АК драбблы

Он трезвый и злой, хотя всё чаще бывает пьяный, и поцелуи его похожи на укусы, а губы - на раны, мягкие и краснеющие и злые. - Я сам не знаю, чего я хочу, - говорит он, и, может, правда верит в то, что произносит, а, может, они оба знают о его лжи. - Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. Вот чего ты хочешь.  Он закрывает глаза - медленно, мучинически, выгибаясь всем телом - без ответа и лучшим ответом, подставляясь под движения ладоней; и в голосе его и издевка, и скука, и что-то большее - что-то, на что, как на солнце, нельзя смотреть прямо, если не хочешь ослепнуть. - Что жене своей скажешь?  - Скажу, что был с братом. Правду скажу.  Рука дергается мгновенно - знакомой игрой, готовая для удара - знакомой настолько, что он легко перехватывает её, выворачивая и заставляя выгнуться сильнее. Ладонь сжимает запястье - крепко, не как девчонку, и, наклоняясь, он кусает его всерьёз - долго, оставляя глубокие следы зубов на коже предплечья. Больно - и усмешка коверкает губы, не оставляя места для нежности. Он скалится, выплевывая слова - зло, откровенно, и это то солнце, которое сожжет тебя до костей. - Да ты сам этого хочешь.  - Да. Я хочу.  *** - Иногда я до сих пор не верю, что это может произойти, - говорит он, и смеется, и его голос низкий, а глаза красные и сухие. - Я знаю, - он отвечает. Поцелуй его мягкий, обманчиво вкрадчивый - как если бы между ними еще оставалось место для ласки; так близко, что даже воздуху не нашлось бы места между их тел. - Давай, малыш, - говорит он, и в обращении сквозит издевка, вина и голод, как всё самое страшное становящийся с годами только страшней. Он отпихивает его плечом - возмущённо, как всегда раньше, но уже улыбается, и глаза его сияют иначе и так же - криком, жаждой и страхом, как если бы ничто никогда не могло между ними измениться насовсем. В борьбе его побеждают легко - как всегда побеждают те, с кем не идёт борьбы; и, побеждая, он делает с ним то, что никогда не должно было произойти. Делает руками, словами, дыханием и самой близостью, заставляя гореть - тем же восторженным светом, тем же нервозным отчаянием, которое успело погаснуть, убаюканное теплом рук, теми углями, которые тлеют в самом сердце костра - чтобы вновь разгореться. Отчаянье, которое раз уже успело свести его с ума. Он кричит - кричит ломко, упоенно, судорожно и счастливо, голосом говоря больше, чем то, что он мог бы сказать. Кричит, и плачет, и воет, и снова кричит - всем тем, что агонией извергает сердце, минуя любой другой орган чувств. Он должен зажать его рот, возвращая подобие приличия звукам, заглушая, оставляя хоть шанс для недосказанности, шанс не понять, что они делают за тонкой преградой дверей, Должен - но не зажимает. *** Двери прикрыты достаточно плотно, чтобы скрыть говорящих, не давая разобрать разговор, но недостаточно для того, чтобы скрыть речь совсем, и слышны голоса - приглушенные, но звенящие, напряжением заполняющие воздух. Слышен спор - но нет криков, и лишь один голос то и дело срывается, повышаясь - чтобы тут же снова начать говорить ровней, возвращая напускное спокойствие. Можно разобрать только обрывки фраз, полной бессмыслицей лишая разговор подобия разумности, и, кажется, он говорит: "прекрати истерику" - хлестко, как удар, и тут же говорит: "ну сам подумай, ну как иначе" - упрашивая и убеждая, одним из многих правильных доводов, которые перестали иметь значение потому что никогда не имели. Он говорит долго, умело, меняя интонации от насмешливо-угрожающих до льстиво-просящих, и голос его вьется вокруг коротких односложных ответов, и в голосе есть забота, и есть искренность, и есть нежность, и есть всё, что только можно было бы пожелать, но сложно разобрать, и только ответ слышен отчетливо - странный, неблагодарный, глухой и злой. Ответ бьет его, наотмашь выплевывая слова.  - Я не буду твоим братом.