АК драбблы

Он сидит на подоконнике лестничного пролета - как подросток, привалившись спиной к стене, и провода наушников спускаются к зажатому в руках телефону. Сигарета дымит в губах, открыта форточка, и, кажется, сейчас выскочит соседка из шестьдесят пятой и кухонным полотенцем сгонит его, матеря - но это уже не тот дом, не те соседи и не то место, которое было особенным хоть для кого-то из них двоих. Самое близкое к тому, что им было - иллюзией, и мама всё ещё ниже на несколько лестничных пролетов, на той же улице стоят знакомые стены университета, а если отъехать от города всего на несколько десятков километров, тебя обступят ели, небо и грязь. Он находит его там - как если бы даже иллюзии всё ещё были одинаковыми для них двоих; берет один из наушников, не спрашивая, слушает - и слышит свой голос. Никто не выбегает из шестьдесят пятой. - Это было давно, - говорит он, сжимает губы, и пластик отравой лежит в его руках. Он знает песню - конечно, знает, зудом, когда-то отзывавшимся на губах. Теперь эти строчки не значат ничего, ничем не щекочат ребра, и он видит его иначе - с горечью, задерживая взгляд на губах. На них обоих прибавилось седых волос и морщин, на сердце шрамов, и он не спорит - как он может спорить с тем, кто говорит за свои слова, но забирает наушник из его рук бережно и не выключает песню. Она идет по кругу, убаюкивая, обещая, и не первая сигарета догорает в его пальцах. Он докуривает одной затяжкой, выдыхает дым и отправляет окурок ко многим таким же в железной банке - как еще делают здесь. Будь они подростками, он бы казался ему невероятно крутым. - Это было давно, - эхом соглашается он и закрывает глаза. Спорить не о чем, не о чем драться и нечего даже делить - разорванной в клочья шкурой, но почему-то он не уходит, и не чувствует ни злости, ни смеха. Он смотрит на него - снова и снова, разглядывая, словно пытаясь разгадать, и - проклятьем, песней сирен - им нельзя слишком долго смотреть друг на друга. Песня тихо растекается от наушников, заполняя лестничную клетку - не различимая, если не знать, и он может чувствовать в воздухе вкус её и её запах. Он сглатывает - раздраженно, досадливо, и спрашивает - прямо - как если бы не он сам - другой знал ответ, другой мог отвечать за его слова и за его сердце. Он спрашивает: - Прошло?  *** Экран телефона вспыхивает в темноте спальни, и он берет его сразу - но не сразу читает, выдерживая паузу там, где должен был перестать ждать; пытаясь сгруппироваться для удара, бессмысленной попыткой - как можно пытаться найти убежище в центре Хиросимы. Он бьет его фразой, которую ни один из них не имеет права произносить - безоговорочной капитуляцией и безоговорочной победой одновременно. Фразой, которая значит всё.  "Нихуя я без тебя не могу".