быть уловкой, и пальцы его дрожат. Хочется избить кого-нибудь, хочется кого-нибудь трахнуть. Уйти нельзя, и он выругивается; Шумно выдыхает и достает сигарету. *** - Это ты во всем виноват. Он снова склоняется над ванной, пытаясь опустошить и без того пустой желудок, и вода из крана шумно бьется о дно. Ему стало плохо ближе к рассвету - заслуженным наказанием, и любая нотация бесполезна сейчас и не будет иметь значения после. Вода холодная, он морщится, непослушно мотая головой - и голову приходится засунуть под воду с силой, удерживая за волосы. С алкоголем или без - взгляд его не меняется, с той же обидой, той же злостью и той же мольбой; схожей с той, когда он просил научить его играть на гитаре, дать затянуться или спрашивал, вернется ли отец - схожей предательски, лживо неотличимым от родного лицом бездны - того, в которое никогда нельзя смотреть. - Я тебя ненавижу. Он не может поспорить. Это он. Это он виноват.