АК драбблы

- О, нет. Нет, нет, нет, - говорит он, узнавая взгляд. - Даже не думай об этом. В нём ещё много злости, много возмущения, много того, что уже сказал он и ещё скажет - но он уже отступает на шаг и собирается, готовый ударить. Готовый драться всерьез, всем телом, одним из тех многих боев, которые он проиграл - и взгляд скользит по его злым глазам, растрепанным волосам, губам - чтобы задержаться, и остается почти физически ощутимым касанием. Да, он узнает этот взгляд. - Не смей так мириться со мной, - шипит он сквозь сжатые зубы. Он бьет первым - как бьет всегда, удар, к которому готовы, и они дерутся привычно и по-настоящему - знающие приемы друг друга достаточно, чтобы не попадаться на них легко, но недостаточно, чтобы не попадаться вовсе - уроками, которые невозможно усвоить даже спустя тысячи драк, и его прижимают лицом к кровати, удерживая, так же, как многие, многие разы до этого - и совсем иначе одновременно. Не всегда было так, не всегда - но и не впервые, и он выворачивается, ударяя локтем, брыкаясь - зная, что будет дальше, и в сопротивлении его нет ни шутки, ни игры. Он наваливается на него всем телом, придавливая, и расстегивает штаны, спуская их до колен - вместе с бельем, не оставляя сомнений в намерениях; и ему приходится получить несколько ударов прежде, чем просунуть руку под живот и сжать, сразу обхватывая ладонью. Ругань перемежается стонами - возмущенными, шипящими, неизбежными - потому что он знает каждое движение руки, которое заставит стонать. Руки - не только руки, и он двигает ладонью, перебирает пальцами, кусает шею, загривок, уши, старательно, утихомиривая тело, пока рывки не станут слабее, а ругань тише - и только тогда позволяет себе расстегнуть собственные брюки и прижаться между ягодиц. Подлым ударом, прекрасно зная - так он любит больше всего. Больше всего из того, что они делали. Он стонет уже в голос - подаваясь, и тело сдается, плавясь - не оставляя сил ни для злости, ни для ударов. Пактом о перемирии, чем-то, что не должно быть святым - и тела их сплетаются, не проникая друг в друга. Влажными движениями кожи, губ, стонами, ритмами сердца, ловящими биение крови под кожей - всем сразу, всем тем, что опять оказывается важней. Когда тело его переполняется криками, выгибаясь, и затихает, измотанное - он перекатывается набок, уже не вспоминающий ни ссоры, ни драки - и в голосе его снисходительное, потухшее раздражение - смесью довольства и злорадства. - Сам себе помоги. Он разворачивает его к себе - рывком, легко устраиваясь между ног, и взгляд его тёмный, голодный и присмиревший. Он смотрит вместе с долгими, просящими ударами еще частящего сердца - и кивает, сглатывая и отводя глаза - потому что в этот раз действительно виноват. - Как скажешь. *** - Мог вообще не приезжать. Он больше не выбегает в коридор, не обнимает с разбега, не пишет письма, и мама пожимает плечами в ответ на удивленный взгляд и идет разогревать завтрак. Меняющийся мгновенно, как меняются чужие дети - как если бы действительно можно было не узнавать того, с кем прожил столько лет, как если бы можно было стать чужими. Невозможно, он знает - приезжающий не в первый раз, и узнает его так, как узнают новые шрамы на с детства знакомой коже; не тот же самый, но и не другой - теперь он и такой - тоже. Он идет за ним в спальню, кладет в сторону сумку, гитару, и бережно опускает на стол несколько новых пластинок. - Смотри, тебе привёз. Всегда работавшим лучшим подарком, он притягивает его к себе, не дожидаясь ответа, и пытается чмокнуть в макушку - как ребёнка, которым тот перестает быть. Он отпихивает его, грубо, толкая плечом, и отскакивает - хотя никогда не злился по-настоящему на детские ласки; еще одним шрамом, на который не стоит смотреть. - Иди нахрен со своими пластинками. - Он отойдёт, - говорит мама, и заваривает ему крепкий чай. Подростки - первыми влюблённостями, первыми сигаретами, секретами, которые считают самыми важными - собственной жизнью, которую все равно невозможно разделить. Неизбежностью, очевидностью - у них будут разные жизни. - Да плевать вообще, - он отвечает. Мама кормит его, расспрашивает об университете, о девчонках, друзьях, рассказывает о работе и о тех одноклассниках, которые теперь останутся здесь навсегда - взрослыми разговорами, для которых он лет в шесть стал достаточно взросл, разговорами о настоящей жизни, а не о мальчишеской ерунде, которая больше не должна его заботить. Мелкий проходит мимо них, не оставаясь позавтракать, и выходит, пытаясь хлопнуть слишком тугой дверью - возвращается и запирает её нормально, закрывая до конца - неудавшимся шумовым эффектом. Каникулы, лето, он уходит на весь день, который занят гораздо более интересными, важными, взрослыми вещами, чем возня с младшим братом - на весь день до самой темноты, и мама заставляет его отправиться спать, усталого после долгой дороги, и сама остается на кухне с включенной лампой и двумя пальцами коньяка на дне стакана. Он слышит, как он возвращается - ключ в двери, скрип, то, как выговаривает ему мама в коридоре - знакомыми интонациями, которые всегда действовали на него самого и вряд ли будут на брата. Он что-то отвечает, неразборчиво, мама вздыхает, и можно знать наверняка - ерошит его непослушные волосы, прощая. Ей тоже нужно поспать, затихают звуки, и он видит, как входит он в комнату, впуская и тут же гася полоску света, плотно закрывая дверь. Света нет, он осторожно двигается в знакомой - уже только его - комнате, и садится на пол напротив второй кровати, заглядывая в лицо. От него не пахнет ни водкой, ни сигаретами, ни девчонками - только землей, хвоей, кровью на сбитых коленках, и голос его звучит совсем иначе, чем утром - тот голос, который он вспоминал. - Я скучал. - Я знаю, - отвечает он, и двигается в постели, освобождая место. Он ложится - без вопросов, привычным движением - как в детстве, устраиваясь под боком, хотя вдвоем они уже с трудом помещаются на узкой кровати. Тем огромным, необъяснимым, въедающимся чувством дома, ради которого отсчитывают колеса километры, и он притягивает его к себе, сжимая, и только теперь может заснуть. *** Он трезв, и это пугает даже больше обратного, чужим, непривычным - так, словно что-то действительно изменилось. - Ненавижу декабрь, - произносит он, глухо и низко, и выпускает изо рта дым. Он кажется спокойным, почти расслабленным - только дрожат пальцы на сигарете, одной из многих выкуренных сигарет, заполняющих пепельницу, только пол усеян осколками стаканов и чашек, перевернуты тостер и банки с крупами, и бутылка водки раскрыта и полна. Она рассматривает разгром на кухне молчаливо, не встречаясь с ним глазами, и он снова шумно затягивается и добавляет: - Всегда что-нибудь происходит в декабре. Она обходит осколки, ставит чайник и выискивает целую кружку на полке - вспоминая все то, что могла бы рассказать заботливому супругу о прошедшем дне. Кружка находится - маленькая, её любимая, с тонкими стенками, и она улыбается, опуская в неё пакетик чая - конечно, он её пощадил. Чай безвкусный, день прошел совершенно обычно, и она отпивает слишком горячую жидкость, морщится и говорит. - Это потому, что он твой брат. - Нет, - отвечает он, цокая языком, раздраженно, качает головой, снова цокает, и в этом больше, чем можно объяснить. - Да. Она вздыхает, подходит к нему, запуская руки в взъерошенные волосы, и он прижимается к её боку, закрывая глаза. С ней он всегда плачет в тишине.