Предновогодний антифлафф

— Так, у меня какое-то жуткое дежавю, и я к нему категорически не готов, — бормочет Тэхён, отскочив от дверного глазка и застыв у двери в полной растерянности. — Что там? — Чимин хмурится, пытается высмотреть, кто там, за дверью, и решительно распахивает ее прежде, чем Тэхён успевает его остановить. И тоже застывает на месте.       Потому что за дверью стоит кто-то в костюме Минни Маус и бессовестно ржет. — Сюрприз! — орет Мышь голосом Хосока и вваливается в квартиру без приглашения. — С Рождеством! — Мы ненадолго, — поясняет Юнги и как-то слишком уж учтиво и церемонно (особенно после событий прошлой ночи) кивает Чимину. — Нам нужно найти документы Намджуна, телефон и особенно квитанцию от этого костюма, а то нам залог не вернут. — А где… сам Намджун?       Тэхёну дается этот вопрос нелегко, особенно в присутствии жизнерадостного Хосока, крутящегося перед зеркалом в костюме диснеевского героя. Потому что костюм… ну, памятный сильно, что ли… — А Намджун в аэропорту… — поясняет Юнги. — Улетает в Бразилию?       Наверное, зря Тэхён задает и этот вопрос тоже, в конце концов, какое ему дело, правда? — Куда он улетит без паспорта-то? — Юнги смеется. — Сокджин говорит, что едут сюда. Будут скоро. — Я не могу найти его телефон! — кричит Чимин из комнаты. — Документы нашел, а телефон — нет. — А чек? Квитанцию нашел? — Юнги оттаскивает Хосока от зеркала и устремляется в комнату на помощь Чимину-следопыту. — Под кроватью посмотрел?       Хосок уныло стягивает с себя костюм, укладывает на диван, аккуратно расправляя складки. — Я Ханне с утра позвонил, — заявляет он, оборачиваясь.       Тэхён вспоминает, что так и не записал виноватую речь, и хватает телефон. — И что Ханна? — Трубку бросила, — и улыбка у Хосока такая счастливая, что ею можно бенгальские огни зажигать. — А чего лыбишься тогда? — Тэхён и сам не сдерживается и улыбается. — Чего счастливый такой? — Ну… — и тут Хосок как-то смущается и мнется, — Хоть полицию не вызвала — и слава богу. А еще… Она сказала: «А… это ты?». И только потом бросила трубку. Значит, узнала меня, вспомнила… Это хороший знак, правда ведь?       Из-под кровати все еще торчат оттопыренные задницы следопытов, и Тэхён присаживается на диван рядом с Хосоком. — Мне Намджун рассказывал про тебя, — вдруг говорит Хосок очень серьезно и как-то… понимающе. — Я как тебя увидел, сразу понял, что это ты. — И что рассказывал?       Тэхён чувствует, что краснеет и бледнеет одновременно. — Ну… про родинки твои рассказывал. Я тебя по родинкам и узнал. И еще много… чего… Ты ему снился… снишься… часто…       И вот звонку в дверь в этот момент Тэхён уже почему-то не удивляется.       И не удивился бы даже, если бы за дверью в этот момент появился еще кто-нибудь в костюме Минни Маус.       Но за дверью Намджун. И за дверью Сокджин.       И Тэхён просто молча впускает их в квартиру. — Тэхённи… — начинает Намджун и умолкает.       И Тэхён тоже молчит, только посматривает исподлобья то на него, то на Сокджина, у которого на лице выражение мрачное, но какое-то… спокойное, что ли? — Так, ладно, — Сокджин решительно проходит в комнату. — Эй, вы! А ну-ка выметаемся все из квартиры! — Зачем? — вскакивает Хосок. — Почему это, хён? — выныривают из-под кровати две ужасно красные физиономии. — Тут людям поговорить надо, — Сокджин хватает за шиворот Хосока, а остальным кивает на выход.       И через минуту квартира пустеет.       И повисает молчание.       Тяжелое.       Но какое-то ватное, словно Вселенная по какой-то, ей одной известной, причине вдруг остановила весь этот хаос последних суток, чтобы… ну, может, просто дать им еще один шанс?       Но чуда, конечно, опять не происходит. — Если честно, я не знаю, что сказать… — вздыхает Намджун, прислоняясь к двери гардероба, — Понимаю, что сказать что-то надо, но…       Тэхён кивает.       Потому что чувствует то же самое.       Потому что все, что он мог сказать, он сказал когда-то тогда, в жизни, которая кажется уже бывшей, прошлой, и все эти годы очень хотелось убедить себя, что все это уже не важно, и все изменилось. И тот самый разговор, который так и остался незаконченным, и те ответы, которые он так надеялся, но так и не услышал, — все это уже неважно. И он их совсем не ждет. — Знаешь, — Тэхён трет указательным пальцем переносицу (голова болит жутко, и мысли под этой болью плавятся и путаются, и просто хочется, чтобы все это уже, наконец, закончилось, и Тэхён остался уже, наконец, один в своей этой квартире и в своей этой жизни, раз уж, видимо, так и суждено ему — просто остаться одному), — так хочется напридумывать сейчас, что все это — и твое появление на моем пороге, и мои ночные приключения, и вообще вся эта встреча — все это — тоже рождественское чудо, о котором так мечталось. И которое так и не произошло. И так обидно, что на поверку оно оказалось никаким не волшебством, а просто жутким и глупым стечением обстоятельств. Просто случайностью, понимаешь?       Намджун смотрит напряженно, но с каждым словом Тэхёна в его лице меняется что-то неуловимо, летуче, словно разглаживается вместе с морщинами на лбу какая-то затаенная надежда. — Я много раз представлял себе, как мог бы закончиться тот наш разговор, если бы он все-таки закончился. Не пришел бы Сокджин, не увел бы тебя за руку, и ты бы выслушал меня до конца и что-то мне ответил. Я представлял себе разные итоги, разные варианты: что бы ты мог мне ответить? Как бы себя повел? Может, посмеялся бы и оттолкнул — такой исход я тоже себе представлял. И, наверное, с годами я подготовил себя и к этому. А может, ты сказал бы в ответ, что чувствуешь то же самое. И, может, обнял бы меня. И даже поцеловал. И я был бы самым счастливым мальчиком на планете.       У Тэхёна дыхание перехватывает, и говорить становится совсем трудно, но он чувствует, что договорить надо. Именно сейчас и здесь.       Намджун ничего не отвечает. Он открывает рот, потом передумывает и еще плотнее сжимает губы. — Но в каждом из этих вариантов, — продолжает Тэхён тише, с трудом выталкивая слова, — в каждом все равно в конце появляется Ким Сокджин. И уводит тебя за руку. Каждый гребанный раз этот разговор все равно остается незаконченным. Понимаешь, Намджун?       Намджун все еще стоит там же, у двери гардероба, и его затылок отражается в зеркальной двери. И Тэхёну кажется и Намджун, и его отражение в двери, и вся эта ситуация такой правильной и знакомой, что слова, которые он уже готов произнести, на секунду замирают на языке. Но потом он вздыхает. Глубоко, решительно. И продолжает уже строго и жестко, насколько может: — Так что, пожалуй, я предпочту оставить тот наш разговор незаконченным. Давай, не будем продолжать, ладно? Просто оставим ту историю зависшей в нашем с тобой когда-то общем пространстве. Пусть рождественское чудо, то самое, наше, одно на двоих, так и не произойдет. Так ведь жить легче, если честно. Жить и знать, что надеяться не на что. Легче. Чем жить и все время бояться, что снова появится Ким Сокджин… — … и ты не хотел бы узнать, что я собирался сказать тебе тогда в ответ? Не хочешь это услышать? — перебивает его Намджун. — Нет.       Тэхён мотает головой, убеждая больше сам себя, и вдруг чувствует, как предательски намокают глаза, словно вся та обида, которая годами, замерев где-то под сердцем, таилась и тлела, нашла наконец-то выход и вот-вот прольется через ресницы. — Я думаю, что раз ты тогда так просто ушел, дал себя увести и не вернулся, раз ты не вернулся и все эти годы, прошедшие с того дня, и не сказал, значит, наверное, это не так уж и важно, — говорит он, и голос предательски дрожит. — Я ведь долго ждал. Так долго ждал. И тогда, в том темном коридоре школы ждал, пока не стихли последние звуки той дурацкой школьной рождественской вечеринки. И потом. Каждый год, каждый предрождественский вечер я ждал, даже убеждая себя, что ждать больше нечего. Я долго ждал. А теперь уже не жду. Уходи.       Намджун поднимает глаза и тяжело и напряженно сглатывает.       А потом разворачивается и молча уходит, тихо закрывая за собой дверь.       И Тэхён стоит посреди комнаты, долгожданно опустевшей и ставшей одинокой и тихой, и чувствует, как по щеке катится горячая и такая больная слеза, что от нее, кажется, на коже остается обожженная полоса. И когда на воротнике его домашней толстовки начинает расползаться мокрое пятно, дверь снова открывается. — Я все-таки хочу закончить этот разговор, — говорит Намджун, проходит в комнату стремительно и заключает в горячие ладони мокрое тэхеново лицо, — я все-таки хочу, чтобы ты знал, чем я собирался тогда ответить на твои слова.       Губы у Намджуна сухие и колючие, жесткие, а дыхание обжигает напористо и горячо. Но все равно Тэхёну кажется, что этот поцелуй, который он ждал и представлял так много раз, как раз таким и должен был быть. И таким сейчас и происходит.       И Тэхён думает, что не стоило бы на него отвечать, ведь должны же быть какие-то пределы у боли, но отвечает с такой готовностью, будто собирает по этим коротким горячим выдохам последние и самые ценные мгновения своего собственного рождественского недочуда.       И потом Намджун снова уходит.       И больше не возвращается.